Как для кого, а для меня почему-то эпоха связана не только с датами событий, но и со словами. По-моему, каждая эпоха рождает новые слова. Возьмите двадцатые годы. На них пришлась моя юность, и в память врезались — «ликбез», «кооперация», «Волховстрой». Но кроме этих и множества других слов, овеянных романтикой, было ещё одно, решительно повлиявшее на мою судьбу — «субинспектор».

Титул субинспектора в ту пору носили работники уголовного розыска, занимавшие положение между агентом и инспектором, чином, с моей тогдашней точки зрения, недосягаемо большим, почти сказочным. Об агентах печатные органы той поры — «Крестьянская газета», «Беднота», а особенно «Вечерка» — писали часто; о субинспекторах — реже, но всё в связи с сенсационными делами о поимке убийц и брачных аферистов; об инспекторах газеты не давали почти ни строчки, их деятельность была скрыта от глаз публики дымкой таинственности.

Заметки на четвертой полосе я прочитывал от заголовка до подписи, а прочтя, вырезал и складывал в папку. Папка со временем раздулась, её бока разбухли, как при водянке.

Субинспектор! Для меня это звучало, как академик. Строчки газетного петита будили воображение: «…но субинспектор не растерялся. Ловким приемом джиу-джитсу он выбил из рук налетчика многозарядный кольт…»

Кольт, бандит, джиу-джитсу, томагавк, индеец-сиу, бросание лассо. Фенимор Купер моего детства с его Соколиным Глазом и Кожаным Чулком. Стерлись в памяти образы скваттеров и следопытов; их место прочно занял новый герой — субинспектор.

Надо ли говорить, что я мечтал стать им?

Мне было семнадцать лет. Малый я был рослый, длиннорукий и выглядел, как мне представлялось, достаточно браво в рыночного происхождения гимнастерке и солдатских брюках, заправленных в голубые австрийские обмотки.

В таком виде и возник я перед взором коменданта МУРа, помещавшегося в те годы не на Петровке, 38, а во дворе двухэтажного жёлтенького дома в Большом Гнездниковском.

Выслушал меня комендант, повертел в прокуренных пальцах картонную мою книжечку члена РКСМ, спросил, состою ли я на бирже труда, но к начальнику МУРа товарищу Вулю не пропустил.

— Занят, — говорит. — И вообще, — говорит, — топай, гражданин, к маме. Какой из тебя агент? Соплёй перешибут. С такими данными тебе лучше учиться на приват-доцента, чем налётчиков искать.

Ушел я и, помнится, всю дорогу не мог успокоиться. И всё бы ничего, но задело за живое меня вот это — «приват-доцент». Сам не знаю почему.

А пять с половиной лет спустя я вновь перешагнул порог Московского уголовного розыска, и вновь, как и в первый раз, кровь прилила у меня к вискам и осеклось дыхание.

Усатый милиционер в черной шинели и высокой шапке из поддельного барана проверил мои документы, посторонился и пропустил в святая святых сыщицкого дела. Не мог он меня задержать, этот милиционер, как когда-то комендант, и завернуть от ворот, ибо в документе моём черным по розовому с защитной «сеткой» было выведено каллиграфическим почерком: «Предъявитель сего т. Оленин Сергей Александрович является народным следователем прокуратуры Хамовнического района, что подписью и приложением печати удостоверяется». И шёл я не наниматься в сыщики, а по сугубо служебному делу к субинспектору МУРа товарищу Комарову.

Сознаюсь: с трепетом шёл.

За четыре года учебы в Правовом институте имени Стучки я, под влиянием кое-кого из преподавателей, стал не то чтобы презирать сыщиков, но начал думать о них свысока. Агенты — и даже инспектора! — о которых мне приходилось слышать и о действиях которых говорилось в институтских пособиях, действовали порой топорно и приносили подчас вред, а не пользу. Пособия утверждали, что лишь титанические усилия следователей приводили наконец к разгадке тайн, усложненных ляпами сотрудников уголовного розыска, не особо подкованных с точки зрения криминалистики.

О слабой юридической подготовке агентов особенно любил напоминать профессор Корионов, в прошлом присяжный поверенный. Маленький, в очках без оправы, он носил туфли на высоком дамском каблучке и, говоря, имел привычку подниматься на цыпочки и ритмично поводить перед носом указательным пальцем. Наверное, ему казалось, что так получается внушительнее, а Корионов очень хотел быть внушительным.

— Коллеги, — взывал он к нам. — Криминалистика — антагонист дилетантов. «Корпус деликти»[1] доказывается уликами, и ими одними. А так называемые сыщики потрясают профессиональной несостоятельностью. Ещё со времён Путилина их удел — личный сыск, но не следственные действия. Личный сыск, коллеги, не более!..

Корионов недолго подвизался в институте. Он ушел не то в нотариат, не то в арбитраж, и следы его испарились.

Следы испарились, а проповеди — нет.

Что такое «труп в чемодане»?

Этим термином криминалисты обозначают расчленённый труп. И совсем необязательно он должен быть именно в чемодане. Или, скажем, в саквояже. «Мой», например, был в джутовом мешке без клейм, пятен и особых примет.

Докладываю прокурору.

— Бедновато, — говорит. — Не данные, а прямо колобок из сказочки — по амбару метен, по сусекам скребён. Колобок с ноготок… Вот что, спрячем-ка бумаги, а вы мне это дело изложите своими словами.

— Слушаюсь, — говорю. — Значит, так… Вчера, то есть двадцать седьмого февраля, утром, часов около шести, из прудика, что в конце улицы Восстания, неизвестные — двое — выловили мешок. Не развязывая его, они позвали милиционера с поста у аптеки, а пока тот звонил в отделение, ушли.

— Дальше!

— Дальше, — говорю, — в отделении мешок развязали и нашли в нём часть туловища без головы, рук и ног. И ещё нашли металлическое кольцо неизвестного назначения. Для тяжести, видимо, положено… А больше ничего не нашли.

— Дальше!

— Всё, — говорю.

Пока я излагал скудные эти данные, прокурор сидел с закрытыми глазами, а когда я кончил, открыл он глаза, покашлял и встал.

— А что судебный медик? — спрашивает.

— Прислал заключение. Зачитать?.. Вот: «Найденная часть туловища принадлежит мужчине в возрасте тридцати — сорока лет, роста от ста семидесяти до ста восьмидесяти двух сантиметров. Смерть наступила три — шесть недель назад. В течение этого срока труп находился в воде. Расчленение произведено посмертно с помощью острого или пилящего орудия… со знанием анатомии».

— Острого или пилящего?

Походил прокурор из угла в угол, усмехнулся.

— Да, — говорит. — Всё установлено. С точностью плюс — минус бесконечность… Сто семьдесят — сто восемьдесят два. Спрашивается: какого же покойный был роста — среднего или весьма крупного?.. И возраст — тоже… А время пребывания в воде?! Ну, что прикажете делать?

— Искать, — говорю.

Остановился прокурор. Сел. Посмотрел на меня.

— Браво! — говорит.

И замолчал.

Долго он молчал, а когда заговорил вновь, то речь повел совсем не о том, чем заняты были мои мысли.

— В девятнадцатом году, — говорит, — был я членом армейского ревтрибунала. И довелось мне судить попа. Сельского батюшку. Взяли его особотдельцы по заявлению одного красноармейца. Забыл его фамилию… А дело было в том, что содержал поп явочную квартиру. Такой притончик для гостей с той стороны. А красноармеец его разоблачил. Случайно, как часто и бывает. Ухаживал он за поповской прислугой… если точнее, то сожительствовал с ней… Да вы не краснейте… Словом, ночью подслушал красноармеец разговор попа с неизвестным мужчиной и — в Особый отдел. Попа взяли, а неизвестный ушел. Не застали особисты его… Допросили попа, записали, что виновным себя не признает, и — дело в трибунал… Ну, а трибунал, он что — ясновидящий? Есть показания красноармейца? Есть! Есть данные, что кое-какие наши секреты белым становятся известны? Имеются!.. И точка! И — приговор. И — шлепнули. Хотя, заметьте, он ни в чём себя виновным не признал, а перед смертью проклял нас и каинами назвал… Вы слушаете?

— Еще бы! — говорю. — Слушаю, конечно.

— Ну, на Каина я, разумеется, чихал, поелику не считал попа безвинно убиенным Авелем, а все же совесть меня по сей день ест… Ночью тот «красноармеец» к белым сбежал. И выяснилось, что был он кадровый офицер, а поп, сельский батюшка, при белых спрятал золотую дароносицу и старинные оклады с икон, а при наших передал их уездному ревкому на покупку хлеба для неимущих… Ясно?

Чего уж яснее. Кроме одного — зачем он мне это рассказал?

Загасил прокурор папиросу, разогнал ладошкой дым и встал.

— Слушайте, — говорит, — Оленин. Случай вам достался нелегкий. Обстоятельно подумайте, голубчик, что к чему. И — действуйте. Начать советую с разговора с Комаровым. Помните такого?

— Нет, — говорю.

— Это, — говорит, — из МУРа, субинспектор. Он же с нами был на вскрытии. Ну худой такой, бровастый. Вспомнили?

Вспомнить-то я вспомнил, но, честно говоря, проку в беседе с Комаровым видел мало. Да и чём он, в сущности, мог мне помочь? Судя по тем нескольким фразам, что бросил он во время вскрытия, ума он был невеликого, а образование имел в масштабе церковноприходского. Но спорить не приходилось.

И я поехал в МУР.

Кабинет Комарова оказался в глубине коридора и окнами смотрел во двор. Солнце, как видно, в эту комнату не заглядывало; была она маленькая, пустоватая и темная.

Когда я вошел, Комаров сидел на диване и занимался делом довольно странным. На коленях у него была постелена газета, поверх которой лежал детский ботинок. В руке субинспектор сжимал загнутое сапожное шило, а по углам рта у него на манер монгольских усов свешивались концы прикушенного зубами пучка дратвы.

— Не помешал? — спрашиваю.

Выплюнул он дратву в ладонь, оглядел меня с ног до головы без особого интереса, вздохнул.

— Помешали, — говорит.

— Я народный следователь…

— Знаю.

Сказал и смотрит на меня не мигая: что, дескать, дальше?

Сатирик я, конечно, не бог весть какой, но тут собрал, сколько мог, сарказма и говорю, подчеркивая каждое слово, что если глубокоуважаемый субинспектор не имеет свободного времени, то я поднимусь к его начальству и там подожду, пока он изволит освободиться от приватного своего занятия и посвятит десяток-другой минут служебному делу.

Пожал Комаров плечами, оторвал от меня взгляд и снова взялся за шило.

— И то, — говорит, — сходите к руководству. А я той порой сыну сапог дострою. Видите, сидит босый…

Тут только я разглядел, что в углу на табурете сидит мальчишка — одна нога в ботинке, другая в чулке. Лет мальчишке на вид что-нибудь около десяти; пальтишко на нем небогатое, застегивается на левую сторону, как у девчонки; под левым же глазом — фонарь зрелого оливкового цвета.

— Вот, — говорит Комаров, — любуйтесь, наследник мой. Ходит во вторую группу и никакого уважения к взрослым. Встань, поросенок, поздоровайся.

Встал он — на одну ногу, босую под себя поджал.

— Здравствуйте, — говорит. — Я — Пека.

— Сергей, — говорю, — по отчеству Александрович, но можно и без отчества.

— Угу, — говорит, — без отчества лучше. Складнее выходит.

Мы знакомимся, а Комаров тем временем орудует шилом. Словно бы и забыл о нас. Пришлось волей-неволей поддерживать светскую беседу.

— Это кто же, — спрашиваю, — тебе блянш подставил?

— Да так…

— Подрался или сам?

— Он проходит уже… А у вас какой револьвер — маузер или наган?

Тут старший Комаров вмешался.

— Забирай, — говорит, — сбою обувку. Одевайся и — брысь гулять. Только без синяков гуляй, слышишь? Не то выпорю.

Пожал Пека плечами — совсем как старший Комаров несколько минут назад; с достоинством забрал ботинок, обулся; постучал подошвой о пол, пробуя крепость. И тут увидел я то, что прежде как-то ускользнуло от внимания, хотя и бросалось в глаза, а именно, что маленький Комаров был точной копией Комарова большого — длиннорукий, худющий, с черными казацкими бровями. Только сын стоял прямо, развернув узкие плечи, а отец — сутулился, и вдобавок правое плечо у него было выше левого.

И ещё одно заметил я: маленькому Комарову страсть как не хочется уходить. Соображает, что без него начнётся самое интересное, вот и тянет время — то каблуком потопает (не отломится ли?), то шнурок пальцем подцепит (не туго?).

Старший Комаров, по-видимому, все Пекины уловки знал наизусть, ибо сделал он вдруг свирепое лицо и говорит ненатурально строго:

— Гуляй во дворе, под окнами, чтобы я видел. И со двора не смей. Слышал?

Моргнул Пека махровыми ресницами. Уныло так.

— Слышал, — говорит. — Мне сейчас идти?

Поглядел я на него, и стало мне грустно. Таким он мне показался несчастным — Пека в холодном своем пальтишке, что захотелось окликнуть его, вернуть, усадить на диван, чаем напоить, что ли. Хоть на улице и февраль, оттепель с крыш слезы льет, весной пахнет, но гулять всё же больше часа невозможно. До костей проберет. А нам с Пекиным отцом — кто знает, сколько часов сидеть? Два, а может, и все четыре. А может, и до ночи. Как сложится…

Поначалу не вышло у нас разговора с Комаровым. Не только что задушевного, простой служебной беседы не получилось.

— Вы о деле знаете? — спрашиваю.

— Чуток, — говорит. — Есть у меня приказ — быть вам в помощь. Чем могу?

Вот тут я и запнулся. Действительно, чем? Ведь если откровенно, то я и не представлял себе, с какого конца подступиться к делу. Ни следов преступник не оставил, ни улик. Мешок без меток, кольцо неизвестного назначения — вот и всё. Хоть бы пуговицу какую забыл в мешке или окурок, всё легче было бы.

Молчит Комаров, и я молчу.

Трудно судить, до чего бы мы с ним домолчались, если б вдруг не вспомнились мне прощальные слова прокурора. Ведь послал он меня к Комарову не руководить и указывать, а посоветоваться. Не зря же послал? А коль так, то нечего мне фасон держать, лучше обо всём начистоту.

Собрался я с духом и выложил Комарову всю свою подноготную. И что следователь я без году неделя, и что дело это — второе в моей жизни.

— Короче, — говорю, — пришел я за помощью. Поможете — спасибо, а нет…

— Тоже спасибо?

— Другого попрошу!

Тут как раз очень кстати зазвонил телефон и прервал наше драматическое объяснение. Назвал Комаров себя, поаллокал в трубку, сказал кому-то «да», потом «нет», потом ещё раз «да» и дал отбой.

— Садитесь, — говорит. — Давайте, Сергей Саныч, мозговать по-умненькому.

— Мозговали, — говорю.

— Лады. И всё-таки давайте порешим, кого искать будем — мужчину или, напротив, женщину — и где поищем.

В институте на теоретических разборах всё выглядело легко и элементарно. Препарированные профессорами учебные «дела» с завидной простотой разделялись на составные части. Кого искать? Того, кому выгодно данное преступление. Где? В том месте, которое будет подсказано самим ходом событий в процессе разработки версий. Как искать? Сочетая следственные действия с поручениями сотрудникам уголовного розыска, которые работают в двух направлениях — оперативном и личного сыска. Чего же проще?

Вспомнил я эти и иные прочие наставления, которые когда-то бойко излагал на экзаменах, и говорю:

— Пожалуй, начинать надо с другого — кто убит.

— Само собой.

— От этого оттолкнемся и перейдем к мотивам.

— А чего не сразу?

— Так у нас же данных нет.

— Почему? — говорит. — Есть данные. Поскольку убили мужчину, я полагаю так — в драке либо из ревности. Можно, конечно, и ограбление поиметь в виду, но не особенно.

— Не понимаю, — говорю.

— А чего особенно понимать? Мешочек помните? Замечательно новый мешок, ему сносу нет. Значит, взяли его из хозяйства. Вещь нужная, в магазине купить — кусается, и уж раз попользовались им для такого дела, то считайте, это потому, что другого в доме не было, и не для того он был спервоначалу назначен. Покупали его под муку, а не под труп… Это ежели с одного конца к делу подойти… А мы и с другого примеримся. Коли труп разрезан, частей разных нет, то само собой, надо понимать, что резали в квартире, а не на улице. Так ведь? Теперь дальше глядите. Поранений на трупе нет. На той части, что мы имеем. Я так понимаю: убили, скорее всего, одним ударом. Может, по голове. Топором. Иначе, если не с одного удара положили, кинулся бы мужик защищаться, и тогда без ран на груди или спине, или ещё где ему не обойтись. А их нет! Уловили?

— Не совсем, — говорю.

— Так это ж как дважды два! Вы так мозгуйте: положим, есть у мужика много денег с собой; ну, позвали его в дом под видом гостя; усадили за стол или на диван, как вот вы сидите, отвлекли чем-нибудь и — бац! — топором по загривку. Похоже?

— Похоже, — говорю.

— Ни черта, простите, не похоже! Я вам вот что скажу: как ни мерь, а с одного удара положить молодого мужика не выйдет. Головная кость у него крепкая. Надо очень уж без ошибки угодить… Так чаще выходит не когда нарочно метишь, а по случайности. Трезвый человек, сколь его ни отвлекай, он опасность всё же учует, в последнюю секунду голову отклонит… Тут и встает вопрос — а не пьяный ли был убитый? Может, его водочкой опоили? Я на этот вопрос отвечаю: нет, не пил он. Не нашел доктор у него спирта во внутренностях. И в крови не нашел… Как теперь прикинем?

— Понимаю, — говорю. — Вы считаете, что раз он был трезв, то убийца не проводил подготовки к преступлению. Ладно, допустим. Тем более что и новый мешок в данном случае как будто к месту оказался.

— К месту. Это точно… Теперь я беру ещё случай. Месть. По сказанным мной соображениям — и он не годится. К нему ведь тоже подготовка нужна. Что же у нас остается? Два положения: из ревности убили — это раз; в драке — это два.

— И только?

— Точно!.. Где, по-вашему, сподручнее лишить жизни — в доме или на улице? Скажем, ночью? А? Улица — пусто там, народу нет, благодать; в доме — соседи рядом, на любой крик сбегутся. Вот и выводите: по какой крайности его всё-таки в комнате убили? По какой такой нужде?.. Я ответственно говорю: по случайности…

Сейчас, много лет спустя, обретя и опыт и — да простится мне смелость! — некоторое знание жизни, я без труда нахожу в теоретических построениях Комарова промахи и изъяны. Но в тот день его логика показалась мне точной и неопровержимо аргументированной. Сидя на жестковатом учрежденческом диване, я внимал с открытыми, как говорится, ушами и единственно, что старался сделать — скрыть распиравший меня восторг. Тем более что закончил Комаров свою тираду самым лестным для меня образом, сказав, что я, как он догадывается, всё это и сам знаю, и он даже жалеет, что зря отнял у меня дорогое время, поскольку версии об убийстве на почве ревности или по неосторожности я, как он опять же догадывается, и хочу ему предложить разрабатывать в качестве основных и важнейших.

— Основных? — говорю. — И важнейших? Что ж, пожалуй.

И киваю — важно, с достоинством.

Закурил Комаров папироску, прищурился.

— Теперь, — говорит, — ещё с одного бочка заедем. Где искать? Тут, Сергей Саныч, я полагаю, вы мне так скажете: далеко искать не надо, через всю Москву с трупом в мешке не топают — риску много. И я с вами совершенно соглашусь. И из вашего резону исходя, замечу, что искать надо в соседних домах, в пределах квартала. Всеми способами, в том числе и по моей специальности, то есть личным сыском и оперативной работой. А с вашей, следственной, стороны есть один прием: опубликовать в газете. Всего, конечно, говорить не стоит, а по малости можно. Вы газетчикам факт дайте, а там они распишут; и пускай их, нам-то с вами немного нужно, чтобы всего одну строчку добавили: просим, мол, кто что знает, обратиться в прокуратуру лично или с письмом. Иногда здорово помогает.

С этой комаровской идеей я согласился не сразу. Не нравилось мне в ней то, что ставила она меня в глупое положение. Выходило, что я с самого начала расписывался в своей беспомощности и, как заблудившийся в лесу, принимался звать: «Ау, люди, спасите, выведите!» Кроме того, я вовсе не был убежден, что прокурор похвалит меня за подобную инициативу. Впрочем, Комаров на сей счёт придерживался иного мнения.

— Почему не похвалит? — спрашивает. — И свободно, что похвалит. Вы к кому обращаться думаете? К классовому врагу, что ли? Нет! Может, к преступному миру? Смешно даже! А с народом говорить — запрета нет. Ленин Владимир Ильич, когда трудно бывало, всегда к народу шёл. Или это вам не пример?

— Почему же, — говорю. — Пример — лучше не надо.

— Ну и лады. Тогда я с «Вечеркой» свяжусь… Да входи ты, не скребись!

Что фраза эта относится не ко мне, понял я, когда дверь пискнула и на пороге возник Комаров-младший с громадным жестяным чайником в руках.

— Уже?

Поставил младший чайник на пол и зашмыгал носом.

— Надоело, — говорит. — Что я, по-твоему, до ночи буду гулять? Вечер ведь уже!

Точно. За разговором прошел целый день. Маленький кабинет наполнился белесой синью, окна почернели.

Неловко я себя почувствовал.

— Извини, — говорю. — Это я твоего отца задержал. Ты, Пека, раздевайся, а я пойду.

— А чего извинять-то?

Сказал, и в голосе — непримиримость. Здорово обиделся.

Взял я шапку, потянулся за шарфом, но встать не успел; придержал меня Комаров-старший за плечо.

— Непорядок, — говорит. — Вдвоем работали, а голодать одни желаете? Не по закону это. Сымайте тулупчик, и милости прошу к столу. Давай стаканы, Пека.

Пека — он сновал по комнате, как маленький бесшумный челнок — вытащил три гранёных стакана, сверток какой-то, и — раз, раз — письменный стол под его руками превратился в стол обеденный. В центре чайник, на салфетке хлеб и колбаса, в блюдечке сахар, в каждом стакане — по ложечке.

— Садитесь, — говорит. — Кипяток-то стынет.

…И опять я не попал домой.

Разморило меня от еды и тепла, и задремал я. А потом и уснул, да так крепко, что почти не почувствовал, как перевел меня Комаров из-за стола на диван, положил и укрыл полушубком.

Разбудили меня голоса.

Сквозь сон не сразу разобрал я — где я и что со мной. А когда понял, то стыдно стало. До того стыдно, что зажмурил глаза что есть сил и притаился.

Молод я был. Ох как молод! И чего стыдился? Что устал на работе, а хорошие, добрые люди уложили спать? Разве ж это позор? Так нет, подсказало мне уязвленное самолюбие, что, дескать, в подобном положении есть что-то унижающее мое достоинство.

Лежу я, значит, с закрытыми глазами и придумываю фразу побойчее, чтобы встать с нею и уйти, соблюдая достоинство.

А из угла шепот:

— Ты мне про брильянты расскажи.

Это младший Комаров.

— Да рассказывал же…

Это старший.

— А ты ещё раз.

— Интересно?

— Спрашиваешь!

— Только потом чтобы сразу спал! Уговор?

— Честное слово под салютом всех вождей!

— Значит, делали мы обыск в Марьиной роще у одной спекулянтки марафетом, кокаином то есть…

Разве тут уснешь? Бриллианты и кокаин… «Но субинспектор не растерялся…» Я совсем притаил дыхание, но уже по иной причине — чтобы не упустить ни слова.

И вот что я услышал в ту ночь.

Прошлым летом, аккурат когда ты к тетке Марье в деревню ездил, всё и случилось. Арестовал Родионов из транспортной бригады жулика одного. Чего он к нему сунулся — и сейчас ума не приложу. Френчик на жулике был чистенький, брюки — торгсинского товара, документы в порядке. Я уж Родионова пытал: почему ты к нему? Нюх, говорит. Носом, говорит, учуял я его нехорошее нутро. Ну, это он так, для красного слова; вернее, что располагал данными, вот и вышел в цвет.

Растрясли мы здесь в МУРе его чемодан, вынули на стол вещи — бельишко, носки и, между прочим, курицу в газете. А чего ищем — и сами не знаем. Может, золото. Может, валюту. Или чего ещё. Родионов нам не говорит. Одно твердит: ищите аккуратнее.

А жулик тут же сидит. И очень протестует. Прокурора требует. А зачем прокурор, если есть ордер на обыск? Втолковали мы это жулику, понятых к двум ещё двух пригласили — для крепости, но только он всё равно сильно беспокоится. У нас, говорит, в дорогой моей Одессе, налетчик и то обходительнее вас. Костюм с тебя снимает и, чтобы не гулял ты, как библейская личность по родному бульвару Фельдмана, выдает тебе смену из утиля — носи, прикрывай мужскую доблесть. А вы, говорит, мне чемодан ломаете, а с кого новый спрашивать — с памятника гражданину Бебелю?

Разобрали мы чемодан на мусор и не нашли ничего. Куда теперь вещи ложить?

— Не ложить, а класть.

— Правильно: класть. Ты, Пека, за словами моими следи; если не так скажу, поправляй… И что за напасть: и книжки читаю, и за собой слежу, а язык — ровно как отдельный: сам по себе неправильно говорит…

— Па…

— Ну чего?

— Не чего, а что… Ты дальше рассказывай.

— И то… Я и думаю: куда обратно будем обмундировку класть? На жулика этого ордер есть — арестовать; следовательно, его в тюрьму препровождать надо; и вещи его должны быть с ним. А вот в чём? И ещё — что с курой делать? Куру в камеру ни за что не разрешат. Думал Родионов, думал, как с нею поступить, и говорит: чтоб тебе, гражданин, сегодня казенным ужином желудок не расстраивать, так и быть, пируй в последний разок, ешь свою куру. Только здесь, при нас. Тот — да нет, сейчас не желаю, позвольте с собой взять. А Родионов порядок соблюдает: или ешь, или опишем как вещественное доказательство. Уговорил. Взялся тот кушать, только кусочек отломил, а из куры сверток на пол — хлоп!

— А в нем юфта?

— Не юфта, а кокаин. Юфта и марафет — это на блатной музыке. Тебе ни к чему. Кокаин там был — двести граммов в порошке. Больших денег стоит… Родионов жулику и говорит: что ж вы, гражданин, замолчали? Сейчас, мол, самая пора языку нагрузку дать. Рассказали бы за родную вам Одессу, за вашу блатную жизнь и за то, где купили этот товар и кому везли…

Суток двое жулик у нас молчал. На третьи заговорил. И дал адресок одной старушки из Марьиной рощи. У неё, говорит, кокаин брал. Старушка эта прежде хазу держала, притон то есть, а теперь от этого дела отошла и перекинулась на наркотик. Большие с него капиталы имеет.

Оформили мы ордер на обыск у бабуси и поехали. Родионов за главного, я за помощника и агентов трое и понятые. Утречком пораньше и поехали.

Хорошо жила бабуся, аккуратно. Домик свой, садик при нём имеется с цветочками для продажи, поросенок кормится. Тихо у неё в садике, благодать. И цветы — гвоздики разные, ромашки, пионы махровые. Мать наша, Пека, такие против других сильно уважала. А при жизни, может, и имела всего два или три цветка. В цене ведь они. Вот когда хоронили её, товарищи складчину сделали и на могилу ей букет… Ты с рук у меня тянешься, голосишь и за цветы хватаешься. Дал я тебе один, ты и рад. Смеешься. То всё ревел, а тут — смеешься, и ничем тебя не остановить. А кончил смеяться и говоришь: пусти, к маме хочу. А матери-то нашей нет… Тебе три годика было. Помнишь? Очень ты смеялся…

— Не помню. Рассказывай.

— Ладно. Вошли мы к старушке в её квартиру. Обрисовали положение и давай полы-стенки стучать. До самой ночи лазили и в подвал, и на чердак, и в поросенкины хоромы. Родионов, вижу, злится; он у нас, знаешь, характеру горячего, обидчивый. Но виду не кажет. А сам старуху лаской уговаривает выдать наркотики и не тянуть из нас жилы. Один черт, ведь найдем… Но бабушка-то посерьезнее жулика одесского вышла. Кремень старуха. Крестится на иконы и молитвы читает, а на нас — ноль внимания. А молитва такая: прошу тебя, господи, за все мои страдания послать на моих обидчиков порчу и чуму, и чтобы в седьмом колене мучились они за мою сегодняшнюю обиду. Короче, честит нас по-всякому, а мы ей запретить не смей. Поскольку церковь у нас от государства отдельная. Хитрющая бабка и зловредная. И законы знает.

К ночи дошли мы до горницы. Пощупали подушки, перины четыре штуки — все пуховые, и в кадке с фикусом баночку вырыли. Кокаин. Но — мало. Чуть больше осьмушки. Не могёт, соображаем, чтобы это и был весь запас. Никак не могёт!

— Не может!

— Э-эх, вот ведь язык… Значит, может, а не могёт? Ладно, запомню. Ты исправляй.

— Да рассказывай же, пап… Как стенку ломали.

— Стенку? Стенку, верно, ломали. Обстукал её я и чую — пустота под обоями. Под сплошными обоями — пустота, значит. Родионов к бабусе: что у вас там? А бабуся сама потерялась, глазами морг да морг. И молитвы позабыла читать. Не знаю, говорит, сама впервые слышу, что там за обоями дыра.

Сняли мы обои. Глядим — фанерка. И её долой. И видим: не хватает в стенке кирпичей, а вместо них стоит себе банка карамели. Круглая, на три фунта.

— Ну?!

— Вот тебе, Пека, и ну. Снял я с неё крышку. Но неловко, повалил банку на пол. А след за ней аккурат и бабуся улеглась. Обеспамятела… А пол — горит весь! Жуть!.. Брильянты, один к одному, как горох… Совсем я потерялся. То ли старуху в самосознание возвращать, то ли камни собирать в банку. Ведь камень, он что — завалится в щель, не заметишь, а государству убыток на сто тысяч…

— На сколько?

— Ну, может, сто не сто, а десять. Да хотя бы на копейку. Не имею права. Такая моя задача: государству всё передать в лучшем виде в рабоче-крестьянский доход.

— А дальше?

— Хорошо, бабуся сама в себя пришла. Села на полу и как завоет! Страшно мне стало. Ты это, говорю, прекрати. Не надо выть. Что было, то сплыло… А она еще хужее. Материт себя и в крест, и в господа своего. А за что? Оказывается, за то, что жила и не знала про миллионы в банке. Не её они были, миллионы.

— А может, её?

— Нет! Точно проверили. Чужие были камушки. Налетчиков трех видных. Крупно нам знакомых по личностям. Квартировали они у старухи в двадцать втором году. На хазе её, значит, отсиживались до лучших времен. А так как умные были, то деньги наличные на камушки перевели. Смекнул?

— Смекнул.

— То-то… Собрали мы, значит, камни, записали их, и повез Родионов старуху в МУР. А меня оставил. Посмотри, говорит, ещё разок повнимательнее. И дворники остались, понятые они были… До утра я по комнате на корточках елозил. Ещё пять штук нашел. Три маленьких — в щели, один покрупнее, а один — больше ногтя — у дворника в кармане. Не стерпел, паразит, украл… Положил я главный камень в кабур, под пистолетное дуло, дворника арестовал, протокол составил и в МУР.

— А дальше?

— Всё, Пека.

— Не всё!

— То есть как это?

— Ты про налетчиков расскажи.

— О них сказ мал. Трое их было. Жили они у старухи, её оберегались и друг дружку опасались, не верили. А бриллианты таскать по притонам за собой боялись — мало ли что? И порешили они дать страшную воровскую клятву, что дружбу поведут до гроба, а опосля сделали в стене дыру и — банку туда. Старуха в этот день цветами торговала и поздно пришла. Аккурат тогда, когда они поверх того места обои новые наклеили и дальше стали ладить. Это, говорят, тебе, старая, от нас сюрприз. Уходим мы, боимся — заметет уголовка. А в благодарность за наше у тебя житье кроме денег починим тебе горницу по первому сорту.

— А потом?

— Оклеили комнату и — крути, Гаврила, бога нет! Наши агенты за ними утром приехали, да опоздали. С концами ушли. Бабке, правда, посулили вернуться, но срока не назвали… Так и не вернулись. Считай, что из-за клятвы. Как поклялись руку друг друга держать до гроба, так и вышло. Один из них ночью двух своих побратимов и прирезал. А сбежать — не пофартило. Угодил, натурально, в Таганку на весь долгий срок.

— А потом?

— Суп с котом! Потом, известно, вышел. Он в суде жалостливую сказку сплел: мол, те двое его в страхе держали, а он, дескать, к честной жизни интерес имел, но двоих ужасно боялся. И зарезал их, получается, из самолучших побуждений. Поверили. Отсидел он своё и выскочил на свободу.

— Попался?

— Как бриллианты нашли, через месяц и его скрутили. Не ушел.

— Кто скрутил-то?

— А тебе что?.. Кто, кто… Я и скрутил…

— А как нашел?

— И всё тебе знать надо! Кто да как. Нашел. Путем личного сыска. Ясно? И больше не спрашивай. Как, что — тебе знать не положено… Лучше спи давай. А то вот Сергея Саныча поднимем. Ему отдыхать надо — завтра у нас день тяжелый… И мне поспать — самая пора.

Через минуту из угла, где расположились Комаровы, понеслось тонкое согласное сопение. А я не мог уснуть. Да уже и не по времени было спать. За окном бледное занималось утро. Шёл мокрый, тяжелый снег.

Москва тех лет была, разумеется, поменьше нынешней. Не только Песчаных улиц, к примеру, но и стадиона «Динамо» не существовало даже в проекте, и в Петровский парк ходили гулять, как на дальнюю окраину. Смоленский бульвар тогда был бульваром не только по названию — за низенькой чугунной оградой росли могучие деревья, по дорожкам бегали дети, крутилась карусель с разноцветными конями из папье-маше. Ещё сновали по Триумфальной — нынешней площади Маяковского — трамваи; в Проточном переулке по боковым флигелям и деревянным развалюхам пряталась от милиции воровская публика; Торгсин менял у населения золото и драгоценности на боны, по которым можно было получить остродефицитные бостон и масло; словом, Москва ещё не была нашей сегодняшней Москвой, однако уже тогда она была городом-гигантом и жило в ней народу поболее миллиона.

Мудрено ли, что откликов на заметку в «Вечерке» получил я немало. Больше, чем хотелось бы. Ибо как ни вздорен был порой сигнал, проверять его приходилось тщательно.

Двое суток возились мы с письмом некоей Зонтиковой, сообщившей, что муж её, Леонид Васильевич, 17 февраля должен был отбыть в командировку на периферию, утром того дня ушел из дому, оставив на столе все документы и билет до Самары, и — будто в воду канул.

Пригласил я Зонтикову в прокуратуру, предъявил ей в числе других фотографию трупа (точнее, того, что было в мешке), влил в нее бог знает сколько валерианки и услышал долгожданные слова:

— Он!

— Точно ли? — говорю.

— Он, — и рыдает.

Ну, всё в ажуре, думаю. Опознание произведено по правилам; фотографий предъявлено пять; все одномасштабные; можно смело докладывать прокурору.

Составил я протокол, накапал Зонтиковой успокоительного и мысленно поздравил себя с удачей.

Комаров тоже меня поздравил, но как-то странно.

— С почином вас, — говорит. — Теперь и до сотни недалеко.

— Какой сотни? — спрашиваю.

— Убитых.

— Вы — что? — говорю. — Каких еще убитых?

Засмеялся он и промолчал.

Поручил я ему отработать связи Зонтикова, знакомства его, привычки и прочие биографические частности, а сам взялся за заявление гражданки Васильевой, утверждавшей, что в конце декабря видела она, как двое мужчин и одна женщина везли на детских саночках мешок с чем-то на вид тяжелым — как раз в сторону пруда.

Допросил я Васильеву и с первых же её слов поставил всю историю под сомнение. Уж больно концы с концами не сошлись, хотя и клялась заявительница, что мешок был весь в крови.

— Мешок, — говорю, — какого цвета был?

— Светлый, — говорит.

— Может быть, желтый?

— Вот-вот, в самую точку вы сказали, желтый…

— Не путаете? — говорю. — Сдается мне, что он по цвету ближе к серому.

— Дайте-ка, — говорит, — подумать. Ну конечно, он и был желтый такой, знаете, но с серостью в цвете. Серый он, значит, был.

Поскольку я знал, что мешок был не серый и не желтый, а коричневый, то слушать Васильеву до конца заставили меня лишь врожденное добродушие и профессиональная неопытность.

Так и пролетели даром полдня.

Выпроводил я наконец Васильеву и собрался было и сам уходить, ибо ещё не обедал, но не успел. Комаров мне помешал. Явился без предупреждения и не один, а с гражданином в роговых очках заграничного происхождения.

— Мы на секундочку, — говорит. — Привел я к вам, Сергей Саныч, для знакомства покойника.

— Устал я, — говорю, — не до шуток мне. Вы по делу, Андрей Иванович?

— По делу, по делу. Это вот — умерший семнадцатого февраля Леонид Васильевич Зонтиков, чей труп оплакивает его супруга. Очень чувствительная женщина. Переживает. Вы бы, Леонид Васильевич, хоть бы упредили её, когда умирали.

Побагровел гражданин.

— Безобразие! — говорит. — Насколько я понял, вы — следователь? Я попрошу оградить меня от пошлых намеков вашего сотрудника.

— Успокойтесь, — говорю. — Во-первых, товарищ Комаров не мой сотрудник, а субинспектор уголовного розыска. А во-вторых, кто вы такой?

— Инженер Зонтиков Леонид Васильевич. Между прочим, состою в ячейке как сочувствующий партии. Ещё что вас интересует?

— Только одно: где вы были все эти дни?

Тут Комаров вмешался.

— Позвольте, — говорит, — я объясню.

— Ну?

— Они жили у своей любовницы, гражданки по имени Ариадна Ударная, она же по паспорту Мотря Хвощ.

— По паспорту?

— Ну да. Ариадной Ударной она только последний год прозываться стала. А так была Хвощ Мотрей, девятьсот первого года рождения, из середнячек, проживает по Дурновскому, четыре, работает…

Теперь Зонтиков побелел.

— Слушайте, — говорит, — не ломайте комедию. Я не желаю, чтобы вы вмешивались в мою интимную жизнь! Кто вам дал право смеяться над моей женой?

— Это какой же? — говорю.

— Ариадной Леонтьевной!.. Вы посмели назвать её любовницей, вы своими грязными пальцами измарали всё — любовь, верность, душевную чистоту женщины. Я подам на вас жалобу.

— Ваше право, — говорю. — Но что-то я не улавливаю: Ариадна Ударная — ваша жена, а гражданка Зонтикова кто?

— Бывшая гражданка Зонтикова. Я с ней развелся.

— Когда?

— Позвольте… семнадцатого… нет, восемнадцатого февраля. За день до ухода. Официально. Через загс. Подал заявление, и меня развели. А если она этого не знает, то тут, простите, не я виноват, а скорее вы. Не вы лично, но вы как юрист. Вы же, юристы, сами составили закон, по которому брак прекращается в случае наличия заявления одного из супругов о невозможности продолжать семейную жизнь. Покажите мне — где в законе сказано, что я должен ставить свою бывшую жену в известность о намерениях или свершившемся факте? Нет такого пункта!

Увы, он был прав, этот инженер из «сочувствующих». По тогдашнему закону загс при наличии заявления обязан был расторгнуть брак — и точка. Впрочем, личные взаимоотношения инженера Зонтикова, Ариадны Ударной и бывшей Зонтиковой интереса для прокуратуры не представляли. Поэтому я, не тратя времени, выпроводил молодожена, искренне надеясь при этом, что и в ячейке, где он числится, поступят с ним аналогичным образом.

В кипе сообщений, доставленных почтой на моё имя, было одно, которым я, по существу, не занимался, поручив его проверку Комарову. Оно пришло в общем потоке и после сортировки попало в серую папку, выклянченную мною у секретарши специально для «сомнительных» писем. От прочих моих папок со стандартной надписью «Дело №…», не имевших створок и тесемок, серая выгодно отличалась их наличием и неправдоподобной своей величиной. Она была чуть не вдвое длиннее, шире и толще обычной, и секретарша ею крайне дорожила. Кроме того, вместо стандартного «Дело…» на верхней корке красовалось гордое: «Министерство двора. Личная Его Величества канцелярия» — по упраздненной орфографии, с ятем и прочими старорежимными аксессуарами. Каким порывом революционной бури забросило эту папку из дооктябрьского Зимнего дворца в наше учреждение, осуществлявшее диктатуру пролетариата, было загадкой. Секретарша хранила в ней сводки и диаграммы состояния преступности в районе.

Увидев меня впервые на докладе с этой папкой, прокурор хихикнул, осведомился, не состоял ли я до февраля членом «Союза Михаила-архангела», и заодно посоветовал впредь все бумаги, хранящиеся в папке, открывать словами «Его высокоблагородию господину прокурору», дабы не нарушать единства стиля.

— Смейтесь, — говорю. — Эту похабщину на обложке я, конечно, заклею; а вообще папочка мне нравится — вместительная и с тесемками.

— Ну раз с тесемками!

Однако он сразу перестал шутить, едва я вывалил на стол груду писем. Крякнул. И поскучнел.

— Изрядно, — говорит.

— Чего уж изряднее, — говорю.

— Все прочли?

— По нескольку раз.

Поделился я с прокурором всем, что сам знал, и жду — что посоветует. Добрую половину писем он сразу же в сторону отложил; на какой-то части разрисовал поля и текст синими карандашными черточками и птичками, а три — в том числе письмо Зонтикова и Васильевой — украсил автографом: «В архив».

— Что ж, — говорит. — Вот эти, с пометками, если не возражаете, оставлю себе, чтобы вас разгрузить; а эти передайте Комарову, пусть копает по своей линии. У вас с ним как, есть контакт?

— Есть, — говорю.

— Очень рад. В нашем деле без контакта с уголовным розыском — невозможно. Теорией сыщики наши, конечно, владеют слабовато, но зато практика у них… Возьмите того же Комарова. Ведь он в своей области — звезда. Постарайтесь профессиональные навыки у него перенять. Творчески, конечно.

Письмо, придавшее делу о «трупе в чемодане» иной ход, покоилось в моей серой папке, пока не подошел черед. Написал его рабочий Милехин, и речь в нем шла о Чернышеве Викторе Семеновиче, 1900 года рождения, слесаре железнодорожного депо, ушедшем 19 декабря из общежития и больше в нем не появлявшемся.

Милехин в письме своем указывал приметы пропавшего, и они-то и заставили меня не торопиться с проверкой. По словам Милехина, был Чернышев блондином, носил на левом верхнем резце стальную коронку и очень стеснялся своего роста — 158 сантиметров, почти карлик. Малый рост, однако, не мешал ему. Расторгнув брак и оставив жену с ребенком, он завел себе даму сердца по имени Люся и, кроме того, встречался с какой-то Зосей, машинисткой канцелярии Хамовнической больницы.

Сопоставил я данные эти с некоторыми данными экспертизы и с чистой совестью передал письмо Комарову для формальной проверки.

— Будет время — посмотрю, — говорит. — Промежду прочим. Лично я полагаю, что пользы не будет никакой — не сходятся приметы. Милехин пишет, что рост Чернышёва 158 сантиметров, а эксперт утверждает, что покойный самое малое вымахал за сто семьдесят.

Взял Комаров письмо.

— Проверю, — говорит. — Хотя, конечно, двенадцать сантиметров разницы в карман не засунешь. Но я, безусловно, проверю; не сомневайтесь, Сергей Саныч.

Поговорили мы с ним ещё малость о делах служебных и личных, и перекинулся разговор на Пеку, который был, как оказалось, Комаровым выпорот за порванные начисто штаны.

— И всё у него горит. Примус какой-то, а не пацан. Так портки отделал, что и портной не соберет. Новые надо. А где я их возьму? Оклад маловат у меня — не разгуляешься. На еду только-только… И ещё, слышишь, Сергей Саныч, стал мой профессор школу прогуливать. В ученые, говорит, не хочу; желаю идти в агенты… Теперь лежит на пузе и со мной — враг злейший.

— Зря вы его, — говорю.

— Зря, конечно. А что делать? Ведь от рук отбивается. Вам, Сергей Саныч, этого, простите, не понять, как вы есть бездетный.

— Да, — говорю.

На этом и закончил разговор, так как время шло к обеду. Комаров идти со мной в столовую отказался, сославшись на недосуг, и мы расстались. И не виделись несколько дней, пока не произошло событие, из-за которого попал я в самое что ни на есть пиковое положение.

Должен сказать, что квартирная моя хозяйка вовсе не пылала ко мне любовью. Больше того, узнав, что я народный следователь, она тихой сапой постаралась выжить меня из комнаты в самые, как говорится, сжатые сроки. Перво-наперво отобрала она у меня ключ от парадного под тем предлогом, что свой потеряла и хочет заказать новый. В результате я ежедневно по получасу и более простаивал на лестничной площадке перед запертой дверью в темноте и холоде. Звонок у нас не работал. Приходилось стучать. Сначала я деликатничал — негромко постукивал костяшками пальцев, потом начинал бить кулаком, а к исходу получаса, выйдя из себя, принимался лягать нижнюю филенку каблуком. На грохот распахивались двери — увы, не мои; соседи со всех сторон выглядывали на площадку, спрашивали, в чём дело, и принимались осуждать меня за учиненный шум.

Съехать мне мешали два соображения. Во-первых, унизительно было чувствовать себя жертвой квартирных склок; а во-вторых, мне попросту негде было ночевать. С неделю-другую, конечно, я мог бы пожить в прокуратуре. А потом куда?

И всё-таки она меня выжила — квартирная моя хозяйка.

Не помню, что она там выкинула из ряда вон выходящее, но, видимо, допекла она меня изрядно, ибо однажды ночью скатался я на улице в положении, которое именуется хуже губернаторского. За то, что было оно хуже, ручаюсь: губернаторы, сколько я знаю, не сидели по ночам на панели верхом на маленьком чемоданчике с пожитками. Губернаторы жили во дворцах.

Родственников у меня в Москве не было. Друзей тоже. Куда идти ночевать?

К счастью, был у меня записан домашний адрес Комарова, и я, после некоторой внутренней борьбы, поехал на Большую Молчановку.

Дверь мне открыл Пека. Обрадовался.

— Вы к нам?

— К вам, — говорю.

— Проходите, я папу разбужу.

— А сам чего не спишь?

— Картошку на утро варю. Вы проходите.

Из квартиры на лестницу тянуло теплом; густо пахло домашними теплыми запахами. Я еле стоял на ногах от усталости. Хотел было повернуться и уйти от соблазна, но не смог…

Так вот и стал я жить у Комаровых; поначалу в качестве временного квартиранта, а потом — полноправным съемщиком десяти метров площади в многонаселенной квартире на последнем этаже, без коммунальных удобств, телефона и с печным голландским отоплением.

Несколько дней прокурор делал вид, что моё существование его не интересует. Новых дел мне не давали, по поводу «трупа в чемодане» не вызывали, словом, был я предоставлен самому себе. Лишь однажды секретарша вручила мне стопку писем из числа тех, что оставил мой начальник себе для проверки. Поперек каждого из них шли красные резолюции: «Не подтверждается. В архив».

Комарова я тоже, можно считать, не видел. Домой он приходил ночью, ещё в коридоре стаскивал сапоги, на цыпочках пробирался к постели и, едва коснувшись головой подушки, мгновенно засыпал прочным сном вконец измотанного человека. По решению своего руководства он и подчиненные ему сотрудники вели какую-то свою таинственную работу по делу о «трупе в чемодане». В чём она заключалась, знал я весьма приблизительно — работники оперативно-секретной части не очень посвящали в свои дела.

Спал Комаров мало и уходил из дому задолго до того, как звонок будильника поднимал меня с бугристого ложа. И каждый раз поутру Пека передавал мне листок бумаги с малоутешительными итогами: «Ничего нового».

Так было и три дня назад, и вчера, и сегодня.

Передал мне Пека очередное послание своего родителя и глядит на меня с сочувствием.

— Плохо? — спрашивает.

— Не блестяще, — говорю.

— Садитесь завтракать, я картошки наварил. Мировая картошка, с салом!

Жили мы с Пекой душа в душу. Паренек он был сметливый и — что ещё важнее — хозяйственный. Скромные наши с Андреем Ивановичем рубли расходовал осмотрительно и вдобавок умел варить, жарить и парить не хуже любой хозяйки.

Очистили мы с ним кастрюлю, пополоскали горло чаем, и поплелся я в прокуратуру в весьма расстроенных чувствах.

Скверное это состояние — чувствовать себя бездельником. Товарищи мои, следователи, минуты свободной не имели. Если не допрашивали, то оформляли документацию или выезжали на место преступления, или же присутствовали при вскрытиях, проводили обыски и выемки — словом, скучать не успевали.

Ещё за несколько кварталов до прокуратуры на меня нападала тоска. Перед глазами начинал маячить письменный стол, на котором, в отличие от столов моих коллег, засыпанных бумагами в папках и без папок, царила пустота. Никогда не думал я, что вещи можно ненавидеть. Да ещё так беспредельно, как ненавидел я обычный учрежденческий стол, крытый зеленым бильярдным сукнецом.

В то знаменательное для меня утро я не дошел до своего стола. Ещё в коридоре перехватила меня секретарша.

— Скорее, — говорит. — Вас к телефону. Комаров в который уже раз звонит. Хорошо ещё, я ваши шаги услыхала — и чего это вы топаете, как слон? — а то сказала бы, что нет вас…

Окончания этой витиеватой фразы я не слышал. Оно потонуло в грохоте моих каблуков. Кажется, я даже оттолкнул секретаршу. Во всяком случае, позже она утверждала, что оттолкнул. И не забывала добавить, что вид у меня был, как у сумасшедшего.

Влетел я таким манером в канцелярию, схватил трубку и ору в неё:

— На проводе!

И слышу в ответ спокойное:

— Доброе утро, Сергей Саныч.

— Доброе, — говорю, — утро.

— Очень заняты?

— Очень, — говорю. — Так занят, что не знаю как временем распорядиться. Убить его, что ли? А у вас как?

— Хочу вас навестить.

— Новости?

— Есть один разговор. Не для телефона.

Какое там — «не для телефона»! Разве мог я, скажите, вытерпеть до приезда Комарова? Нет, конечно.

— Да в чём дело? — кричу. — Хоть намекните, Комаров…

И слышу в ответ далекий такой голос, приглушенный расстоянием и скверным телефонным наушником:

— Женщина одна появилась на примете. Зося, может, помните? Зося, о которой рабочий Милехин писал. Так вот, нашлась она. Фамилия ей Михайловская, и живет она на улице Восстания — как раз возле пруда…

То был период реформ и накопления опыта. Ушли в прошлое буржуазные правовые нормы вместе с судами сословных присяжных и следователями при оных судах. Исчезли пудовые своды законов Российской империи и Уложение о наказаниях с его сотнями казуистических параграфов. Новые книжечки Уголовного и Уголовно-процессуального кодексов в редакции 1926 и 1923 годов определили и правовые положения, и категории преступлений, и карательные санкции. Казалось бы, всё стало ясно. Но… На моей памяти сменилось немало руководств по криминалистике и отдельным следственным актам. Попадались среди них и дельные, но встречались и такие, что впору было хвататься за голову. Один из тогдашних авторитетов всерьез сравнивал следствие с заводским процессом по изготовлению деталей методом поточной штамповки, утверждая, что конечный результат этих двух несовместимых производств — деталей и обвинительного заключения — всё равно что братья-близнецы. Другой весьма почтенный профессор из бывших присяжных поверенных рекомендовал начинать допрос с нанесения «ошеломляющего морального удара», а именно — с заявления, что следствию всё известно и запирательство лишь отягощает положение обвиняемого. Предъявлять при этом какие-либо улики допрашиваемому профессор считал неоправданной роскошью.

В соответствии с рекомендациями профессора я ошеломил Михайловскую «моральным ударом», с самым загадочным видом сообщил, что знаю о ней всё, и предложил подробно, а главное, быстро рассказать мне, почему она убила Чернышева. Для убедительности я всё время заглядывал в одну из нескольких папок с прекращенными, архивными делами. Кроме того, была ещё одна причина, по которой я избегал поднимать глаза — Зося Михайловская была красива, отчаянно красива, той кукольной, неправдоподобной красотой, что встречается на пасхальных открытках и в юношеских снах.

Следователи, как и врачи, с течением времени приобретают иммунитет к таким вещам, как красота или уродство. Существо явления, течение болезни интересуют их куда более, чем чистота линий подбородка или форма носика. Столь же равнодушно относятся они и к слезам, памятуя, что любая болезнь связана с болью, а боль — со слезами. Нужен очень серьезный повод, чтобы криминалист позволил себе воспользоваться правом на негодование, жалость или сочувствие. По большей части он отлично знает, кто сидит перед ним, и остается в рамках корректной сдержанности.

Но когда из глаз Зоси выкатилась первая прозрачная бусинка, а за ней другая, я, по точному китайскому выражению, «потерял лицо». Как сейчас вижу себя со стороны — суетящегося, роняющего на пол архивные бумаженции, со стаканом в одной руке и платком — в другой. Лепеча что-то совсем уж несуразное, я стал поить Зосю водичкой, утирать ей слезы и при этом размазал губную помаду. Помада меня и спасла. Оттолкнула Зося мою руку с платком, достала из сумочки зеркальце и… перестала рыдать.

Пришел и я в себя.

Ну, думаю, взят ты, Сергей, в переплет. Чтоб ему всю жизнь икалось, тому профессору. Как же — ошеломил! Ни одной серьезной улики нет, а разыграл пьесу. «Извольте признаться!..» «Следствие не проведете!..» Кто это говорил? Неужели ты?

И так мне стало стыдно, что я даже глаза закрыл. Сижу с опущенными веками, слушаю Зосино всхлипывание и казню себя. Но не до конца. Ибо слишком ещё свежи были в памяти розыскные материалы, с которыми ознакомил меня Комаров. А они давали пищу для размышлений. И немалую.

Что Чернышев бесследно исчез — не было сомнений. Комаров и его люди проверили все больницы и тому подобные учреждения, побывали у него на работе, убедились, что он не уволился, с жилплощади не выписывался и так далее и тому подобное. Что Михайловская знала Чернышева и до замужества состояла с ним в интимной связи, что эта связь не прекращалась и после свадьбы Зоси с Чеславом Михайловским, тоже сомнений не вызывало. Не требовало особых доказательств и то обстоятельство, что Чеслав Михайловский, узнав каким-то образом о Чернышеве и даже познакомившись с ним, ненавидел любовника жены. А главное, жили Михайловские на улице Восстания, в доме номер семьдесят шесть, буквально в нескольких шагах от пруда, из которого выловили мешок.

Эти и прочие сведения, собранные Комаровым, были доложены мною прокурору, который, похмыкав и почесав карандашом за ухом, осторожно согласился, что да, мол, действительно, обстоятельства неясные и разработать версию Чернышев — Михайловские стоит. При этом он всё же не забыл указать на самое слабое звено в цепи — на содержимое страшного мешка.

— Всё превосходно, — говорит. — Но не вижу ни одного доказательства, что найденный торс — это торс Чернышева. Вот, что вам надо доказывать в первую голову. И вам и Комарову. В общем, думайте…

Единственный надежный свидетель, Милехин, ничего толкового не показал. Вспомнил он, что у Чернышева на левой руке был рубец от ожога, но опознавать тело по фотографии категорически отказался.

— Увольте, — говорит. — Нипочем не узнаю. И ещё нервы у меня…

Вся надежда оставалась на водолазов, вызванных Комаровым. Под предлогом предполагаемой очистки пруда они без малого неделю копались в иле на дне и, как стало мне известно, проклинали всех и вся за эту работенку. Бригадир ежедневно звонил мне по вечерам и мрачным басом перечислял находки — ржавые ведра, кастрюли, какие-то галоши, банки и склянки. Разговаривая с ним, я чувствовал, что голос мой сам по себе принимал подхалимскую интонацию. А водолаз в ответ принимался бубнить свое — дескать, искать сокровище с «Черного принца» в Балаклавской бухте куда интереснее и проще, чем ваши — он так и. подчеркивал: «ваши» — трупы. Кончилось это тем, что однажды он собственной персоной явился в прокуратуру — могучий и громогласный.

— Баста, — говорит, — начальник. И точка. И хватит. И давайте мирно разойдемся, как две белокрылые чайки. Меня ребята за грудки берут: ни тебе толку от спусков, ни зарплаты. Голый оклад без премиальных.

— Подожди, — говорю, — давай разберемся.

— Соловья баснями не кормят!

— Да ты послушай…

— И слушать не хочу!..

Дискутируем мы таким образом и не слышим, как в комнату вошел прокурор.

— В чём дело? — спрашивает. — Вы кто, товарищ?

— А ты кто?

— Прокурор района. Чем вы недовольны?

— Прокурор, значит? Ты-то мне и нужен.

И такое понес мой водолаз, что пенсне на носу у прокурора задрожало, а это, по моим данным, значило, что начальник в гневе.

Однако на водолаза грозный вид прокурора впечатления не произвел. Встал он в картинную позу, раздвинул ноги в клешах и ботинках великанского размера и рубит с плеча: отказываемся, мол, надоело грязное дно месить, пора кончать, и никаких гвоздей.

Смотрю, щеки у прокурора побелели. Снял он пенсне, медленно достал платок, подул на стеклышко, почистил, подул на другое, протер, водрузил пенсне на место и говорит:

— Вот что, моряк. Здесь не частная лавочка, и торговаться с вами я не буду. Завтра приступите к работе в обычное время. Не выйдете — будем судить.

— Не бери на пушку!

— И не собираюсь. Не привык. И я тебя заверяю: анархии не потерплю!

Повернулся и пошел к двери.

Инцидент на этом был, как говорится, исчерпан, но, к сожалению, поиски ничего не давали. Крохотный прудишко надежно укрыл илом остальные части расчлененного трупа. Вопрос — Чернышев или не Чернышев? — оставался открытым.

В таком положении находилось дело в тот момент, когда Михайловская, кончив плакать, осторожно пудрила нос, а я, потупив взор, искал и не находил приём, который взломал бы Зосину оборону.

Как ни крутил я, позиция Михайловской выглядела неуязвимой. Оставалось одно: надеяться, что муж её Чеслав, которого допрашивал прокурор, окажется разговорчивее.

Зосю и Чеслава сотрудники МУРа доставили по нашим повесткам одновременно, но порознь. Чеслава привезли прямо из мастерской, а Зосю перехватили на лестнице, когда она с сумкой шла в магазин. Получилось не очень вежливо, но что поделаешь: в интересах следствия не могли мы вызывать супругов по почте.

Попудрилась Зося; послюнявив палец, пригладила брови и улыбается, словно это не она только что ревела в два ручья.

— Мне можно идти? — спрашивает.

— Пока нельзя, — говорю.

— Но я же ничего не знаю.

— Всё равно нельзя. Посидите в коридоре.

— Зачем?

— Так надо, — говорю.

А сам думаю: как там дела у прокурора?

Обыск.

Я еду на свой первый обыск. Пока с Зосей беседует помощник прокурора, а прокурор допрашивает Чеслава, я должен обыскать комнату Михайловских, подвал и чердак дома номер семьдесят шесть. В кармане у меня мною же выписанное постановление с санкцией прокурора. Другое такое постановление десять минут назад вручено Комарову. Ему поручена слесарная мастерская, где служит Чеслав.

Со мной в рыжем «рено» — сотрудник уголовного розыска, вызванный по телефону, и врач местной больницы, наделенный на неопределенный срок титулом и правами эксперта.

Надо ли говорить, что к дому номер семьдесят шесть прибыл я отнюдь не в парадном расположении духа. Вылезли мы из машины и вместе с сопровождающими лицами — дворником и понятыми — поплелись на самый верхний, четвертый этаж по узкой и плохо освещенной лестнице.

Описывать процедуру обыска комнаты и подвала я не стану. Скажу лишь, что была она долгой, утомительной и небесплодной. Начали мы её при полном блеске солнца, а кончили при свете фонаря «летучая мышь», выданного нам хозяйственным и жадноватым дворником.

К шести часам утра я падал с ног от усталости и едва не пел от торжества. На чердаке, в полуметровом слое шлака, под завалами источенной жуком мебели обнаружились бурки из черной колючей шерсти, покрытые бурыми пятнами, и вся в таких же пятнах железнодорожная шинель, свернутая и перетянутая алюминиевой проволокой.

Забегая вперед скажу, что немного погодя чердак подарил нам ещё одну находку — маленький топорик со следами крови на топорище и обушке.

Топорик этот нашел Пека.

С каким великолепным апломбом предъявлял я Чеславу Михайловскому наши доказательства! Одну за другой выкладывал бесспорные сокрушительные улики — железнодорожную шинель, протокол её опознания Милехиным, бурки, тоже опознанные Милехиным, как принадлежащие Чернышеву, показания соседей, не раз видевших Чеслава и Зосю в обществе убитого, словом, все плоды труда своего, Комарова и прокурора, главным образом — Комарова, который опросил соседей, предъявил Милехину шинель и бурки и в конечном счете разыскал самого Михайловского. Если верить моим институтским наставникам, подозреваемый должен был растеряться, сбиться с тона, возможно — зарыдать и после этого признаться во всём и умолять о снисхождении. Приступая к допросу и предвидя конец, я заранее жалел Михайловского, который ничего не подозревал и спокойненько курил папиросу, предложенную мной в соответствии с классическими образцами. За моими плечами стояло знание теории, стояли прокуратура и уголовный розыск с их мощными, налаженными аппаратами. Моими помощниками были разработанные специалистами техника и методика допроса; я располагал уликами, мог привлечь как союзника науку — физику, химию, медицину; у меня имелись советчики и друзья. Короче, я был вооружен и не одинок…

По всем учебным правилам, допрос я повел в мягком тоне и начал с предметов отвлеченных. Расспросил о житье-бытье, о взаимоотношениях с Зосей, о службе, поинтересовался, часто ли выпивает, а когда выпьет, каков — спокоен или, наоборот, вспыльчив, занес полученные ответы в протокол и, как бы между прочим, спрашиваю:

— Чернышева знаете?

— Знаком.

— Давно?

— А что?

— Отвечайте!

— Давно.

— С какого времени?

— Я же сказал: давно.

— Слушайте, — говорю. — Так у нас не пойдет. Вы в прокуратуре, а не в гостях. Отвечайте по существу.

Вот тут-то и показал Чеслав характер. Смерил меня взглядом, пожевал папироску и — замолчал. И, как я ни бился, не проронил больше ни слова. Пришлось мне в протокол собственноручно выписывать малоприятную для моего следовательского гонора фразу: «Ответа нет», а под конец ещё одну — совсем уже обидную: «От подписи отказался» — и вызывать понятых.

Но, видно, судьбе показалось, что мало для меня такого испытания; она приберегла новое. Вынес я постановление об аресте Михайловского, подписал и понес прокурору на утверждение. В тюрьме, думаю, Михайловский иначе запоет. Посидит в камере среди шпаны, перейдет с домашних хлебов на ржаной паек и, глядишь, развяжет язык.

Прочитал прокурор мою бумагу, спрашивает:

— Не рано ли?

— Что вы, — говорю. — В самый раз!

И излагаю ему свою позицию. Даже новые доводы по ходу отыскал — дескать, находясь в изоляции, Чеслав потеряет возможность сговариваться с Зосей и, помимо прочего, влиять на свидетелей.

Выслушал меня прокурор. Очень внимательно выслушал.

— Значит, не повлияет? — говорит. — В изоляции?.. Это вы здорово придумали. Молодцом, молодцом, Оленин… А я-то, старый дурень, полагал, что не впустую вам про случай с попом рассказывал. С сельским батюшкой…

Многое он ещё мне сказал: и об объективности следовательской, и о вреде поспешности, и о том, что терпение — мать успеха, и о пользе кропотливого изучения мельчайших деталей, но я, поостыв, и сам сообразил, что забрел куда-то не туда. Чем я уличал Михайловского? Тоненькой цепочкой косвенных улик, каждая из которых, взятая в отдельности, ровным счетом ничего не доказывала. Опознанная Милехиным шинель? Бурки? Заключение экспертизы, что на бурках и шинели имеются следы человеческой крови? Показания, что Михайловскому было известно прошлое Зоей? Какое всё это имело доказательственное значение, если я не установил важнейшего — что убит именно Чернышев? А что, если Чернышев бежал из Москвы… ну, хотя бы потому, что испугался угроз Михайловского? И убит не он, а кто-то другой? И шинель не его, и бурки…

Вернулся я в свою комнату, где под присмотром понятых ожидал меня Михайловский, вручил ему повестку на очередной допрос и, взяв подписку о невыезде, отпустил восвояси.

Невеселый это был вечер. Материалы по делу я взял с собой домой и просидел за ними допоздна. Папирос выкурил бездну, но путного ничего так и не придумал.

Сижу, курю, а Пека — возле, юлой вертится.

— Серёж, а Серёж…

— Чего тебе? — говорю.

— Не сознался он?

— Не сознался, — говорю.

— А сознается?

— Сознается.

— А тогда чего?

В этот вечер мне позарез нужен был слушатель. Такой, как Пека. Чтобы не перебивал, не читал мораль, не философствовал глубоко на мелком месте.

Так и получилось, что за неимением более подходящего собеседника рассказал я Пеке о своих неудачах,

Задумался он.

— Да, — говорит. — А ты его попугай…

— Как это — попугай?

— Скажи, что застрелишь. Я книжку одну читал. Мировая. Нат Пинкертон называется. У него там ещё помощник есть — Боб Руланд. Здорово они бандита одного напугали. Посадили на электрический стул и говорят: признавайся, или мы тебя сейчас казним и будешь ты обугленный труп.

Смешно мне стало.

— Ладно, — говорю. — Попугаю. А ты давай ложись спать, Боб Руланд.

Уложил я Пеку, загасил верхний свет и отправился на кухню картошку варить к приходу Комарова-старшего. Такая у нас с ним была договоренность: кто раньше освободится с работы, тот и стряпает ужин. Меню у нас было не очень разнообразное — жареный картофель с салом или каша-овсянка на молоке, но без сала. Готовить их мы наловчились мастерски. С «секретами», по особой — у каждого своя — технологии.

Комаров приехал за полночь. Поужинали мы с ним и стали держать военный совет.

И кое-что придумали.

Утром рассказал я прокурору о нашем с Комаровым плане. Понравилось ему.

— Наконец-то, — говорит, — слышу я речи не мальчика, но мужа. Желаю успеха.

План наш был до смешного прост. Раз Михайловский предпочитает молчать, допрашивать его бессмысленно. Больше того — глупо, ибо после каждого допроса он будет, по существу, из наших рук получать информацию о ходе следствия. Не лучше ли в таком случае не вызывать его вообще? До поры до времени, разумеется. Пока не скопим нужного количества данных… А пока… пока пусть себе думает, что мы от него отступились. Если убил он, то рано или поздно он вспомнит об оставленных на месте преступления следах и попытается их уничтожить. И на этом попадется, ибо Комаров взял под наблюдение каждый шаг его и Зоси.

Автором плана считался я, но принадлежал он не мне, а Комарову. Прокурор со своей стороны тоже внёс предложение — дать работникам розыска задание установить всех знакомых Чернышева и допросить их под одним углом: что, когда и при каких обстоятельствах говорил он о своих отношениях с Зосей. Не жаловался ли, что ему угрожают? Не боялся ли чего?

Утром позвонили водолазы. В шести свертках, найденных ими под корягой и тиной у самого берега пруда, оказались части трупа, пригодные для опознания и экспертизы.

Выехал я на место происшествия по звонку бригадира и застал его в состоянии тихого раскаяния.

— Вы, — говорит, — на меня не серчайте. Зря я вам, выходит, концерт представлял. Ошибся маленько И то — сами поймите — что такое есть водолаз? Морской орел, дельфин, вольный житель океана. Ему трудности подай, ему простор нужен, а тут его сунули в лужу копаться во всяком дерьме. Обидно! Мы же, как ни крути, ЭПРОН — экспедиция подводных работ особого назначения. Пакетботы со дна поднимаем, «Черный принц» с английским золотом искали — государственного масштаба работа.

В общем, оказался он хорошим парнем, этот водолаз. Немножко, конечно, хвастун, немножко — трепач, но по сути — простой и незлопамятный.

— Начальнику, — говорит, — передай наш одесский. Убедительный он у вас человек.

— Убедительный, — говорю.

— И ещё передай — ты слушай сюда, товарищ, — дамочка тут одна на днях крутилась. Очень интересовалась знать, чем мы заняты и что нашли. На лицо здорово привлекательная. Блондинка и всё такое прочее. И фигурка, и ножки — всё при ней.

Судя по описанию, это была Зося. В тот же день предъявил я водолазам, порознь, фотографию Михайловской, полученную Комаровым путями неисповедимыми и в рекордный срок. Вообще, как я успел заметить, Комаров говорил мало, а делал много. Способов своих, повторяю, он не раскрывал никому, даже мне, хотя жизнь под одной крышей сблизила нас настолько, что злые языки в прокуратуре острили, что, дескать, субинспектор достает для Оленина улики по блату. Словечко «по блату» тогда только что из воровского жаргона вошло в обиход и было модным.

Опознание Зоси по фотокарточке провел прокурор, который мало-помалу ушел в дело с головой.

В итоге к вечеру я с превеликим удовольствием любовался тремя протоколами, из которых явствовало, что дамочка, расспрашивавшая водолазов о занятиях, и Зося Михайловская — суть одно и то же.

Четвертый протокол составил я сам, и он был мне особенно дорог! Ещё бы! Ведь Милехин категорически опознал Чернышева по татуировке на левой руке и стриженным ежиком каштановым волосам.

Сразу же после ухода водолазов прокурор мой забрал все шесть свертков, уложил в портфель мое постановление о назначении экспертизы и уехал, поклявшись уговорить, уломать, улестить на худой конец патологоанатома дать заключение не позже чем к ночи.

— Надо будет — на колени стану…

— Откажет.

— А это мы посмотрим!

С тем и отбыл.

А я переулками не спеша пошел домой. В самом расчудесном настроении, не ведая, что не далее как через час отравит мне его Пека злокозненнейшим образом.

Обычно Комаров возвращался позднее меня, а тут оказался дома. Выглянул из кухни на мой голос, молча ткнул пальцем в перекинутое через плечо хозяйственное полотенце (мол, занят, готовлю ужин), поглядел на меня как-то странно и — назад, к плите. Ну, думаю, не в духе нынче Андрей свет Иванович, не иначе как с Пекой не поладил.

И не ошибся.

В отличие от отца Комаров-младший встретил меня радостно. Бросился ко мне, за рукав тянет.

— Сереж, — говорит, — ну что он ругается?

— Во-первых, — говорю, — сначала полагается здороваться. А во-вторых, сдается мне, что ты опять что-нибудь отмочил.

— И неправда!.. Скажи ему — пускай штаны отдаст.

Глянул я на него и чуть не расхохотался. Но вовремя спохватился и переделал смех на кашель — довольно-таки натуральный. Дело в том, что самолюбивый Пека ни за что не простил бы мне не только смеха, но и улыбки над бедственным своим положением. Неделю бы дулся. С другой стороны — как же не смеяться, если был Пека в нижней своей части гол как сокол. Даже трусиков нет.

— Да, — говорю. — Вид хоть куда. Ну выкладывай, что ты там натворил, лишенец.

— Смеешься?

— Сам видишь: рыдаю.

Надулся как мышь на крупу.

— Ну и ладно.

Успокоил я его, как мог, расспрашивать, в чём виноват, не стал, пообещал исходатайствовать у отца отпущение грехов и пошел на кухню выяснить, за что подверг Комаров-старший своего отпрыска столь жестокому наказанию.

Пошел я на кухню в качестве посла и защитника, а вышел… Словом, едва удержался, чтобы не дать Пеке подзатыльника.

— Ты что натворил? — говорю, а у самого, чувствую, голос дрожит, а рука так и чешется закатить леща.

Понял Пека, что ему грозит, засопел.

— Я ничего, — ноет, — я помочь хотел.

— Помог, — говорю. — Век тебя помнить буду.

Забегая вперед, должен сознаться, что Пекина вина по справедливости должна быть поделена между нами троими — им самим, Комаровым-старшим и мною. Судите сами: может ли нормальный мальчишка удержаться от соблазна поиграть по-взаправдашнему в сыщика, если есть к тому подходящий повод?

Обычно, когда вели мы с Комаровым разговоры о делах, Пека замолкал и сидел где-нибудь в уголке тихо, словно его и нет в комнате. Поступал он так, как оказалось, неспроста. Получив в своё время от отца решительный отказ о «зачислении в сыщики», Пека взлелеял план, который ему самому показался гениальным. По этому плану он и его дружки-одноклассники организовали за Чеславом Михайловским самую настоящую слежку. Целых два дня торчали они в подъезде дома номер семьдесят шесть вместо того, чтобы сидеть на уроках. Но так как Михайловский ходил только в мастерскую (она помещалась через квартал), то наблюдать за ним было скучно, и Пека, чувствуя, что дружки постепенно начинают охладевать к новой игре, решил подогреть интерес. Утром по его инициативе они проникли на чердак и учинили там обыск. При этом самодеятельные детективы сорвали с дверей печать и выломали с мясом замок. В поте лица своего облазили они все закоулки, лопатками перекопали шлак и в итоге нашли маленький охотничий топорик.

Нужно ли говорить, что, притащив находку домой и похвастав перед родителем, Пека добился эффекта прямо противоположного тому, какого ожидал. Отобранные штаны были лишь звеном — и не основным — в той цепи кар, которые старший Комаров не замедлил обрушить на героя-сыщика. Семейный трибунал в лице Комарова-отца, при участии обвинителя (в том же лице) и полном отсутствии защиты постановил: лишить Пеку прогулок и гривенников на кино и вдобавок применить к нему физические меры воздействия.

…Оскорбленный Пека за ужином был молчалив и хмур, порцию свою не доел и отправился спать, не пожелав нам доброй ночи.

До утра я три раза просыпался в поту — всё представлялись мне какие-то черные кошки с человеческими усами, лошади, у которых вместо хвостов торчали топоры, секиры и алебарды, и тому подобная ерундистика.

Если верить сонникам, лошадь означает в одних случаях ложь, а в других — неприятность. Мой случай как раз относился к разряду «других». Прочтя мой подробный рапорт о происшествии, прокурор при мне собственноручно начертал приказ со строгим выговором и передал секретарше, чтобы та вывесила его на стенке в канцелярии.

При этом он даже не взглянул на топорик, а молча сгреб его в ящик со стола и кивком указал мне на дверь.

Хотел было я позвонить Комарову, набиться на сочувствие, но он опередил меня и позвонил сам.

— Всыпали? — спрашивает,

— А тебе?

— Доложил руководству, говорят, к вечеру будет решение.

— Сочувствую.

— Взаимно.

И дал отбой.

И вовремя. Как раз в этот миг вышла из кабинета прокурора секретарша наша и сказала, что прокурор хочет со мной поговорить. При этом она поглядела на меня так, будто я — больной раком, которого врачи приговорили к долгой и мучительной смерти.

Признался Чеслав Михайловский с тем же ледяным спокойствием, с каким прежде отрицал вину. Данные эксперта, свидетельские показания, протоколы обысков и прочие доказательства, предъявленные с определенной последовательностью и в надлежащей форме, вероятно, убедили его в том, что запирательство лишено смысла. Человек он, в общем, был неглупый.

Допрос я проводил в присутствии прокурора, который на протяжении нескольких часов с удивительным самообладанием воздерживался от вмешательства. Лишь в особо скользких местах, когда Чеслав умолкал, прокурор снимал пенсне и, подышав на него, принимался педантично протирать платком.

Собственно, волноваться нам с прокурором особенно нё приходилось. Чеслав был арестован Комаровым на вокзале буквально за секунду до отхода курьерского Москва — Харьков. Работники МУРа, установив, что Михайловский готовился к бегству, мешать ему не стали; с нашего благословения они позволили Зосе купить для мужа билет, проводили их обоих до самого вагона, дали возможность попрощаться перед долгой разлукой, сказать друг другу всё, что в таких случаях говорится, и, лишь когда Зося затерялась в толпе провожающих, двое агентов взяли Чеслава под руки, а третий вежливо перенял у него чемодан.

Кто не бывал в подобном положении, тому трудно представить себе, сколь тягостно действует оно на человека. Ведь всё, казалось, складывается так удачно, а на самом деле, нет, самый настоящий крах.

И Михайловский заговорил.

Рассказывал он долго, обстоятельно, с подробностями. Да, он ненавидел Чернышева. Да, именно затем и познакомился с ним, чтобы по их с Зосей поведению убедиться, как его обманывают, а над его любовью глумятся. Да, через несколько месяцев он получил неопровержимые доказательства Зосиных измен. Убить Чернышева? Нет, убийства он не замышлял. Всё произошло случайно. Нет, он ни к чему не готовился. Просто 19 декабря Чернышев пошел к Михайловскому в мастерскую. Днём? Нет, вечером, когда остальные рабочие ушли («У нас же маленькая мастерская: починка замков, коньки точим, лудим, паяем»), У Чеслава оказалась бутылка хлебного вина. Пока искали стаканы, поссорились. Нет, ссору начал не Чеслав. Нет, он ни словечка не сказал, но когда услышал, как Чернышев засмеялся и назвал Зосю нехорошим словом, то ударил Чернышева.

— А Чернышев?

— Отскочил и говорит: «Так и знай — дети у Зоси будут от меня, а воспитывать их будешь ты!..» Боже мой, зачем он это сказал?!

— Дальше.

— Я тогда, наверное, сумасшедшим стал… Когда очнулся, смотрю: он лежит, а в шее у него — отвертка…

С каждой новой фразой Михайловский всё больше терял спокойствие. Жаль мне его стало. Сейчас, когда позади остались сомнения и треволнения поисков, когда и строгий выговор потерял болезненную новизну, мог я позволить себе такую роскошь: по-человечески понять обманутого мужа и, если хотите, даже посочувствовать ему.

— Так, — говорю. — Правильно я вас понял: вы нанесли Чернышеву удар отверткой, от которого он скончался?

— Да, так…

— Куда попал удар?

— В горло.

— И он сразу умер?

То ли разгадал Михайловский мою ловушку, то ли действительно решил не врать, но ответил он с подкупающей точностью, что нет, умер Чернышев не сразу, а долго хрипел и всё пытался что-то сказать…

Эта картина более или менее совпадала с той, которую нарисовал судебный медик — иными, разумеется, словами. По его данным, Чернышев умер минут через 15–20 от острой потери крови.

Как дошел Михайловский в своем повествовании до агонии Чернышева, так вдруг голос у него окреп и волнение куда-то пропало — внешние его признаки, по крайней мере.

— Послушайте, — говорит, — гражданин народный следователь. Я хотел бы изложить свои показания сам… Понимаете? На бумаге… Вы не думайте, я же грамотный и очень постараюсь.

Поскольку по закону имел он на это полное право, возражать я не стал, сформулировал письменно интересующие меня вопросы, выдал ему бумагу, ручку и чернила, а сам занялся оформлением документации на перевод Чеслава из КПЗ Московского уголовного розыска в Таганскую тюрьму.

Был уже поздний вечер, когда дописал Михайловский последнюю строчку. Прочитал я его показания вслух (чтобы прокурор был в курсе), предложил сделать некоторые дополнения и, выяснив, что нет у подследственного ходатайств, вызвал конвой.

Увели его, и остались мы с прокурором вдвоем. Сияет моё начальство, радуется, будто и не оно вовсе объявило мне строгий выговор три дня назад.

— Поздравляю, — говорит. — Просто отлично получилось, Оленин. Были, конечно, отдельные недочеты, но в целом — на хорошем профессиональном уровне. Рад, очень рад.

— Да что вы, — скромничаю. — Ничего особенного.

А сам, как губка, впитываю похвалы и чувствую себя этаким матерым криминалистом, знатоком тайн человеческой психологии.

— И всё — любовь, — говорю. — Ведь какое сложное чувство! С одной стороны, способно оно повести человека на подвиг, сделать его героем; с другой — толкнуть на такую подлость, что хуже и не придумаешь. Слепое чувство…

Оживился прокурор. Снял свое пенсне и тычет им мне в грудь.

— Святые слова. Именно: слепое чувство… Да вы садитесь, Сережа… Вы позволите вас так называть?.. Видите ли, дорогой мой, я — юрист случайный, по прихоти судьбы. Знаете, — говорит, — Сережа, должен вам признаться, что я вам завидую. Нет, не возражайте, голубчик. Мне не стыдно сказать вам это слово: завидую. Сам я абсолютно не пригоден к следовательской работе. И даже не потому, что не имею надлежащего образования. Глубже корень, куда глубже! Нет у меня, голубчик, этого божьего дара читать в сердцах людей. Не дано. Я — говорящий прокурор, мое оружие — слово…

И пошло. И поехало. На целый час. И еще полчаса.

Был он, мой прокурор, человеком кристально чистым и искренним. И радовался он за меня от всей души.

Особой же похвалы удостоился я за топорик. Тот самый, который недавно принес Пеке огорчения физические и нравственные, а мне — строгий выговор в приказе.

То, что топорик удалось-таки приобщить к делу в качестве вещественного доказательства я, по молодости лет, считал серьезной удачей. Найденный Пекой, он в силу ряда юридических тонкостей не представлял особой ценности для следствия. Во-первых, ни Пека, ни друзья-сыщики не запомнили, в каком именно месте обнаружили его на чердаке, а, во-вторых, сам факт, что доставил его нам сын одного из тех, кто по служебному положению заинтересован в ходе расследования, едва ли делал эту улику убедительной для будущего суда. Пришлось мне немало попотеть, пока набрел я на выход из сей незавидной ситуации.

На утреннем допросе предложил я Михайловскому рассказать, каким предметом расчленил он труп Чернышева, и когда услышал, что охотничьим топориком, то сдернул со стола газету и попросил его указать, какой из четырех топориков принадлежит ему.

В присутствии понятых Михайловский безошибочно выбрал тот, который Пека нашел на чердаке. Оставалось выяснить, как он туда попал, что я и сделал.

— Где вы его хранили последнее время? — спрашиваю.

— Закопал на чердаке.

— Во что закопали?

— В шлак.

В совокупности с протоколами судебно-медицинской и химической экспертиз, установивших, что на топоре имеются следы крови, а частицы, застрявшие в обухе, идентичны частицам шлака, находящегося на чердаке, — в совокупности с этими данными, опознание топорика Михайловским исключало у будущих судей повод для колебаний.

Похвалил меня и Комаров. Странно как-то похвалил.

— Изрядно получилось, — говорит.

— А что, ловко ведь?

— Куда как ловко!

— Стоп! — говорю. — Ты что, недоволен чем? Странный у тебя тон сегодня, Андрей Иванович… Пека, что ли, начудил опять?

— Не Пека.

— Тогда не понимаю.

— А чего понимать? Поясни-ка мне лучше, Сергей Саныч, каким образом Михайловский перенес труп из мастерской к себе домой?

Взял я у Комарова папку и, чувствуя, как нарастает во мне глухое раздражение, отыскал нужную страницу и отчеркнул ногтем абзац.

— Читай, — говорю.

— А я читал. Он тут пишет, что уложил труп в мешок и попер его на собственном горбу по людной улице в десять часов вечера аккурат на Восстание, семьдесят шесть. На последний этаж.

В эту минуту задушевный мой друг Андрей Комаров вдруг напомнил мне того Комарова, каким он был в день нашего знакомства, — мрачного и язвительного. Какая, думаю, его муха укусила?

Недолго, однако, занимал он меня загадками.

— Вот что, — говорит. — Послушай меня, Сергей Саныч, и прикинь опосля, что к чему. Улицу Восстания хорошо помнишь?

— Допустим, — говорю.

— Что к пруду ближе — дом или мастерская?

— Конечно, мастерская!

— Чего же он у тебя мешок на квартиру понес? Смекаешь? Да и где он в мастерской мешок взял? Он же дома у Михайловских лежал. Специально сбегал и принес? А? И топорик заодно прихватил, который держал по кухонной необходимости?.. Ты погоди отвечать, я покуда не кончил. Вот смотри, он у тебя сегодня как признает: «…топорик хранился в кухонном столе…» Выходит, что убийство обдумал?.. А коли так, почему он мешок е трупом сразу в пруд не бросил, а снес на чердак и цельную неделю по куску в мешковину обертывал и топил? Семь частей — семь дней…

Если бы рухнула крыша, я и то меньше поразился бы. Простые вопросы Комарова на поверку жирным крестом перекрещивали мою драгоценную версию. Нет, хуже! Они хоронили её по первому разряду — с певчими и панихидой.

«Умышленное убийство, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, вызванного насилием или тяжким оскорблением со стороны потерпевшего…» Статья 138 Уголовного кодекса…[2] К черту!.. Умышленное убийство с заранее обдуманным намерением. Из ревности. Особо мучительным способом. За это полагается десять лет. А я ещё жалел его, Михайловского!.. Так вот оно что! Недаром он нынче утром так упрашивал меня поскорее закончить дело и передать его в суд. Тонко рассчитал. По 138-й — предельная санкция — пять лет лишения свободы, а при наличии смягчающих обстоятельств — всего-навсего год исправительно-трудовых работ…

Вспомнились мне тут слова Михайловского, сказанные несколько часов назад:

— Я виноват. Снисхождения не прошу. Каждому — свой крест.

Не внес я их в протокол. И вопрос свой не внес и ответ на него. А спросил я у Михайловского — верит ли он в бога?

— Верю, — говорит. — Я католик. Мой судья — бог. Он один решит, вездесущий и всеблагий, прав я перед ним или виновен. А земной суд — он что? Игрушка в руках божественного провидения. Поэтому и спокоен я, ибо червь есмь, а червю на что земная жизнь?

Ловко сыграл, ничего не скажешь. Католик.

Занятый воспоминаниями, забыл я о Комарове и даже вздрогнул, когда тронул он меня за рукав.

— А? — говорю. — Прости, Андрей Иванович, задумался… Что же, спасибо тебе за науку. Если б не ты… Ни за какие коврижки не прощу себе ошибку эту. Ты представь только: я ему хотел сто тридцать восьмую предъявить…

Покачал Комаров головой.

— Нельзя, — говорит, — сто тридцать восьмую.

— Знаю! Квалифицирую по сто тридцать шестой. За умышленное убийство. На всю катушку.

— На всю?

— Суд решит.

До того разобрал меня гнев праведный, что опять я увлекся. Руками замахал. Папку на пол уронил. Знаменитую свою папку с золотыми литерами «Министерство двора».

— А при чем здесь суд?

— То есть как это?

— А так, — говорит. — Сдается мне, что Михайловский Чернышева не убивал. Не убийца он — так я, Сергей Саныч, располагаю.

Молчали мы минут десять, не меньше. Комаров сумрачно попыхивал папироской и не делал попыток заговорить, а я бессмысленно листал белые, голубые, бледно-розовые бумажки в папке — все эти протоколы допросов и экспертиз, опознаний и обысков, постановления о выемках и аресте…

По совести говоря, мелькнула у меня отчаянная мысль — швырнуть папку в мусорную корзину, хлопнуть дверью и напиться в ближайшем подходящем месте. А там — хоть трава не расти. Не поручусь, что я не поступил бы так, но реализацию замысла значительно осложняло полное отсутствие материальных возможностей. Продовольственными карточками ведал у нас Пека, а денег лично у меня имелось в наличии копеек двадцать или около того.

Догадался, видимо, Комаров о моем состоянии и встал.

— Пойду, — говорит. — Ты, Сергей Саныч, не того, ты не расстраивайся.

— Утешаешь?

— Считаешь, что не стоит?

— Если Михайловский не убийца, то я кто? Дурак дураком с холодными ушами? Дырка от бублика? Пень осиновый?

Натянул Комаров кепку на голову и пошел к дверям.

— Подожди! — говорю. — Что ж ты молчишь?

Остановился.

— А чего говорить? Ты сам себя назвал, кто ты есть.

И вышел.

И остался я один.

И опомнился…

Собрал я свою папку и — к прокурору.

Против ожидания, не стал он меня ругать. И даже не удивился моему сообщению.

— Что ж, — говорит, — возможно, и правы вы с Комаровым. Он, кстати, только что был у меня, и я одобряю ваши с ним наметки.

Жарко мне стало. Какие наметки? Раскрыл я было рот, чтобы задать этот вопрос, но не успел — начал прокурор говорить, а перебивать его я, как ни был взволнован, не посмел — с детства вдолбили в голову мою почтение к старшим. Хорошее, между прочим, правило.

Со слов прокурора выяснилось, что Комаров дело представил в таком свете, будто догадка принадлежала не ему, а нам обоим, и довольно-таки подробно обосновал её. Смысл его рассуждения сводился к следующему. На теле убитого есть всего одна рана — в горло. Иных следов и повреждений нет. Идет эта рана спереди назад и чуть влево. Следов крови не найдено ни в мастерской Михайловского, ни в его квартире. Вывод: Чернышев, возможно, убит одним ударом во время сна, когда лежал в постели.

По мере того как пересказывал прокурор комаровские рассуждения, забыл я постепенно о своей обиде, и голова моя заработала довольно-таки продуктивно. Ухватившись за нить новой версии, потянул я за неё и потихоньку-полегоньку добрался до любопытных обобщений. Если, думаю, всё это так, то что же мы имеем? Первое: Чернышев убит в квартире. Второе: труп расчленен не в комнате, а скорее всего на чердаке, после чего шлак перевернули лопатой и перемешали, чтобы скрыть следы крови. Наконец, третье: Михайловский признался в убийстве… Зачем?

Вспомнил я тут Зосю с кукольной её красотой и неправдоподобно чистыми, глупыми глазами, её тоненькие ноготки с маникюром, кокетливое платье, представил рядом с ней Чеслава, бедно одетого, молчаливого, внешне неинтересного, и стал кое-что понимать.

И совсем уже к месту всплыла в памяти строчка из заключения судебного медика: «…со знанием анатомии».

Сижу и ругаю себя на все лады. Ах ты, думаю, слепец, чистой воды слепец! Как мог упустить ты из виду эту деталь — такую яркую и красноречивую? С неё и надо было начинать. Она — ко всему ключ!

Но мотивы? Мотивы?

Их следовало искать в прошлом Чернышева и Михайловских, в тех днях, что ушли, не сохранив видимых следов. Где-то, не разысканные, жили свидетели тех дней и событий. Но многое ли запомнили они? Остались ли в их памяти слова, понятные лишь посвященным и ничего не значащие для постороннего? Жесты, улыбки, слезы, неисчислимое количество малых величин.

Ни в день, ни в два, ни за неделю даже восстановили мы по мелочам историю взаимоотношений Чернышева и Зоси, Зоси и Чеслава, Чеслава и Чернышева.

Уже в самом начале простое сопоставление Зося — Чернышев озадачивало нас. Что привлекло её, красивую, избалованную вниманием, к малорослому и совершенно непривлекательному Чернышеву? Любовь?.. Возможно. Но тогда это какая-то странная любовь! Любовь, при которой «она», как показал один из свидетелей, запирается от «него» в своей комнате и просит соседей не пускать «его» в квартиру… Деньги и положение?.. Счетовод второго разряда в конторе депо — не бог весть какая находка с точки зрения имущественного и должностного ценза!.. Тогда что?

Страх?

Но чего ей было бояться? Чем мог держать её в руках слабосильный Чернышев, за которым не стояло ничего, внушающего ужас и трепет?

Рассказывать о всех наших встречах, беседах я, пожалуй, не стану. Скучное и неблагодарное это занятие. Да и как перескажешь, к примеру, хотя бы приблизительно, сотни вопросов, заданных одним лишь сослуживцам Зоси и Чернышева, и сотни ответов, на них полученных? В деле они заняли не одну, а целых три папки — на сей раз установленного законом формата и снабженных не вызывающими улыбку архаическими надписями, а регистрационными номерами и грифом «Прокуратура Российской Советской Федеративной Социалистической Республики».

В чём следовало искать разгадку странной власти Чернышева над Зосей? Я полагал, что в его прошлом. Комаров был убежден, что в прошлом Зоси. И оказался прав.

Анкета и автобиография Зоси Михайловской, полученные мною в поликлинике, оказались источником предельно скупым. Родилась в 1900 году в семье рабочего. До 1921 года жила с отцом в Нижнем Новгороде. Девичья фамилия — Лаптева. Окончила классическую гимназию. Вот и всё, пожалуй.

И не случись одного совпадения, не стали бы мы, возможно, проверять этот этап Зосиной биографии. А совпадение было в том, что Чернышев до революции жил тоже в Нижнем и учился в реальном, поскольку происходил из семьи купца третьей гильдии.

Новгородская милиция недолго медлила с ответом на наш запрос. В засургученном пакете лежало такое, что, образно говоря, снимало с Зоси Лаптевой засаленное платьишко дочери рабочего и обряжало её в немалой стоимости туалеты единственной наследницы флигель-адъютанта и генерал-майора Иллариона Фадеевича Лаптева, монархиста и черносотенца, сделавшегося после крушения империи видным участником белого подполья и ушедшего из мира не по собственной воле, а согласно приговору коллегии ВЧК. По тому же приговору Зося Лаптева была признана виновной, но наказания избежала, исчезнув из Нижнего в неизвестном направлении. Нижегородские чекисты объявили местный розыск, но толку не добились и, заочно осудив «девицу Лаптеву 3.И., двадцати одного года», успокоились, так как активной роли в организации она не играла, и мера была ей определена минимальная — месяц исправработ.

Знала ли Зося о приговоре?

Очевидно, знала.

А Чернышев?

Знал и он!

Комаров доказал мне, что это так.

— Сообрази-ка, — говорит, — мы ищем с тобой, в чём была его власть над ней. Тайну её ищем. А то иначе не понять — как же он её к любви склонил…

Сколько раз наяву мерещились мне тонкие Зосины руки с вишневым лаком на ноготках. Ведь это они — слабенькие на вид, но цепкие — передавали заговорщикам тайные послания; они обнимали Чернышева, и они же нанесли ему отлично рассчитанный удар — единственный и смертельный.

Глупая?

Ну уж нет! Теперь я не считал Зосю глупой. Сумела же она подчинить себе Чеслава и превратить сначала в укрывателя, а затем и в соучастника. И как же ловко подсунула она нам мужа вместо себя! Всё предусмотрела, даже побег; при этом, организовывая отъезд Чеслава, во всех случаях оказывалась она в выигрыше. Ускользнет он от нас — усилит подозрение против себя. Арестуют его — опять неплохо: взят при попытке к бегству…

Но недаром говорят, что сила — форма слабости.

Зося, не вызываемая нами на допрос, уверенная, что Чеслав благополучно уехал и тем самым сбил нас с толку, — Зося, пребывающая в полнейшей уверенности, что имеет дело с простофилей (как она тогда разыграла сценку с истерикой), — она не готовилась к новой встрече со следствием…

Однако и мы всё же недооценили её.

Ох уж этот Пека! Всё на нём горело. Редкая у него была способность самую крепкую и порядочную вещь в короткий срок превращать в образцово-показательный утиль. По-моему, никто из мальчишек на Молчановке и Собачьей площадке не выдерживал соревнования с ним. С легкой руки Комарова пришлось и мне обучиться портняжному и сапожному ремеслу. Мастером я оказался не ахти каким по части красоты, но залатать штаны или пришить дратвой подметку всё же мог. Пока она была, разумеется, эта подметка!.. Но вот что делать, коли стёрлась она до основания? Решить эту задачу оказалось мне не по силам. Да и Комаров-старший спасовал.

— Конец, — говорит. — Придется тебе, Пека, дома загорать. Ждать то есть, когда соображу на новые ботинки.

…Для пополнения гардероба в те годы было два пути. Один вёл в Торгсин, другой — в распределитель. Увы, применительно к Пекиным печалям оба они не подходили. Торгсин торговал на боны. Чтобы иметь их, надлежало сдать торгсиновским приемщикам золото или хрусталь, драгоценные камни или коллекционный фарфор. Небогатое наше государство продавало такие вещи за границей, а оттуда ввозило ткани, обувь, продукты. К сожалению, золота и прочих ценностей у нас с Комаровым не было, а следовательно, Торгсин отпадал.

Ассортимент распределителя был поуже торгсиновского, но и там имелись и обувь, и ткани, и одежда. И каждый имел счастье получать их время от времени, если удавалось выколотить ордера из соответствующей хозяйственной инстанции.

Ордером мы с Комаровым тоже не располагали. Не было у нас синенькой бумажки с круглой печатью.

Мы совсем уже было впали в отчаяние, как вдруг прокурор сыграл роль ангела-хранителя и вручил мне… ну да, конечно, ордер. На обувь. Точнее, на галоши.

— Понимаете, — говорит, — дали эту штучку, а она мне ни к чему. Смешно как-то — галоши. Зачем они мне? Берите. Так сказать, володейте и всё такое прочее…

Ордер этот прокурор оторвал, что называется, от живого, с риском для здоровья — в переносном смысле, да и в прямом тоже, поскольку подметки у него на туфлях были худые, текли, а весенняя холодная грязь, как известно, лучший помощник разных простуд.

Подумал я об этом и хотел было отказаться от подарка, но вспомнил Пеку, сидящего «на приколе», и… взял.

В воскресенье отправились мы с Пекой в магазин. Вымолил я у заведующего вместо галош ботинки, обул Комарова-младшего, и в самом расчудесном расположении духа отправились мы с ним гулять на Бульварное кольцо. И — встретили Зосю.

Если б не окликнула она меня, то я бы её не узнал — сильно она изменилась. Похудела. Поблекла как-то. Одни глаза прежние — огромные, голубые, из юношеского сна.

— Гуляете? — спрашивает и улыбается едва-едва, самыми уголками губ. — Это ваш сын?

— Сын! — говорю.

— Большой…

— Большой, — говорю, а сам думаю: «Вот, черт, столкнула нас нелегкая! И надо же!» — Извините, — говорю, — нам сюда…

— И мне…

Не гнать же её?

Прошагали мы по бульвару до Никитских ворот: я впереди, Пека где-то сбоку, сам по себе, а Зося чуть сзади — еле поспевает за моим быстрым шагом, но держится, не отстает.

И тут я взбесился. Остановился, поправил очки и говорю — с максимально возможной грубостью:

— Послушайте, неужели вы не видите, что нам не по пути?

— Вижу, — говорит.

— Вот и идите своей дорогой!

Улыбнулась она. Тихо, бесцветно.

— Зачем же, — говорит, — грубить?

— Затем, — говорю, — что болтать с вами о цветочках и погоде не намерен!

— Что ж, — говорит, — до свидания.

Повернулась и пошла.

А Пека меня за рукав дерг да дерг.

— Сереж, — шепчет, — ну Сережа же, это она, та самая?

— Та, — говорю.

— Убийца, да?

— Да, — говорю, а самого подмывает оглянуться и посмотреть, куда пошла Михайловская. Случайно, гадаю, мы встретились или нет?.. Пожалуй, случайно.

Оглянулся я. И Зося оглянулась. И вышло так, что встретились наши взгляды.

Прошли мы с Пекой ещё несколько шагов. Слышу — каблучки цокают за моей спиной. Вернулась-таки.

— Ну? — спрашиваю.

— Постойте, — говорит, — ради бога… Умоляю…

— В чём дело?

— Я сейчас — отдышусь только… Я спросить хочу.

— Зря хотите.

— Почему?

— Потому, — говорю, — что не отвечу я вам. Не о чём нам говорить. Да и не место.

Глупый, очень глупый, а главное, неуместный разговор. Ну что бы мне стоило сдержаться? А я еще и добавил:

— Вот так-то, гражданка.

— И всё же…

— Ну, что ещё?

— Всё же, — говорит, — ответьте. Только честно… Я вас так — о пустяке спрошу. Вы не обижайтесь. Не гоните меня… Скажите только — вас никогда не мучили сомнения?.. Ах, да не то я говорю. Не о сомнениях речь… Вы хорошо спите? У вас, наверное, сны спокойные, чистые. Вы же честный человек… У вас лицо интеллигентное. Вы из интеллигентов, я не ошиблась? Нет? Я чувствую, что вы обо мне думаете. У меня хорошая интуиция… Но вы — добрый. Правда, вы добрый?

Остановился я. Оглядел её с ног до головы. И говорю — раздельно:

— Жестокий я, по должности и от рождения.

— Жестокий?

— Да! Когда следует.

— А когда следует?

— Когда этого требует закон.

— И вы неспособны прощать? Совсем неспособны?

Вот, думаю, куда ты гнешь!

— Почему же, — говорю. — Только смотря кого и смотря за что.

Остановилась она. Сказала — тихо так, без нажима:

— Ну что ж, спасибо за разговор… Прощайте.

— Прощайте, гражданка.

И больше уж не оборачивался я. Шёл и думал. Сильно задумался, даже о Пеке забыл. Что это, размышляю, значит? Что ей понадобилось от меня? «Могли бы вы простить?..»

Вот тут-то и оборвал мои мысли визг трамвайных тормозов. И — крик. Страшный — он и сейчас ещё звучит у меня в ушах.

…Пока пробежали мы с Пекой двадцать метров от угла до вросшего в землю трамвая, толпа собралась изрядная. Спины, локти, руки — не продерешься. Галдят. «Женщина… — слышу. — Молодая?.. Да уж насмерть… Красивая…»

Пека за рукав уцепился, висит, как гиря. Ноет:

— Сереж, а Сереж… Я башмак потерял.

— Отстань, — говорю.

И — плечом вперед — в толпу. Еле продрался. И скорее угадал, чем увидел, — Зося…

Когда я наклонился над ней, она ещё жила.

Не один раз ещё пришлось допрашивать мне Чеслава Михайловского. Надобность привозить его в прокуратуру отпала, и ездил я в тюрьму. О смерти Зоси поначалу не говорил, всё надеялся и без того убедить Чеслава рассказать правду. Мало-помалу сумел я доказать ему с фактами в руках, что он не убийца и что настоящий виновник смерти Чернышева нам известен.

— Поймите, — говорю ему как-то, — положения Зоси вы не облегчаете. То, что взяли вы вину на себя, — ваше дело. Но суд будет руководствоваться не вашими признаниями, а объективными вещами — уликами и юридической логикой. Какой же смысл упорствовать?.. Я ведь не предлагаю вам, Михайловский, превратиться в помощника следствия и собирать для нас улики. Я, говоря о помощи, имею в виду ваше показание о мотивах преступления… Вы погодите перебивать. Давайте рассуждать по-мужски, без скидок. Зося — убийца. Факты свидетельствуют, что это так. Не стану их пересказывать, сошлюсь всего-навсего на один: убийца — человек, хорошо знающий анатомию. Вы же, простите за грубость, в анатомии профан. Сами это признавали… Мало вам одного факта — подброшу ещё.

— Подбрасывайте, если есть.

— А что вы на это скажете: Чернышев был убит в постели, а не в мастерской. Нашли мы на перекладинах кровати четыре пятнышка крови. Вторая группа. У вас — третья. У Зоси — третья. У Чернышева вторая. Его кровь! Тоже мало?

— Мне всё равно.

Дело по обвинению Михайловской (Лаптевой) З.И. по статье 136 части 2 УК РСФСР за умышленное убийство было прекращено в связи с её смертью. Постановление утверждено прокурором.

Формально дело можно было закончить в любую минуту. Квалификация преступления Чеслава Михайловского определена — пособничество; улики собраны, прочие материалы обработаны, хоть сейчас садись за обвинительное заключение, благо обвинение Михайловскому предъявлено ещё неделю назад и процессуальные гарантии не нарушены. Это формально. А по существу — мотивы, которыми руководствовался Чеслав, так и не были выяснены до конца. Наши догадки положения здесь не меняли. Их в дело не вложишь. Нужно было признание Чеслава — чистосердечное и искреннее.

По моему поручению оперативная часть тюрьмы взяла под наблюдение поведение Михайловского в камере. Было замечено, что держится он от остальных заключённых особняком, молчалив, необщителен и много молится.

Во время одного из допросов заявил Михайловский ходатайство.

— Прошу, — говорит, — как о милости, помогите мне получить чётки.

— Зачем?

— Скажите, можно получить или нет?

— Не знаю, — говорю, — уточню.

Посоветовался я с кем надо и получил разъяснение, что по тюремному уставу четки, ладанки и нательные кресты иметь не возбраняется, но что среди вещей, изъятых у Михайловского при поступлении в тюрьму, четок нет.

Просьба Михайловского и натолкнула меня на одну идею. Смело могу сказать: мысль моя была не совсем обычна, и если прокурор согласился с ней, то это вовсе не значило, что она ему понравилась. Скорее, наоборот.

— Ну и ну, — говорит, — развеселили вы меня, Сережа. Юморист вы, оказывается. Впрочем, в законе препятствий не вижу. Действуйте.

И отправился я в поход за четками.

В Совете по делам религиозных культов при Совнаркоме РСФСР порекомендовали мне встретиться с отцом Игнасием Мрачковским, присовокупив, что человек он умный и достаточно широких взглядов. Поблагодарил я за совет, выяснил некоторые мелкие частности и на трамвае покатил в Замоскворечье.

Отец Игнасий, как я знал, занимал в своей церкви сановное положение, но принял он меня без волокиты и даже без доклада. Просто церковный сторож проводил меня через заднюю дверь на второй этаж пристройки, ввел в маленький кабинет, поклонился сидящему за столом человеку в черном костюме и оставил с ним наедине…

Молод показался мне святой отец для своего сана. Погадал я, сколько ему лет? Двадцать пять? Тридцать?

Коротко, как мог, изложил я отцу Игнасию цель визита, а сам, пока рассказывал, глаз не мог отвести от четок, что держал он в руке. Крупные такие бусы, коричневые, благородной формы. Слушая меня, отец Игнасий медленно перебирал их своими крепкими белыми пальцами.

Просьбу мою выслушал он внимательно, но бесстрастно. Как ни старался я подметить хоть какой штришок, говорящий о чувствах священнослужителя, ничего такого поймать не смог. Пальцы ни разу не ускорили размеренного хода по бусинкам; худощавое лицо не дрогнуло ни единым мускулом. Маска, а не лицо. С большими печальными глазами.

Кончил я вступление, а отец Игнасий взял со стола маленький медный колокольчик, позвонил. И тотчас открылась тихо дверь, и сторож (он меня провожал в кабинет) вкатил на каталке что-то покрытое белоснежной накидкой. Поклонился.

— Ваш завтрак, отче.

Сделал отец Игнасий знак ему рукой.

— Идите.

И ко мне, с достоинством:

— Надеюсь, вы разделите мою трапезу?

Снял он с каталки покрывало, и у меня потекли слюнки. Масло, белый пышный хлеб, тарелочка с редисом и огурчиками. Это в марте-то редис! В стаканах — двух — какао. В двух подставочках — по яичку. И вообще — всего по паре: ложек, вилок, розеток с медом. Даже салфеток две: крахмальные, свернутые трубочкой, в серебряных браслетах.

Сторож тут от двери голос подал.

— Откушайте, — говорит.

И исчез. Словно и не было его.

За завтраком отец Игнасий деловой разговор вести отказался.

— Пищу, — говорит, — надо уважать. Она продлевает нашу жизнь. А что на свете прекраснее жизни? Видеть золотой свет солнца, слушать голос природы, осязать гладкую прелесть шелка, обонять запах розы — разве это не наслаждение?

— Да, — говорю.

Допил отец Игнасий какао, позвонил в колокольчик, подождал, пока сторож увезет каталку и предложил мне папиросу.

— Спасибо, — говорю. — Не увлекаюсь.

— Тогда простите, но я закурю…

— Пожалуйста, — говорю. — Но… разве священнослужители курят? По-моему, обеты, данные ими, предусматривают воздержание?

Улыбнулся отец Игнасий — печально и строго.

— Прошу вас, — говорит, — постарайтесь не касаться острых углов. Что вам до нас и наших обетов? Что вам до господа нашего, до Творца, наконец? Вы — атеист, возможно — коммунист, вам чуждо наше, как мне — ваше. Нас связывает одно: мы — люди. Так будем же ими и подойдем друг к другу непредвзято. Вас привело ко мне дело.

— Дело, — говорю.

— Тем лучше. Позвольте мне в свою очередь спросить: почему именно я, а не кто-нибудь ещё? Чем заслужил такую честь?.. Хотя подождите. Не отвечайте. Сначала выслушайте — правильно ли я вас понял. Кажется, вы предложили мне повлиять на человека, используя авторитет церкви? Так?

— В известной мере…

— Вы ищете помощи у меня, запутавшись в лабиринте чужой души? Так?

— Не совсем…

— Вы говорили: он взял на себя вину большую, чем есть? Так?

— Так! — говорю. — Всё так! Готов пояснить: человек, о котором шла речь, упорно придерживается губящей его версии, взваливает на себя чужую вину; ему грозит наказание большее, чем он заслуживает… Он католик. Вы могли бы убедить его быть правдивым, напомнить ему, что ложь по тем догматам, в кои он верит, — тяжкий грех. Поступив так, вы совершите благо.

— Благо ли?

Запнулся я. Рот раскрыл.

— А?

— Я говорю: благо ли?

— А как по-вашему?

— Нет, нет, говорите вы. Я слежу за вашими рассуждениями. Прошу вас, продолжайте.

— Хорошо. Готов повторить. Запирательство Михайловского ведет к тому, что следствие не может установить причин, по которым он стал пособником убийцы. Каждая причина — особая квалификация. Суд считается с этим. Помощь за деньги — одна мера наказания. Из страха — другая. Из любви — третья. И так далее…

— Это я понял.

— Что же вы не поняли?

— Роль. Моя роль.

— Роль гуманиста.

— О чём вы просите? О помощи? Что ж, допустим… К кому адресуетесь? Ко мне? Допустим и это. Но почему вы думаете, что соглашусь? Вы — представитель власти светской. Я — лицо духовное. Я — пастырь своих овец, но я же — овца среди божьей паствы. Мой голос — не мой голос, и мысли мои — не мои мысли. Я молюсь, но не о себе и не для себя. Творец — он дает мне силы и слова, и мудрость, и он наставляет меня в пути. Вы поняли?

— Вы отказываетесь?

— Могу молить, чтобы грешный человек сам облегчил свой крест.

— То есть?

— Не я вразумлю его, но Творец, если дойдет до него моя молитва. В его руках — всё… Верю: вы шли ко мне с надеждой. Но… Кто — вы? Кто — я? Вы — государство; вы — мир страстей, борений, азарта, грехов и раскаяния. Я — слуга божий; я — тишина и покой, прощение и смирение. Чем ниже паду, тем более возвышусь. Вы называете это диалектикой. Я — божественным промыслом. Вы говорите: прав я! Я говорю: пускай ты прав, но не я пришел к тебе, а ты ко мне. Кто сильнее? Сила или слабость? Вы, отделившие плоть от кости, или церковь — кость и становой хребет? Вы хотите жить и строить без станового хребта? Согласен! Стройте! Живите! Но… мы здесь при чём? Или ваша сила так слаба, что черпает поддержку у нашей слабости?

Он ещё издевался, этот поп! Спокойно. Ровным тоном. Без выражения в лице и голосе. Только пальцы на четках — вниз, вниз, вниз, одну бусину за другой.

Проводил он меня до двери. Поклонился.

— Прощайте, — говорит.

— Прощайте, — говорю.

Вышел я на улицу и по дороге к трамвайной остановке снимаю с себя стружку за этот бесцельный визит. Ну, чего я добился? Получил пару словесных щелчков. Отплатил тем же. И ушел с пустыми руками. Даже четок и то не достал.

Знал бы, думаю, Михайловский, что мне из-за него приходится терпеть. И главное — можно подумать, будто я для себя хлопочу. Нет же, его, Михайловского, интересы отстаиваю. Будто я не следователь, а член коллегии правозаступников.

И совсем уж некстати всплыла у меня в памяти недавняя сцена, когда рассказал я наконец Михайловскому о смерти Зоси. Вспомнил, как вскрикнул он, вскочил.

— Врете! — говорит.

— Вот протокол…

Покачнулся он и вдруг завыл, да так, что у меня по коже мурашки пробежали, а конвойный из коридора в комнату влетел — решил, что заключенный следователя убивает.

Ах, Михайловский, думаю, Михайловский! Плохо тебе, но и мне не легче. Чем тебе помочь? Как? Как убедить тебя сказать правду?

Домой я вернулся в пасмурном настроении. К счастью, ни Пеки, ни Комарова не было. Лег я на свой топчан и задремал.

Проснулся поздно, под самый вечер. Запах меня разбудил. Очень крепко и ароматно пахнет картошка с салом, ежели её томили в духовке со знанием дела. Первое на свете блюдо…

За ужином поведал я Комарову о своих невзгодах. На попа пожаловался. На Михайловского. Излил, короче говоря, душу.

Поковырял Комаров спичкой в зубах.

— Всё? — говорит.

— Всё.

— А четки достал?

— Нет, — говорю. — Забыл. До того меня этот тип разозлил… Словом, забыл попросить.

— Как же в тюрьму пойдешь? Ведь обещал?

— Обещал.

— Эх ты, обещатель! Ладно уж, на, получай…

И царским таким жестом вручает мне четки. Деревянные. Коричневые. Почти совсем такие, как видел я у Мрачковского.

С четок и началось у нас с Михайловским то, что с некоторой натяжкой может быть названо сближением. Насколько оно вообще возможно между следователем и подследственным. Позднее я научился сравнительно быстро располагать к себе людей, оказавшихся по ту сторону моего служебного стола. Случалось, конечно, что и я срывался, повышал голос. Отчетливо помню, как однажды, допрашивая в годы войны законченного мерзавца — дезертира и мародера, обложил его словами нелитературного свойства и тем самым отбил у него охоту давать показания, и притом столь основательно, что был вынужден просить своего дивизионного прокурора передать дело другому следователю, который и завершил его вполне успешно. Помню и ещё некоторые эпизоды, более или менее яркие, но — не о них речь…

С четками в кармане, волнуясь, ехал я в тюрьму к Михайловскому в битком набитом трамвае. Ехал просто так, без плана, но с каким-то самому не вполне ясным предчувствием успеха.

В самом что ни на есть отличном настроении вошел я в комнату для допросов и стал ждать, пока доставят Михайловского.

Ввели его.

— Здравствуйте, — говорю. — Садитесь.

Сказал и кладу на стол четки. Протянул он к ним руку и тут же назад отдернул.

— Нет.

— Как нет? — говорю. — Вы же просили.

— Я раздумал.

Всё моё хорошее настроение тут словно бы испарилось, а четки — лежат на столе и ехидно поблескивают пузатенькими округлённостями бусин. Гляжу я на них и с трудом давлю так и рвущуюся из меня досаду. Приминаю её воображаемым кулаком, загоняю в самый дальний и укромный угол.

— Отказываетесь? — говорю. — Эх, Михайловский, Михайловский! Сказал бы я вам, да приличие не позволяет! Ведь чтобы достать вам эту дребедень, мы… Э, да что там болтать!

Запихнул я четки в карман и позвал конвойного.

— Идите, — говорю, — Михайловский… Всё. Точка!

Скомандовал конвойный положенные «шаг вперед» и «руки назад» и собрался было вывести Михайловского в коридор, как вдруг повернулся тот, посмотрел на меня в упор и говорит:

— Спасибо!

А у самого губы так и прыгают. И кадык ходит в расстегнутом вороте.

— Ладно, — говорю. — Чего там… Идите…

Опустил он глаза.

— Нет… — говорит. — Вы не обижайтесь. Одно только слово… Вы должны понять: я вам благодарен… Я и не ожидал, не думал… То есть думал. Но — всё равно! Поймите. Мне просто нельзя их взять. Там, в камере — воры. Они отнимут… Вчера ботинки отобрали… Нет, я не жалуюсь. Что ж!.. Зачем они мне — ботинки? Не брать же на тот свет?

— Куда?

— В ад или в рай, куда попаду по заслугам или грехам.

Мигнул я конвойному: выйди, мол.

— Слушайте, — говорю, — Михайловский. Что это вы тут несете? Какой ад, какой рай? Вы что, умирать задумали?

— Я?

— Не я же!

— Какая разница, что я задумал! Решу не я, а суд!

Отлегло у меня от сердца. Тьфу ты, думаю, напугал.

Усадил я Михайловского на табурет и прочел целую лекцию о квалификации его преступления, о карательных санкциях соответствующих статей Уголовного кодекса — словом, обо всём том, что, как мне представлялось, должно было его интересовать.

Эта-то лекция и растопила лёд.

Правда, не сразу.

В тот день допрос не состоялся. Просто удалось мне Михайловского разговорить — на отвлеченную, впрочем, тему. О любви.

С любви же начался наш разговор и на следующий день.

И ею кончился на третий.

А середину составляло то, что легло в «дело» многими листами протоколов, а в памяти осталось как исповедь человека, которого всепрощающая любовь не только не возвысила, но, напротив, спихнула в самую что ни на есть болотную топь.

Любовь. И ещё — религия…

Семья Чеслава перебралась из Польши в Россию давно и не по своей воле. Прадед ещё хозяйствовал в дальнем повяте под Познанью на наследственной земле, а дед, худородный шляхтич, угодил в сибирскую ссылку, побывав перед тем на страшном Зерентуе за участие в волнениях. В бозе не почивший к той поре Александр Третий, император Всероссийский, врагов престола карал столь люто, что уступал по этой части лишь наследнику своему Николаю Второму и последнему.

В ссылке Михайловские держались особняком — как-никак шляхтичи! С поселенцами не дружили, местных остерегались и постепенно ненависть к царю подменили ненавистью ко всему русскому. А так как выхода ей не нашли, то в пику москалям, молившимся православному богу, ревностно служили богу католическому.

Это был странный и загадочный бог. Бог-иностранец. Говорить с ним полагалось не по-польски, а на звучном латинском языке. Он любил красивую музыку и пение. Распятый на темном деревянном кресте, он с мученической улыбкой взирал на преклонивших колени людей, и отблески свечного пламени не могли рассеять глубокие тени во впадинах глазниц, отчего маленькому Чеславу казалось, что бог подмигивает и дразнится. Чеслав как-то показал ему язык, приглашая поиграть, но после порки научился относиться к деревянному человеку с почтением. Отец сказал ему, что бог был героем и пострадал за людей и что люди поэтому с рождения греховны, так как предки их убили бога. И ещё он сказал, что маленький Чеслав тоже грешен и должен много молиться, чтобы очиститься от грязи перед тем, как умереть и вознестись. Почему от грязи надо очищаться молитвами, а не водой, и куда предстоит вознестись — на облако или выше, этого Чеслав не понял, но, столкнувшись с загадочным, испугался.

Испуг оказался непроходящим. С годами он рос, питаемый рассказами о соблазнах, об искушениях, созданных изобретательными силами ада, о коварстве «дзябла». Чеслав пел на клиросе, и регент прочил ему духовную карьеру.

Даты первого причастия и конфирмации запали в его память постами, долгими молитвами и торжественным таинством исповеди. Ему сшили новенький костюмчик, и впервые он перешагнул порог храма не в сопровождении родителей, а один, как самостоятельный человек и прихожанин. Больше всего он боялся, что подавится телом Христовым и тогда обнаружится, что он тайно грешил, и он действительно подавился и едва не выплюнул черствую облатку, что было бы уже не просто грехом, а преступлением. Спасла ложечка церковного вина, смягчившая тесто, и никто ничего не заметил. Только у Чеслава помутнело в глазах и бельё стало влажным. Ему было очень страшно.

С этим страхом он вырос…

Война и революция перекроили большой мир, но в маленьком внутреннем мирке храмового служки Чеслава Михайловского они сдвинули немногое. Он искал разгадку событий в Апокалипсисе, сравнивал поля государственных и классовых битв с Армагеддоном и пришел к выводу, что всё сущее было предугадано много веков назад. Это примирило его с действительностью. Он принял её и не роптал.

Профессия служителя бога в бурную переходную эпоху не приносила доходов, и Чеслав с угрюмым смирением изучил слесарное дело. Сбитые ногти и раны на руках, нанесенные железом, казались ему искупляющей жертвой. Его лишь огорчала незначительность этой жертвы и малая её боль, поэтому он был даже рад, когда волисполком постановил упразднить храм и устроил в нем клуб. Это была большая, настоящая жертва!

Пешком по Вилюйскому тракту, на подводах попутных семейщиков и хлебных спекулянтов, на тормозной площадке сборного поезда, с набором шведских ключей, пассатижей, рашпилей и напильников и наперстным распятием в вещевом мешке Чеслав за какие-нибудь полгода (короткий срок для поездки по тем временам) одолел путь до Питера, где у него не было ни родных, ни знакомых. Не нашлось для него и работы.

Голодный и злой как черт он прибрел на толкучий рынок и замешался в толпу. За половину пирога с морковью он предложил пачку мятых керенок — всё, что имел. Его подняли насмех. Он прибавил набор шведских ключей. Поколебался и присоединил к ним голубой стали золингеновские плоскогубцы — нужный и ценный в рабочем хозяйстве инструмент. Тогда от него отвернулись, поняв, что имеют дело с ненормальным: за половину пирога на барахолке давали золотые серьги с камнями или штучные брюки, или, на худой конец, зеркало в раме с шишечками и завитушками.

Пряча инструмент, Чеслав уронил мешок. Бог выпал из него и покатился в снег под ноги толпы. Он лежал на своем кресте, кроткий и маленький, глядел мимо Чеслава на грязное питерское небо. Чеслав поднял его и прижал к груди…

Он, наверное, долго стоял на одном месте, потрясенный, потому что его приняли за спекулянта, а бога за товар и окликнули. Спросили, что хочет он за свою деревяшку? Чеслав подался было уйти, но его схватили за рукав. Рыжая от мороза и водки рожа задвигала губами, допытываясь, не украл ли он статуйку и сменяется ли на уши от мертвого осла, дырку от бублика или от жилетки рукава, и тогда он ударил эту рыжую рожу прямо в глумящийся рот, и его ударили в ответ.

Его били долго, по-базарному, ногами, обутыми в добрые валенки и сапоги. Потом бросили и оставили лежать на снегу с раскинутыми руками. Он смотрел в грязное небо, терял сознание и шептал: «За бога, за бога…» И в бреду ему чудилось, что он сам — бог, распятый на кресте. Милиционеры, разогнав толпу, отвезли его в больницу умирать.

Но он выжил.

И ничего не забыл.

Молчаливый и замкнутый, механик-самоучка, человек со странностями, в общем-то добрый и готовый помочь товарищу — таким он прослыл через годы в глазах окружающих. Он жил одиноко, к сослуживцам не ходил, к себе в гости не звал, и его посчитали сначала чудаком, а затем алкоголиком в той стадии, когда человек предается своему пороку наедине с собой и при запертых дверях. Это оправдывало его отчужденность и упорные отказы работать в вечернюю смену и по воскресеньям, и только духовные отцы из единственного на всю Москву католического храма не могли нарадоваться рвению нового прихожанина. Вечерние службы и воскресную мессу он посещал без пропусков и был не просто предан богу, но и полезен его служителям — охотно и совсем бесплатно чинил кухонные раковины на квартирах у отца настоятеля и чинов епархии, паял и лудил прохудившуюся посуду, проводил свет в передние и чуланы и был тих, безропотен и незаменим.

Между Питером и Москвой, койкой в больнице и местом в слесарной мастерской лежали годы, о которых никто ничего не знал.

Зося была машинисткой, или, как их тогда называли, пишбарышней, и познакомилась с Чеславом в храме, познакомилась сама, с несвойственной девицам простотой и отсутствием кокетства. Она была первой женщиной Чеслава и стала ею тоже по собственной инициативе. Комната Чеслава на улице Восстания стала её домом, в который помимо чемоданчика с тонким шелковым бельем и умилительной для Чеслава домовитости она принесла в качестве приданого истерические ночные слезы и страх перед миром.

Мир пугал? Этого было достаточно для Чеслава, ощутившего в себе потребность спасти от тревоги и защитить это теплое существо, так трогательно обнимающее его по ночам и молящее о спасении. Люди обидели её? О как понимал это он, едва не убитый этими же людьми на питерском базаре!

Он называл её коханой и клялся уберечь от горя.

Она рассказала ему о себе.

Не всё.

Была ночь, когда Чеслав зажег свечу у сбереженного и пронесенного через самые трудные годы бога и на коленях дал великую клятву быть рыцарем Зоси, по-шляхетски верным и вечным. Они молились до утра, и кроткий деревянный человечек принял их согласное: «Аминь!»

В жизнь Чеслава кроме страха перед богом и за бога вошел новый страх — перед людьми из прошлого Зоси. Он любил её и верил ей. Тонкое шелковое белье не породило в нём вопросов, а любовь Зоси к нему была столь же бесспорна, как догматы веры, — разве не делила она с ним ложе и хлеб, день, ночь, жилище и вселенную?!

Прошлое.

В один из дней оно напомнило о себе приходом Чернышева.

И опять они стояли всю ночь напролет перед резным ликом того, кто, как и они, был мучим людьми, страдал и, родившись человеком, стал богом.

И снова Чеслав дал клятву, и он верил Зосе, и боялся не за себя, а за неё, и обещал ей всегда быть рядом, оберечь, защитить, спасти…

Он стал ещё нелюдимее и мрачнее, и сослуживцы подшучивали над ним и говорили, что молодуха изводит его.

Он молчал.

Он не произнес ни слова и тогда, когда нашел Зосю бьющейся в истерическом припадке на полу, а мертвого Чернышева — на постели…

Зося пришла в себя, и он не спросил её ни о чём. Она попросила: «Уйди!» Он посмотрел ей в глаза и ушел. Вернулся утром. Зося, бледная и разом осунувшаяся, сидела на полу, бессильно прислонившись к ножке кровати и уронив руки.

Ему не за что было её прощать…

Клятвы и любовь связали его с ней — окончательно и нерасторжимо.

Он обещал помогать и помог.

Во всём.

Вот и всё.

Всё?

Это, конечно, как сказать…

Сейчас, постарев и понабрав опыта, я многое вижу в ином свете. Сейчас мне даже легко признаваться в ошибках, подшучивать над собой, ибо Оленин, о котором я рассказываю, это я и как бы не я. Мне видны его слабости — слабости другого человека.

Прошлое.

Сегодня моих товарищей нет рядом со мной.

Погиб мой первый прокурор.

В сорок втором под Ельней сложил голову Комаров-старший.

Их нет и… они есть!

Не столько учебники, сколько люди учили меня. Их поступки и мысли служили мне образцом, как мысли и поступки других прокуроров и сыщиков были практическим эталоном для тысяч молодых советских криминалистов.

Их память дорога мне.

Иные почтили бы её вставанием.

А я — я рассказал вам о них, и если они, ожившие для меня, ожили и для вас, то это — лучший из всех памятников…

Состав преступления (лат.).

УК РСФСР редакции 1926 года.