Эта книга ломала мою жизнь. Увидеть такую книгу — то же самое, что обернуться вдруг на переезде и ощутить всем существом слепящий прожекторами, летящий из мрака экспресс в тот самый момент, когда не остается времени даже на прощальный вопль.

А самое интересное в том, что книгу эту даже не надо было читать. Она оглушала и плющила одним только названием, только титульным листом. Взглянул — и умри. Взглянул — и лопни от изумления.

О существовании этой книги я впервые узнал в секретной библиотеке Киевского высшего общевойскового командного Краснознаменного училища имени М. В. Фрунзе. В этом пышном титуле так много слов и в то же время — ничего не сказано. Кто не посвящен, тот никогда не догадается, кого готовили в тех стенах. Тем более что Московское высшее общевойсковое командное училище — это одна песня, Ленинградское — другая, а Киевское — третья. Тут лучше параллелей не проводить. Так вот, привели меня, зеленого курсантика, к присяге, дали допуск, и вот я — за броневой дверью секретной библиотеки. В самый первый раз. А для меня посещение секретной библиотеки — вроде как неофициальный визит в чужой гарем: уж очень любопытно.

В библиотеке — тишина и покой. И образцовый порядок. К полкам не пускают. Есть каталог — и ищи. Что потребуешь — поднесут. После соответствующей процедуры. И вот я перебираю карточки, как скупой рыцарь жемчужины. А в карточках названия одно другого сладостнее: Изделие З-Р-10. Звучит-то как: ТРРРИ-ЭРРР-Десяттть!

Или вот: У-5-ТС. Кстати, это то же самое, что и 2-А-20. Такая штука стояла на Объекте 166. А Объект 166 — это вовсе не военная база. Это танк. В те времена — весьма секретный. Широким народным массам не положено знать про изделия и объекты, а я могу просто заказать книгу на выбор и вникнуть. Проблема только в том, что глаза горят и разбегаются: З-М-6, 2-П-27, Т-12А… Выбрать-то что? С чего начать, чем закусывать?

И вдруг на розовой карточке — то самое название книги. Название, которое разрывает человека на куски.

Искушение я поборол. Секретную книгу генерала Сандалова повертел в руках и вернул в окошко, так и не перевернув титульного листа.

Решил: мы пойдем другим путем. Я не буду читать секретные мемуары наших генералов и маршалов. Пока. Моя будущая работа, моя профессия заключаются в том, чтобы раскрывать военные тайны. Методы, которыми меня готовят, достаточно совершенны. Однако в любом обучении никак не уйти от условностей и упрощений. А тут выпала возможность готовить себя самому. Без условностей и упрощений. Там, за броневой дверью секретной библиотеки, сотни книг, которые содержат военную тайну — секретную версию войны. В чем заключается секретная версия, чем она отличается от несекретной, я не знаю.

Но это можно ВЫЧИСЛИТЬ.

Нужно просто вникнуть в несекретную версию, прикинуть, чего в ней недостает, где она искажена, и на этой основе сделать вывод о том, как может выглядеть секретный вариант истории той же войны. И вот только после этого я доберусь до секретных мемуаров и проверю, насколько точны мои вычисления и предположения.

Итак, первый ход — изучение несекретной версии. В те годы основой всех основ была шеститомная «История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941-1945», разработанная Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Те тома выглядели внушительно: роскошные переплеты, хорошая бумага, безукоризненная печать, обилие карт и фотографий, сноски, ссылки на источники, приложения — все это вызывало уважение.

Уважение перерастало в трепет после прочтения титульных листов: редакционная комиссия — список на полстраницы членов Политбюро и ЦК, маршалов, генералов, адмиралов, академиков, известных писателей. Отдельно — авторский коллектив и редакция каждого тома. Кроме того — список консультантов, а в нем — маршалы, маршалы, маршалы и министры оборонной промышленности, и опять — академики, академики, академики. А уж помимо всего этого — списки архивов, наших и зарубежных, из которых черпались знания. Одним словом, академическое исследование в лучшем виде.

Правда, никто тех томов никогда не читал. В скобках отмечу: выступаю иногда перед своими читателями, выпадает выступать и перед соотечественниками. Теперь их немало по заграницам. Многие из них жили в Советском Союзе в те времена, когда сей шеститомник являлся украшением любой квартиры. Мой вопрос в зал: поднимите руку, кто прочитал все шесть томов? Понимаю, слушатели ждут подвоха и моих каверзных вопросов, потому помалкивают.

Тогда вопрос повторяю в другой форме: кто этот шеститомник не читал? И тут зал отвечает веселым дружным всеобщим голосованием без воздержавшихся. И когда меня упрекают в том, что стиль у меня не научный, я, скромно потупив глаза, вопрошаю: а кому нужен тот академический стиль, который никто не читает?

Считаю: дело нехитрое — писать научным стилем. Писать книги, главное назначение которых — украшение квартир, может любой, даже и академик, ибо не в содержании ценность, а в переплете. Вот вы попробуйте писать обыкновенным человеческим языком так, чтобы книги покупали не только ради красивых картинок.

Но это к слову.

Официальный шеститомник я бы тоже читать не стал но тогда сложилась ситуация: надо. Пришлось себя заставить. Открыл. И оторваться уже не мог.

Много лет у тех, кто рангом повыше, я осторожно допытывался: почему история войны у нас засекречена? Почему изучение войны запрещено? Почему у нас две версии войны? И как это может быть, чтобы обе были правдивыми?

Ответ я получал всегда один: а у них там, у врагов, тоже есть секреты.

Вот те раз! Так ведь они же — враги. Они буржуины, вампиры, злодеи, империалисты, поджигатели, они из пролетариев кровь пьют и негров на фонарях вешают, они войны развязывали захватнические, им есть что прятать. Но мы-то освободители! Нам ли с поджигателей пример брать?

И почему мы берем только дурной пример? У них ведь есть чему учиться. Потому, если уж и брать пример, то давайте копировать и все остальное. Британский рядовой солдат, к примеру, получает достаточно денег для того, чтобы свой отпуск проводить на берегах Средиземного моря или где-нибудь на солнечных пляжах Атлантики. Отчего же мы подражаем только плохому, не перенимая хорошего? Про наших солдат не говорю, но каждый ли наш сержант имеет возможность на свою получку в Монте-Карло расслабляться?

Да и прячут проклятые империалисты какие-то темные дипломатические ходы, тайные сговоры, шпионские достижения. Но никому и в голову не приходило скрывать количество танков и самолетов, которые уничтожены или списаны полвека назад.

А мы скрываем.

Изучение войны между Германией и Советским Союзом надо было начинать с выяснения причин германского нападения, т.е. следовало задать вопрос: ЗАЧЕМ ГИТЛЕР НАПАЛ?

И найти ответ.

Но нас приучили ответов не искать, да и вообще глупых вопросов не задавать. Нас приучили жить не задумываясь. Нам объяснили коротко и просто: Гитлеру в 1941 году земля на Востоке потребовалась, жизненное пространство. Вот он и ринулся то самое пространство завоевывать. И много-много лет нам рассказывали историю о том, что Гитлер еще в 1924 году в книге «Майн кампф» написал: «Мы хотим вернуться к тому пункту, на котором прервалось наше прежнее развитие 600 лет назад. Мы хотим приостановить вечное германское стремление на Юг и на Запад Европы и определенно указываем пальцем в сторону территорий, расположенных на Востоке».

Этим строчкам выпала счастливая жизнь. Их цитировали миллионы раз. Тысячи и тысячи политиков, дипломатов, генералов, историков, журналистов неустанно твердили эти слова. Еще в двадцатые годы эту цитату повторяли в своих сочинениях и публичных выступлениях наши вожди: товарищи Троцкий, Бухарин, Зиновьев, Каменев. В тридцатые годы, особенно после прихода нацистов к власти, гитлеровское откровение зазвучало с новой силой. Откроем «Правду», «Огонек», «Техника — молодежи», «Красную звезду» тех лет и найдем все те же слова о землях на Востоке. И если не в каждом номере, то весьма часто. Эта гитлеровская цитата была повторена не только всей нашей тысячеголосой прессой — она звучала с высокой трибуны XVII съезда партии (Стенографический отчет. М.: Партиздат, 1934. с. 127-128). Любой лектор, который говорил о грядущей войне, начинал именно этим гитлеровским заявлением. Так было принято. А уж после войны вошли эти слова в тысячи учебников, трактатов, диссертаций.

После XX съезда КПСС каждый, цитируя Гитлера, обвинял Сталина в близорукости: ведь фюрер сам открыто объявил свои намерения! Сталин должен был просто прочитать «Майн кампф» и действовать соответственно!

А меня с давних пор удивляло знание нашим народом гитлеровской книги. Вернее — одной цитаты из нее. Выходило, что все в Советском Союзе читали «Майн кампф». Наслушавшись лекторов, пропагандистов и агитаторов, которые почему-то повторяли только одну цитату, я придумал маленькую шалость. Хорошего лектора после интересной убедительной лекции всегда окружает группа особо любознательных слушателей. Вот и я всегда был среди них. Все вопросы задают. И я тоже. Только я в первый ряд не лез, а задавал свой вопрос из-за чужого широкого плеча. Вопрос у меня был совсем простой: «А я „Майн кампф“ не читал. Подскажите, где достать?»

Не буду распространяться о роли личности в истории. Скажу только, что монголы с Чингисханом — одно, а без него — другое. Одно дело — французы с Робеспьером, другое — с Бонапартом. Используя имя владыки и название страны, мы в двух словах описываем целую эпоху: рейгановская Америка, николаевская Россия, кайзеровская Германия.

Спорить не будем: без Гитлера Германия была бы совсем другим государством, как и Советский Союз — без Сталина. Потому, коль скоро речь зашла о том, кто лучше был готов к войне, есть смысл обратить наш взгляд на Сталина и Гитлера, ибо от этих двух людей так много зависело.

Прежде всего оценим умение слушать, ибо умеющий слушать всегда сильнее не умеющего и всегда его побеждает. Это даже не умение, а талант. Одна только способность — дар, если хотите, — выслушать собеседника выводит человека в разряд выдающихся личностей, так как среди двуногих обитателей планеты Земля это умение встречается крайне редко.

Свидетельствует Маршал Советского Союза Д. Ф. Устинов: «Сталин обладал уникальной работоспособностью, огромной силой воли, большим организаторским талантом… Зная вес своего слова, Сталин старался до поры не обнаруживать своего отношения к обсуждаемой проблеме, чаще всего или сидел будто бы отрешенно, или прохаживался почти бесшумно по кабинету, так что казалось, что он весьма далек от предмета разговора, думает о чем-то своем. И вдруг раздавалась короткая реплика, порой поворачивающая разговор в новое и, как потом зачастую оказывалось, единственно верное русло» (Во имя победы. М.: Воениздат, 1988. с. 91).

Таких описаний я могу привести еще два десятка: именно так рассказывали о Сталине Черчилль, посланец Рузвельта Гопкинс, гитлеровский министр иностранных дел Риббентроп, так описывают Сталина маршалы, генералы и министры.

Великий Макиавелли рекомендовал государям говорить как можно меньше. Сталин эту рекомендацию выполнял. Он внимательно слушал и молчал как сфинкс в песках. А уж если говорил, то слов на ветер не бросал. «Свои мысли и решения Сталин формулировал ясно, четко, лаконично, с неумолимой логикой. Лишних слов не любил и не говорил их» (Устинов. с. 92). А о Гитлере рассказывают как раз противоположное. Гитлер не умел и не хотел никого слушать. Гитлер говорил сам. Сталин пришел к власти как молчаливый конспиратор, Гитлер — как горластый оратор. Но болтливость противопоказана диктатору. Получив власть, Гитлер должен был подавить свое стремление произносить речи. Он должен был превратиться в молчаливого фюрера, который внимательно прислушивается к тому, что говорят вокруг. Но этого не случилось.

«Гитлер неистощим в речах. Говорение — стихия его существования» (Otto Dietrich. 12 Jahre mit Hitler. Munchen, 1955. s. 159-160).

Министр вооружений и боеприпасов А. Шпеер добавляет: «Он говорил без умолку, словно преступник, желающий выговориться и готовый, не страшась опасных для себя последствий, выдать даже прокурору свои самые сокровенные тайны» (Воспоминания. Смоленск: Русич, 1997. с. 418).

Генерал-полковник Курт Цейтцлер: «Как только я прибыл в ставку, Гитлер по своему обыкновению обратился ко мне с многочасовым монологом. Невозможно было перебить его речь» (Роковые решения. М.: Воениздат, 1958. с. 155).

«Зимой 1943 года Рундштедт попытался доложить Гитлеру о действительном положении, сложившемся тогда на Западе, но только потерял время. Беседа в Оберзальцберге, продолжавшаяся 3 часа, на две трети состояла из речи Гитлера, высказывавшего свои взгляды на положение на Восточном фронте, и на одну треть из чаепития, когда официальные разговоры запрещались. Легко представить, что Рундштедт едва усидел в кресле от поднимавшегося в нем бешенства» (Там же. с. 220).

Спустя несколько месяцев фельдмаршалы Роммель и Рундштедт настояли на встрече с Гитлером. «К фельдмаршалам отнеслись с заметным „холодком и несколько часов заставили их ждать. Наконец, приняв их, Гитлер прочитал им длиннейший монолог относительно результатов, ожидаемых от нового «чудодейственного оружия“ (Там же. с. 236).

Болтливость Гитлера не знала границ и пределов. Каждую ночь он собирал окружающих: стенографисток, министров, машинисток, генералов, секретарш, гауляйтеров, водителей и адъютантов, рассаживал их вокруг стола якобы на ужин и начинал говорить. Он говорил и говорил. До трех часов ночи, до четырех. Он говорил обо всем: об истории и экономике, о климате и религии, о том, как сделать свою овчарку Блонди вегетарианкой, о том, что предками германцев были греки (в другой раз — викинги), о том, что думает женщина, чего ей хочется и чего ей не хватает, о производстве стали и бумаги, о качествах одеколона и еще — о себе, о себе, о себе. «Гитлер зачастую производил впечатление крайне неуравновешенного человека. Гости под утро уже чуть не засыпали, и только чувство вежливости и долга заставляло их приходить на эти чаепития. После долгих, утомительных заседаний монотонный голос Гитлера действовал на нас усыпляюще. У нас буквально слипались веки» (Шпеер. с. 408).

Эти насильственные проповеди были тяжкой мукой для гитлеровского окружения. Машинистки, секретарши и стенографистки устанавливали между собой очередь, кому в какую ночь идти слушать гитлеровские речи. Отбывание этой повинности считалось чем-то вроде тяжелого ночного дежурства. Среди этих женщин иногда прямо в присутствии Гитлера возникали перебранки типа: «Я тут третью ночь тут высиживаю, а кто-то там вне очереди отсыпается».

Гитлер не только говорил, но и писал о своей гениальной непогрешимости. Он лично сформулировал заповеди членов НСДАП, среди которых была и такая: ФЮРЕР ВСЕГДА ПРАВ.

У нас такие заявления — в разряде пошлого казарменного юмора. И если члены нацистской партии, читая это, не кувыркались от смеха, если подчинялись тому, кто всегда прав, значит, уровень их был такой же, как и у «великого сына германского народа». А может быть, и ниже.

Посмотрим же, как Гитлер и Сталин принимают решения и как эти решения выполняются. За сталинским умением толково вести совещания, деловые встречи и переговоры стоял простой секрет: он к ним готовился. Перед любой встречей с министрами, генералами, конструкторами вооружения, главарями тайной полиции, секретарями обкомов и крайкомов, партизанскими вожаками, дипломатами, представителями иностранных государств, разведчиками, директорами предприятий Сталин собирал необходимые сведения и их изучал.

«У него был свой метод овладения конкретным материалом. Перед началом подготовки той или иной операции, перед вызовом командующих фронтами он заранее встречался с небольшими офицерами Генерального штаба — майорами, подполковниками, наблюдавшими за соответствующими оперативными направлениями. Он вызывал их одного за другим на доклад, работал с ними по полтора-два часа, уточнял с каждым обстановку, разбирался в ней и ко времени своей встречи с командующими фронтами, ко времени постановки им новых задач оказывался настолько хорошо подготовленным, что порой удивлял их своей осведомленностью… Пожалуй, пользуясь таким методом, он порой любил подчеркнуть перед ними свое знание обстановки. Но все же главное состояло в том, что его осведомленность была не показной, а действительной, и его предварительная работа с небольшими офицерами Генерального штаба для уточнения обстановки перед принятием решений была работой в высшей степени разумной» (Маршал Советского Союза Жуков. ВИЖ. 1987. No 10).

О том, как Сталин знал обстановку и как требовал этого знания от подчиненных, рассказывал генерал армии С. П. Иванов. В 1942 году он был полковником, начальником оперативного управления штаба Юго-Западного фронта. Готовится Сталинградская стратегическая наступательная операция. Командующий фронтом болен. Тогда ехать надо начальнику штаба фронта, но назначен новый начальник штаба, и он еще не прибыл. Во все планы посвящены только три человека. Третий — начальник оперативного управления штаба фронта полковник С. П. Иванов. Вот его Сталин и вызвал к себе. Самолетом — в Москву, с аэродрома — прямо в сталинский кабинет. На обсуждение обстановки — 30 минут. Эти минуты были использованы с предельной интенсивностью. Сталин выступал в роли противника, загонял бедного полковника в безвыходные ситуации и требовал немедленных, правильных и точных решений. В моменты особого запредельного напряжения организм человека автоматически включает системы защиты. У разных людей в разных ситуациях это проявляется по-своему. В данном случае организм полковника отвечал мощным подъемом температуры тела и необычно интенсивным выделением пота. Гимнастерка на нем вымокла так, словно ее полоскали в реке.

Полковник отбился. Немедленно из сталинского кабинета — на Центральный аэродром, и — в район Сталинграда. В самолете на Иванова навалилась неизбежная после такого напряжения сонливость. А командиру корабля на борт радиограмма: разбудите пассажира и поздравьте с присвоением воинского звания — генерал-майор. И — соответствующая подпись.

Если человека каждый день называть свиньей, то известно, что из этого получится. Достаточно интересно, что если его каждый день называть величайшим гением, то результат будет такой же.

Лидер, которому никто не смеет возразить, которого все называют непогрешимым, которому все поддакивают, обречен. Как только Робеспьер отрезал голову Дантону, последнему соратнику, который имел мужество открыто спорить и не соглашаться, рухнула вся дьявольская система, и самого визжащего гражданина Робеспьера, заломив ему руки за спину, поволокли вверх по тринадцати ступеням к ногам матушки-гильотины под свист и рев ликующей толпы.

Роль второго человека в любой иерархии ничуть не меньшая, чем роль первого. И если первый человек — тянущий локомотив и пламенный мотор общества, то второй — тормозная система. Первый — сила ведущая, второй — сдерживающая. Политика, особенно во время войны, это смертельная гонка по темным, узким, кривым ущельям над бездонной пропастью: ревут, надрываясь, моторы и визжат тормоза. В этой ситуации тормоза не менее важны, чем мотор. Любой тиран должен проявить достаточно ума, чтобы терпеть рядом с собой человека, способного возразить, способного осадить его порыв, ибо порыв может оказаться гибельным. Наличие второго возражающего человека — свидетельство мудрости первого.

Чтобы оценить первого, мы должны знать, кого он держит рядом. Вторым у Сталина был Вячеслав Молотов. У Гитлера — рейхсмаршал Герман Геринг.

Вот о Молотове: «Человек сильный, принципиальный, далекий от каких-либо личных соображений, крайне упрямый, крайне жестокий… Сталин не раз в моем присутствии упрекал Молотова… Причем Молотов отнюдь не всегда молчал в ответ… Участвуя много раз в обсуждении ряда вопросов у Сталина в присутствии его ближайшего окружения, я имел возможность наблюдать споры и препирательства, видеть упорство, проявляемое в некоторых вопросах, в особенности Молотовым; порой дело доходило до того, что Сталин повышал голос и даже выходил из себя, а Молотов, улыбаясь, вставал из-за стола и оставался при своей точке зрения» (Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. ВИЖ. 1987. No 9. с. 49).

А поведение второго человека гитлеровской Германии — это, по оценке Гудериана, «откровенное бесстыдство, с которым Геринг соглашался едва ли не с каждым словом Гитлера». Министр вооружений и боеприпасов Альберт Шпеер в своих «Воспоминаниях» открыл простую механику, которая позволяла Герингу оставаться на втором месте. «Приехав в ставку, Геринг имел обыкновение на несколько минут уединяться в отведенном для него павильоне. Его представитель генерал Боденшатц тут же покидал комнату для оперативных совещаний и, как мы предполагали, извещал своего шефа по телефону о всех возникших спорных проблемах. Затем Геринг появлялся в комнате и, не дожидаясь приглашения, горячо отстаивал именно ту точку зрения, которую Гитлер непременно хотел навязать своим генералам. И тогда Гитлер, окинув торжествующим взглядом участников совещания, говорил: „Вот видите, рейхсмаршал полностью разделяет мое мнение“ (Шпеер. с. 340).

Геринг — это второй человек в политике, государственных делах, в области экономики и науки, авиации и авиационной промышленности. А в области стратегии вторым человеком у Гитлера был генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, у Сталина — Жуков. О Жукове сказано достаточно и даже более того. А вот — о Кейтеле: его кличка в среде германских генералов — Лакейтель. Носил он ее не зря: для Гитлера Кейтель был чем-то вроде холопа, его глаза постоянно и четко выражали вопрос: «Чего изволите?»

Официальная должность Кейтеля в переводе на русский язык — начальник штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил. «Кейтель ни по своим личным, ни по военным качествам не соответствовал этой трудной и ответственной должности» (Генерал-майор Б. Мюллер-Гиллебранд. Сухопутная армия Германии 1933-1945 гг. М., 1956. т. 1. с. 141).

«Кейтель был удобен для Гитлера: он пытался по глазам Гитлера читать его мысли и выполнять их, прежде чем последний выскажет их» (Гудериан. Воспоминания солдата. с. 418). «Раболепное поведение Кейтеля и Геринга» (Шпеер. с. 403).

17 июня 1945 года пленный генерал-фельдмаршал Кейтель был допрошен советскими офицерами. Во время допроса он сообщил следующее: «Если о всякой политике судят по ее результатам, то можно сказать, что военная политика Гитлера оказалась неправильной, однако я не считаю себя ответственным за катастрофу Германии, ибо я ни в коей мере не принимал решений, ни военного, ни политического характера, я соглашался с ним, но я солдат, и мое дело выполнять, что мне приказывают… Он вообще не терпел возражений».

Как называть человека, который не желает и не способен нести ответственность за свои действия? Правильно — безответственный. Гитлер в воинском звании выше ефрейтора не поднимался, и во Второй мировой войне воинских званий не имел. Это обстоятельство делало Кейтеля самым высокопоставленным генерал-фельдмаршалом Германии. И вот Германия разгромлена, а самый высокопоставленный генерал-фельдмаршал, который был главой «мозга армии» заявляет, что он за позор разгрома ответственности не несет. Вот вам картина: государственный руль крутил Гитлер, мы уже знаем, как он это делал. А вокруг него — сплошная безответственность. А вокруг него — суконное солдафонство. А вокруг него — безмозглые генералы и фельдмаршалы, которые не способны мыслить и действовать на благо своей страны. Они годятся только на то, чтобы гениальные приказы Гитлера, не размышляя, передавать нижестоящим на исполнение.

Рулевой на «Титанике» имел приказ держать курс. И он держал. Но, увидев айсберг, нарушил приказ и пытался отвернуть. Возникла ситуация, в которой исполнитель обязан действовать вопреки приказу. Рулевому не хватило времени. Если бы он увидел айсберг раньше… А генерал-фельдмаршал В. Кейтель давно знал, что курс Гитлера гибельный, но с этого курса свернуть не пытался: куда приказали гнать, туда и гоню, хоть на айсберг, хоть на дно. И никакой ответственности не несу — у меня приказ курс держать…

Когда Кейтель и Риббентроп на Нюрнбергском процессе изворачивались и вину валили на Гитлера, подсудимый Шпеер не выдержал и обозвал их почтальонами с министерскими окладами: получали как министры, а занимались тем, что гитлеровские указания разносили по адресам.

В этой книге я обильно цитирую Шпеера по пяти причинам:

— из всех писавших мемуары гитлеровцев он самый высокопоставленный;

— он единственный, кому Гитлер доверил свои мечты и их воплощение в жизнь, потому Шпеер знал Гитлера лучше всех;

— среди серости и тупости высшего руководства Третьего рейха он — отклонение от нормы, на посту министра вооружений и боеприпасов проявил исключительные способности;

— он не изворачивался на суде, принял на себя ответственность персональную и коллективную, пощады не просил;

— он описал самую яркую картину того, что творилось в гитлеровском окружении.

Шпеер — исключение. Но исключение не опровергает правило, наоборот — подтверждает его. А правило вот какое: думающих людей, способных нести ответственность за свои деяния, в высшем руководстве гитлеровского государства было ничтожно мало. В основном — бездумные исполнители. Главная слабость гитлеровской армии и государства заключалась в отсутствии профессионализма в высшем командном звене. Совершенно непонятно, зачем эти люди носили золотые генеральские погоны и маршальские жезлы, если многие из них были не в состоянии выполнять даже обязанности стрелочника. В той России, которую мы потеряли, каждый стрелочник при поступлении на работу получал безвозвратно в личное пользование часы «Павел Буре». Система железных дорог России работала с точностью швейцарского часового механизма. По прибытию и отправлению поездов вся Россия сверяла часы. На должность стрелочников принимали людей с крепкими нервами и высокими интеллектуальными способностями. Стрелочника учили мыслить. Его учили беспрекословно выполнять приказы и соблюдать расписание движения поездов. Но первая заповедь стрелочника гласила: если выполнение расписания грозит крушением — нарушай расписание. По расписанию положено пустить поезд на первый путь, но ты-то видишь, что по первому пути почему-то идет встречный поезд. Так думай же головой, а не выполняй слепо приказ!

Вот бы кто генерал-фельдмаршала Кейтеля устроил на курсы стрелочников и объяснил: если выполнение приказа Гитлера ведет Германию к крушению, то он, Кейтель, как старший стрелочник, обязан взять ответственность на себя и крушение предотвратить.

У нас рядовые солдаты несли полную ответственность за результаты боя отделения, взвода, роты, батальона… Да что там батальон! Все, начиная с рядовых солдат, несли ответственность за результаты войны. Потому и ложились на амбразуры. А в Германии только Гитлер нес ответственность. Для остальных, с ближайшего генерал-фельдмаршала начиная, результаты войны — чужая забота. Им бы приказ выполнить, а там хоть потоп: наша хата с краю, а Германия пусть огнем горит. Так многие из них дружным ансамблем и пишут в мемуарах: только Гитлер за все и отвечал, а мы тут при чем? Мы — генералы, наше дело холопское: выполняй, что скажут.

Если самый высокопоставленный генерал-фельдмаршал Германии — совершенно безответственный тип, то что говорить о солдатах и рядовых членах партии? «Рядового члена партии всем воспитанием подводили к мысли, будто большая политика чересчур сложна, чтобы ему о ней судить. В результате у человека возникало ощущение, что за него отвечают другие, и ему никогда не приходилось отвечать самому за себя» (Шпеер. с. 66).

Никто в гитлеровской Германии за себя не отвечал — за всех думал фюрер. А работал он так: «Когда, спрашивал я себя, когда он вообще работает? От всего дня оставалась самая малость; поднимался он поздно, проводил затем одну-две запланированные деловые встречи, но уже начиная со следующего непосредственно за встречами обеда он, можно сказать, впустую тратил время вплоть до наступления вечера… В глазах народа фюрер был человеком, который неустанно трудился день и ночь… Насколько я мог наблюдать, он по неделям занимался пустяками… Расточительность, с какой Гитлер относился к своему времени… Единожды приняв решение, он возвращался к привычной праздности» (Шпеер. с. 195).

Государство Гитлера — пирамида. Каждый считает, что за него думают вышестоящие. А венчает пирамиду ленивый болтун, у которого много времени на безделье, но нет времени думать и работать.

На фоне всего рассказанного Шпеером поразительно звучат его слова: «Для нас слова, что фюрер обо всем думает и всем управляет, не были пустой пропагандистской формулировкой» (с. 67). Шпеер лучше всех видит и знает, что Гитлер не работает, страной, армией и войной не управляет и в то же время вместе с толпой верит в то, что фюрер обо всем думает и всем управляет…

Марксисты и гитлеровцы рассказывают нам про немецкое превосходство, немецкий порядок и дисциплину. Тут возразить нечего. Но можно добавить: железная дисциплина на гранитном фундаменте безответственности.

Коммунистическая пропаганда не жалела бумаги и краски для описания нашей глупости, головотяпства и разгильдяйства.

А немец в нашем понятии — умный, точный, грамотный, дисциплинированный. И это действительно так. С этим не поспоришь. Только он иногда слишком уж умный, чересчур точный, запредельно грамотный и через меру дисциплинированный.

Франц фон Папен во время Первой мировой войны был военным атташе Германии в Вашингтоне. Как водится, он к тому же был и резидентом, т.е. главой разведывательного аппарата… Для того чтобы агентурная сеть была устойчивой, в одной стране обычно вербуются несколько агентурных групп и отдельно действующих агентов, которые не знают о существовании друг друга и имеют собственные, независимые от других каналы агентурной связи. При провале одной группы или агента остальные продолжают работать.

А у фон Папена все нити сходились в единый центр. Лично к нему. Так больше порядка. Деньги агентам он платил не наличными, как принято в разведке, а чеками. Американцам, завербованным немецкой разведкой, такая форма оплаты не нравилась. Дело в том, что чек попадает в банк, а с любых полученных сумм приходится платить подоходный налог. Получил завербованный американец от немецкой разведки тридцать честно заработанных сребреников, нет бы пропить их, так поди ж ты — налог заплати. Выходило, что часть денег, которые кайзер Вильгельм выделял своей разведке на подрыв Америки, шла через налоги прямо в американскую казну для усиления Америки.

Ситуация не самая умная, зато — порядок и все сделано в соответствии с параграфами и пунктами.

В любой момент налоговое ведомство могло задать любому секретному агенту неудобный вопрос о происхождении этих денег. И соврать было невозможно. В банке все зафиксировано: когда, сколько, с какого счета на какой… Определив источник поступления денег, при желании можно было бы разобраться, кому сей щедрый источник еще платит деньги… Но контрразведки в те славные времена в Америке не было, а налоговое ведомство интереса не проявило. При минимальном усилии вся немецкая агентурная сеть легко просчитывалась по прохождению чеков на банковских счетах. Вся немецкая агентурная сеть в Америке висела на волоске. Зато был порядок. А сам фон Папен хранил корешки выписанных чеков. Для отчетности.

3 февраля 1917 года Соединенные Штаты Америки разорвали дипломатические отношения с Германией. Германское посольство в Вашингтоне потеряло дипломатический иммунитет. Над всеми секретами посольства нависла угроза захвата. В этой ситуации принято сжигать бумаги. Но военный атташе фон Папен прикинул: а как потом отчитываться? Поэтому решил сжечь только то, что не важно. А важное — в портфель, и отбыл в Германию на пароходе под нейтральным флагом. С американскими властями у фон Папена проблем не возникло: плывешь в свою Германию — скатертью дорога. Но Германия уже два с половиной года воевала с Британией. Германские подводные лодки уже более двух лет топили британские корабли. И это британцам ужасно не нравилось. Путешествие германских дипломатов через океан заинтересовало кое-кого в Лондоне. И случилось так, что пароход с германскими дипломатами (зачем-то) зашел в британский порт. И тут бы фон Папену смекнуть: все-таки идем в самую пасть к британскому льву… А не пора ли, пока не поздно, спуститься в кочегарку да швырнуть портфельчик в пароходную топку? Чтоб от греха подальше? Просчитал фон Папен варианты и решил: сжечь-то можно, а как отчитываться потом?

Гудит пароход, швартуется. А британская разведка (ей пальчик в рот не клади) ждет. Ей уже доложили про одного дипломата, который даже в сортире не расстается с толстым черным кожаным портфелем. Дальше — только техника. Набор средств — беспредельный, начиная с прозаического отнимания: послать человек пять подвыпивших грузчиков, которые про дипломатическую неприкосновенность слыхом не слыхивали, ищи их потом. Тем более что дипломатические отношения между Британией и Германией после начала войны были разорваны. А можно послать и не грузчиков, а подставить к приунывшему за время плавания военному дипломату девушку-чародейку Марью-искусницу. Или выпустить из узилища портового вора Джона Свиное Рыло. А потом срок ему скостить в знак благодарности. Или — чего проще — напустить свору безграмотных жандармов и таможенников, а потом извиниться за их незнание тонкостей международной дипломатической практики.

Одним словом, портфельчик у него умыкнули. И рухнула годами и десятилетиями создаваемая и отлаживаемая германская агентурная сеть в Америке. Корешки от чеков не только давали сведения о том, кому, когда и сколько платила германская разведка, но и были прямыми документальными свидетельствами измены весьма широкого и уважаемого круга американских граждан. Когда арестованным агентам предъявляли столь серьезные и веские улики, то им было просто нечего возразить. Потеря одного портфеля обошлась Германии слишком дорого. Самый драматический момент: Америка вступает в войну против Германии, и именно в это время потеряна вся германская агентура в Америке. Мало того, эти события были умело использованы американской и особенно британской пропагандой. Лукавые борзописцы не отпугивали, а призывали честных граждан Америки, Британии и Франции вступать в ряды германских шпионов, расхваливали немецкую пунктуальность и аккуратность, рассказывали, как щедро немцы платят за измену и как четко у них поставлен учет секретной агентуры… со ссылками на конкретные примеры. Эти издевательские призывы действовали лучше угроз. Для германской разведки наступили тяжелые времена. Количество и качество новых вербовок резко снизилось. А ранее завербованная агентура резко сбавила активность.

Провал фон Папена — самый грандиозный в истории всех разведок мира. И самый глупейший. Сколько было выявлено германских шпионов, мне неизвестно. Гитлер (Застольные разговоры. Запись 7 июня 1942 г.) говорит о 5000 агентов. Не берусь судить, так ли это. Бесспорно одно: такого не случалось нигде, никогда и ни с кем.

Но главное не в этом. Во всех уважающих себя разведках в ситуациях, куда менее драматичных, виновному дают пистолет с одним патроном. Такова традиция. Этого требует этика разведки. А в Германии никто не считал фон Папена виновным. В его голову не пришла спасительная мысль о том, что неплохо бы застрелиться. И не нашлось никого, кто бы ему такую идею подсказал. Считалось, что он не совершил ничего плохого. Он действовал в соответствии с пунктами, статьями и параграфами, им двигало благородное стремление отчитаться по всей форме. Потому его блистательная карьера не пострадала. Наоборот, его усердие было оценено высшим баллом. Он продолжал головокружительный взлет и достиг заоблачных вершин. Уже через 15 лет, 2 июня 1932 года, пройдя галопом по лестницам, ведущим вверх, он стал канцлером Германии, предшественником Адольфа Гитлера.

Аккуратность, включая запредельную, в Германии ценится очень высоко. Не беда, что фон Папен загубил агентурную сеть в Америке и тем способствовал крушению одной из величайших мировых империй. Не беда, что после потери того портфеля агентурную сеть в Америке для новой войны развернуть будет либо нечеловечески трудно, либо вообще невозможно. Главное — отчитаться хотел. Это похвальное стремление важнее, чем благополучие империи и ее разведки.

Гитлеровская армия и государство отличались от других армий и государств запредельной точностью и аккуратностью.

А в это время в германской армии и государстве процветали хаос и разгильдяйство, которых свет не видал с момента сотворения.

Начнем с самого верха. «Гитлер часто необдуманно подписывал указы, противоречащие ранее изданным, создавая тем самым невообразимую сумятицу» (Шпеер. с. 348).

«Он постоянно стремился к тому, чтобы ввести себя и окружающих в заблуждение относительно истинного положения вещей… Он не отдавал себе никакого отчета в том, что говорил и какие решения принимал» (Гудериан. с. 613).

«Глубоко чуждая его натуре дисциплина отнюдь не способствовала принятию им разумных и взвешенных решений» (Шпеер. с. 401).

Итак, во главе Германии стоял путаник. Уже одного этого было достаточно для полной анархии. Но кроме этого, Гитлер занимал множество должностей: партийных, государственных и военных: он — лидер партии, рейхсканцлер, президент Германии, военный министр, Верховный главнокомандующий Вермахта, главнокомандующий сухопутными войсками. Так было и у Сталина, правда, должностей у него было поменьше. Но разница не в количестве должностей. Коренная разница в другом. В каком бы качестве Сталин ни представал — Генеральный секретарь ЦК, Председатель Совнаркома, Верховный главнокомандующий, — механизм власти оставался единым. Он скромно именовался «Секретариат т. Сталина». В любом случае все доклады, доносы, рапорты, донесения, все звонки, все письма на имя Сталина, от посланий Черчилля, Гитлера или Рузвельта до записок странных людей, сходились именно в этот центр, в конечном итоге — к одному человеку. Был это товарищ Поскребышев, который докладывал Сталину и получал от него указания.

А у Гитлера каждой должности соответствовала отдельная канцелярия. Всего личность Гитлера представляли пять разных структур. Каждая из них считала себя главной и основной и от имени фюрера отдавала приказы и распоряжения, не интересуясь тем, что пишут ребята за стеной. Нет, даже не так. Оттого, что каждая из этих структур считала себя главной, она старалась действовать вопреки трем остальным: ах вы такую линию гнете, чихать мы на вас хотели и поступим как раз наоборот.

Но хаос этим не кончался, а только начинался.

Непосредственное окружение Гитлера — адъютанты (и их жены), секретарши, врачи, пилоты, водители, фотограф, охранники — имели на него влияние, и каждый занимался государственными делами, и каждый тянул в свою сторону. Мечту Ленина о кухарках, управляющих государством, немецкие социалисты не сумели осуществить до конца, но в этом направлении они весьма далеко продвинулись. Старший адъютант Гитлера Шмундт, к примеру, одновременно занимал должность начальника главного управления кадров сухопутных войск. Казалось бы, пусть адъютант занимается своим делом — носит портфель, точит карандаши, а начальник главного управления кадров пусть руководит своим многосложным и чрезвычайно ответственным хозяйством. Но нет. Адъютант получает и сдает оперативные карты, носит их за Гитлером в черном портфеле, выполняет мелкие поручения, а между делом назначает и смещает генералов с их постов, присваивает воинские звания, распределяет кадры в войсках, ведет учет выслуги лет, наград и потерь в многомиллионной армии. А еще — ведет свою собственную политику.

«Гитлер часами просиживал со своими адъютантами и секретаршами, обсуждая до рассвета свои планы» (Гудериан. с. 612). С секретаршами можно обсуждать множество проблем. И все же они — не стратеги. Стратегические проблемы надо обсуждать в другом кругу.

«Постоянный заместитель Гиммлера бригадефюрер СС Фегелейн, который, женившись на сестре Евы Браун, стал свояком Гитлера, начал бестактно использовать свою близость к фюреру. Личный врач Гитлера Морель, занимавшийся сомнительными гешефтами, и, к сожалению, генерал Бургдорф, ставший после смерти Шмундта начальником управления личного состава сухопутных войск, также не отличались благородством своих поступков. Эти люди образовали клику интриганов и окружили Гитлера кольцом, которое мешало фюреру узнать всю правду о событиях. Они предавались безудержному пьянству…» (Гудериан. с. 625). Министр вооружений и боеприпасов Шпеер сообщает, что в окружении Гитлера его поддерживали адъютанты и лечащий врач Гитлера Карл Брандт (с. 379). Министру вооружений, для того чтобы пробить какие-то свои вопросы, нужна поддержка влиятельных лиц, и он ее находит у врача… Но что может знать врач о производстве подкалиберных снарядов, о разработке систем управления баллистических ракет, о силовой передаче и подвеске «Королевского тигра»?

В борьбу за влияние на Гитлера включился также генерал-полковник А. Йодль. «Для осуществления своего замысла он выбрал полковника авиации Кристиана. Этот сравнительно молодой человек на оперативных совещаниях имел лишь право совещательного голоса, но зато обладал одним неоспоримым достоинством: его жена была непременной участницей устраиваемых Гитлером ночных чаепитий» (Шпеер. с. 415).

Ловко задумано: жена полковника ночами пьет чай с Верховным главнокомандующим и выгибает стратегическую линию Третьего рейха в нужную сторону… Сей замысел, конечно, провалился. А все потому, что Гитлер упивался своей болтовней, и никого, включая и жену полковника, не слушал. Фраза «обсуждал планы с секретаршами» вовсе не означает, что Гитлер слушал советы секретарш: он просто выбалтывал им свои планы.

Идею влиять на Гитлера через чужую жену осуществить не удалось, но интересен подход. Генерал-полковник Йодль — начальник штаба оперативного руководства Вермахта, т.е. главный создатель гитлеровских стратегических планов. Если он не может убедить Гитлера в своей правоте, то следовало действовать честно и прямо: мой фюрер, моих советов вы все равно не слушаете, потому отправьте меня на фронт, а себе подберите другого советника, которому вы будете доверять, к советам которого будете прислушиваться. Ан нет, Йодль на фронт не просится и своего места, как и Кейтель, никому не уступает. Ближайший военный советник Гитлера пытается убеждать своего фюрера не блеском доводов и неотразимой логикой, а окольным путем через чужую жену… Ай да стратегия! А ведь для того чтобы эта баба (фрау — если хотите) могла влиять на принятие важных решений, ее следовало посвятить в самые сокровенные стратегические планы Вермахта. Чтобы влиять, она должна быть в курсе самых последних веяний в самом высшем стратегическом руководстве, она должна многое понимать, вникать в нюансы. Если бы план удался, то ее, несомненно, посвятили бы в стратегические замыслы, детали и подробности.

Вот вам уровень разгильдяйства, который нам и не снился в пьяном бреду. Бывало, что гитлеровские планы (например, план операции «Цитадель») попадали на сталинский стол быстрее, чем в штабы германских армий, которым этот план предстояло осуществлять. За такие достижения надо благодарить не только могущественную сталинскую разведку, но и Гитлера, который рассказывал свои планы кому угодно. Благодарить надо и всех окружающих Гитлера генералов и фельдмаршалов, которые были готовы доверять высшие военные тайны женам молодых полковников.

В связи с этим еще одно замечание: когда гитлеровские планы ложились на сталинский стол, он не всегда им верил. И мы должны понять сталинское сомнение. Легко ли было поверить, что в окружении Гитлера царит преступная халатность и вопиющая безответственность?

Впрочем, в Берлине случались ситуации и более веселые. Доходило до того, что никакой злопыхатель придумать бы не смог. Пристегните ремни, держитесь за стены, я расскажу нечто более интересное, чем история про запрет на содержание удава…

Итак, личный гитлеровский фотограф Генрих Гофман подробно докладывает фюреру… о ходе ядерных исследований. А откуда фотографу знать положение дел в области создания ядерного оружия? (Держитесь крепче!) Оказывается, личный фотограф Гитлера «был дружен с министром почт Онезорге. Тот проявлял большой интерес к проблемам расщепления атомного ядра и — подобно СС — также имел под своим началом научно-исследовательскую лабораторию» (Шпеер. с. 315).

Гитлеру следовало сообразить: способен ли министр почт создать ядерный заряд или не способен. Если способен, то следовало его освободить от контроля над сортировщиками писем и приказать заниматься только созданием ядерного оружия. А если не способен, тогда следовало влепить ему выговор с предупреждением, чтобы народные деньги зря не тратил и почтальонов от дел не отрывал. А ядерные исследования сосредоточить не на главном почтамте Берлина, а в подходящем для такого дела месте и поставить на это людей более сведущих, чем главный почтмейстер.

Если бы стало известно, что у Сталина каждый, кому не лень, начиная с министра почт, создает свое собственное ядерное оружие, что министр докладывает фотографу, который, в свою очередь, подробно излагает суть возникающих проблем Верховному главнокомандующему, то над нами смеялось бы все прогрессивное человечество. Этот анекдот переписывали бы из одной диссертации в другую. Но вот загадка: мемуары Шпеера переведены на все языки, примеры вроде этого — почти на каждой странице, один смешнее другого, и… никто не смеется. И все повторяют, что Гитлер был к войне готов, что он был умен и страшен, а Сталин глуп и труслив, что все у немцев было отработано и отлажено, что у них порядок, а у нас — сплошная дурь и глупость…

Нас всех так учили: танков у Сталина было мало, и они были в своем большинстве легкими, устаревшими, к тому же — изношенными. Нам рисовали общую картину неготовности, а в детали вдаваться не рекомендовали.

А мы вдадимся.

И начнем с самого легкого советского танка. Назывался он Т-37А. Принят на вооружение Красной Армии 11 августа 1933 года.

Весил 3,2 тонны. Экипаж — 2 человека. Бронирование — противопульное. Вооружение — один пулемет ДТ. Мощность двигателя — 40 л.с. Максимальная скорость — 36-40 км/ч на грунте и 6 км/ч на плаву.

За пределами нашего Отечества над этими характеристиками дружно смеются. И у нас — тоже. Не ищите похвал этим танкам в маршальских творениях. И упоминаний об их количестве не ищите. Зачем старье считать? За все годы существования Советского Союза ни одного хорошего слова (которое и кошке приятно) об этих танках сказано не было и количество этих танков не было названо. Полистайте шедевры спасителя Отечества великого военного гения товарища Жукова: в книге посчитаны только Т-34 и KB, все остальные советские танки вынесены в разряд «легких и устаревших» и в статистику не включены.

Веселые ребята, которые писали «мемуары Жукова», использовали избитый пропагандистский ход. У них в одной связке хорошее и плохое: легкие и устаревшие. Этим приемом можно изгадить все, что прикажут. Можно, например, сказать: космонавты и педерасты. Мы не сказали ничего плохого про космонавтов. Но осадок остался.

Так и творцы «жуковских мемуаров» говорят на одном дыхании про легкие и устаревшие, а у любого неискушенного читателя формируется негативное отношение к легким танкам: легкий — это плохо. Легкий — это нечто родственное устаревшим. Легкий — это отсталость.

Т-37А был легким. Но легкий — это не значит плохой. Не значит отсталый. Т-37А — первый в мире плавающий танк, принятый на вооружение войск. Советский Союз создал, испытал, принял на вооружение и развернул серийное производство плавающих танков, когда во всем остальном мире никто этим не занимался. Даже если бы Т-37А был действительно плохим, то все равно внедрение такого танка в войска означало технический прорыв эпохальной важности, ибо в других странах в это время не было ничего подобного и близкого. Высмеивать наш Т-37А — это примерно то же самое, что называть первый в мире советский искусственный спутник Земли легким и несовершенным… в ситуации, когда ни у кого в мире не было вообще никаких спутников. Да, Т-37А — легкий. Но малый вес плавающему танку не помеха. Посмотрим, что будет, если мы поплывем через Днепр где-нибудь в районе Черкасс или Кременчуга на тяжелом танке. На немецком «Тигре», к примеру. Так ведь редкий «Тигр» доплывет до середины Днепра.

Плавучесть тяжелых и средних танков равна плавучести топора. И легких — тоже, если они не создавались специально как плавающие танки.

Так что давайте, товарищи маршалы и академики, не будем придираться к плавающему танку за малый вес. Считать малый вес недостатком плавающего танка — то же самое, что упрекать балерину в отсутствии необъятной груди, могучих бедер и мощной задницы.

Но как же совершенно неготовая воевать германская армия ухитрилась дойти до Москвы?

Этот вопрос надо задавать не мне. Этот вопрос надо было задавать Жукову Георгию Константиновичу, который накануне войны приказал разминировать мосты. Этот вопрос надо задавать тем, кто Жукова восхваляет. Пусть они ответят, зачем Жуков открыл гитлеровцам путь на Ленинград, Одессу, Запорожье, Киев, Севастополь, Ростов и Москву.

На такие вопросы наша официальная историография не только не искала ответа, она их и не ставила. Попробуйте найти среди тысяч томов мемуаров и научных изысканий такой, в котором бы ясно и четко было сказано, что Германия была к войне не готова, что у нас была АДД — авиация дальнего действия, а в Германии ее не было, что у нас были штурмовики, а в Германии их не было, что у нас были плавающие танки, а у немцев их не было. Может быть, кому-то удастся. Мне не удалось. А вот нечто другое мы найдем в изобилии. Раскроем «Российскую газету». Дата — 10 июля 1993 года. Статья «Версия или развесистая клюква». Рубрика — «Мнение историка». Выступает академик В. Анфилов, опровергает «Ледокол». Послушаем мнение историка: «У нас имелось несколько плавающих танков, и то лишь в виде образцов, в то время как у немцев было их значительно больше».

Вот такое у историка мнение. Казалось бы, при чем тут мнение? Идет спор о серьезных вещах. Есть факты, есть цифры, и их надо публиковать. Зачем говорить, что у нас плавающих танков было несколько, если можно назвать конкретную цифру? И эта цифра — 4179.

Зачем говорить, что у немцев их было значительно больше, если опять же цифру назвать можно? И эта цифра — 0.

Гитлер не имел аттестата об окончании средней школы. Гитлеровские генералы и фельдмаршалы имели аттестаты и дипломы, но по уровню умственного развития были никак не выше бесноватого ефрейтора. Откроем директиву No 21 на проведение операции «Барбаросса», которую Гитлер подписал 18 декабря 1940 года: «Конечной целью операции является создание заградительного барьера против азиатской России по общей линии Волга — Архангельск. Таким образом, в случае необходимости последний индустриальный район, остающийся у русских на Урале, можно будет парализовать с помощью авиации».

Маленькая загвоздка состояла вот в чем: с 22 июня и до осенних дождей, до наступления распутицы, выйти на линию Волги невозможно. Причина: немецкие танки имели малый ресурс, потому на пути к Москве неизбежно требовалась остановка всех германских войск на две-три недели для капитального ремонта танков с заменой двигателей, коробок передач, фрикционов и др. В случае захвата Москвы требовалась еще одна такая остановка для капитального ремонта танков и восстановления боеспособности войск.

Так что и в сентябре до Волги не добраться. В октябре — дождь и грязь. А после дождя и грязи известно что бывает. Если бы и удалось в сентябре выйти на линию Волги, то бомбить Урал с этого рубежа было бы невозможно: на правом берегу Волги аэродромов практически нет. Их сначала надо построить. Это не так просто сделать как в октябре в голой раскисшей степи, так и в ноябре в голой промерзшей степи.

Если бы аэродромы и построили, то бомбить промышленность Урала с них было бы невозможно. Немецкие бомбардировщики До-17, Ю-88 и Хе-111 создавались совсем для другой работы. Их задача — уничтожение малоразмерных, в основном подвижных целей в районе боевых действий и в ближнем тылу противника. Эти бомбардировщики созданы для полетов на короткие расстояния с небольшим запасом бомб, для действий с небольших и средних высот. Чтобы долететь до Урала и вернуться, бомбардировщики, которые были у Гитлера в 1941 году, должны были брать много топлива, но вовсе не брать бомбы. Или они должны были брать бомбы, лететь в один конец, бомбить, но обратно не возвращаться.

Если бы гитлеровские бомбардировщики имели достаточный радиус действия, то все равно бомбить Урал не получилось бы. У Гитлера проблема с бензином. Уже в августе 1941 года бензина было так мало, что проведение крупных операций пришлось приостановить.

Если бы бензин и был в достатке, то в октябре, ноябре и далее его было бы невозможно доставить на приволжские аэродромы, которые еще только предстояло построить. Доставка 100 тонн бензина по бездорожью на расстояние 1000 километров требует расхода 810 тонн горюче-смазочных материалов. Бензовозы тоже ведь заправлять нужно. И тащить трактором через степь.

Если бы бензин и подали на несуществующие аэродромы, то надо было подать и бомбы. А сотней тысяч тонн в таком деле никак не обойдешься. Кстати, и одного миллиона тонн бомб для такого дела недостаточно. Но и доставка даже одной сотни тысяч тонн бомб на несуществующие волжские аэродромы потребовала бы расхода титанического количества топлива для грузовых машин. Грузовых машин, кстати, не хватало даже для того, чтобы обеспечить ими танковые дивизии.

Если бы машины и были, не было резины для производства шин.

Если бы миллионы тонн топлива, бомб, запасных частей, масел и еще великое множество всякой всячины подали (на верблюдах, волах и ишаках), то и тогда бомбардировка Урала была бы невозможна. Бомбовая нагрузка германских бомбардировщиков была слишком малой. А булавочные уколы Уралу не страшны.

Весной 1941 года германская разведка провела коварную операцию. В Германию была приглашена группа весьма высокопоставленных советских танковых экспертов. Гитлер лично дал обещание показать все германские достижения в области бронетанковой техники, ничего не тая. Обещание он выполнил: лучшие немецкие танки были показаны.

Незадолго до советской делегации на германских танковых заводах побывала американская делегация. Американцы были шокированы германскими достижениями. Но вот появляется делегация советская. Наши инженеры безучастно скользнули глазами по боевым машинам и потребовали допотопную технику убрать, а вместо нее показать то, что обещали, — современные танки. Немцы уверяли, что показывают лучшее, что у них есть. Советские инженеры отказывались этому верить. Но немцы не хитрили. Они действительно показали самое лучшее. Наши эксперты, конечно, знали, что Германия катастрофически не готова к войне, что Германия отстает и в количестве, и в качестве вооружения, причем весьма сильно, но поверить в такую отсталость они не могли.

Этот показ танков описали многие немецкие мемуаристы, ибо у этой истории была другая сторона. Весь этот показ был коварной западней. Операция проводилась по инициативе германской разведки. Замысел: покажем русским лучшее, что есть, и посмотрим, как будут реагировать. Немцы раскрыли все карты, а в этот момент за советскими конструкторами и руководителями танковой промышленности наблюдали профессиональные разведчики. Они ждали такой же реакции, как и у американцев, но реакция была противоположной. На этой основе один из самых проницательных гитлеровских разведчиков Вальтер Шелленберг сделал правильный вывод: у русских есть нечто гораздо лучшее, чем у немцев.

У Сталина три независимые друг от друга разведки: Первое управление НКГБ, ГРУ Генерального штаба и личная сталинская разведка, спрятанная под двумя вывесками — «Секретариат т. Сталина» и «Особый сектор ЦК ВКП(б)». Между этими структурами — жестокая конкуренция.

Какова же была суммарная мощь этих структур? Мощь колоссальная. Примеры про атомную бомбу повторять не буду: каждый знает — добрая половина американских ученых, которые делали бомбу для Рузвельта, работали на Сталина. Вот другой пример: Сталин, опираясь на могущество своей разведки, держал Рузвельта за горло или за что-то еще. Держал цепко. Рузвельт (хотя и был парализован) выплясывал под сталинскую дудку все те номера, которые требовал его Кремлевский Хозяин. Рузвельт был обложен сталинскими шпионами и знал это. Перед войной и в ходе ее Рузвельт своим умением угадывать, улавливать и удовлетворять сталинские желания доводил мир до полного изумления. Да и сейчас не перестаешь поражаться, мягко скажем, уступчивости, податливости и стремлению Президента США угодить Генеральному секретарю ЦК ВКП(б). У Сталина не было ни военных (Америку не достать), ни экономических (Америка сильнее и богаче) рычагов давления на Рузвельта. Но у Сталина была разведка…

На верхних этажах власти гитлеровской Германии были не самые умные люди. Но ступенькой ниже — какие имена: генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн, генерал-полковник Гейнц Гудериан, генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель! Вокруг выдающихся гитлеровских полководцев созданы целые науки. Ученые-роммелеведы собирают свои конференции и присваивают друг другу премии, а гудериановеды собирают свои симпозиумы. Нас давно приучили к мысли: у Сталина — тупые кавалеристы-рубаки, а у Гитлера — блистательные полководцы, мыслители, теоретики и практики. Деяния гитлеровских генералов воспевают как подвиги Геракла. Эта мода давно перекинулась и на нашу страну. Вот выступает «соловей Вермахта» Иван Стаднюк, один из главных певцов гитлеровской мудрости и мощи: «У немецких генералов была академическая выучка. Они воспитаны на старой прусской военной системе, хорошо знали стратегию, законы ведения войны и были вышколены по высшему классу военной науки» (ВИЖ. 1989. No 6. с. 6). Это тот самый Стаднюк, который опозорил свое имя трехтомным сочинением: гитлеровские генералы умны, образованны и инициативны… И вслед за Стаднюком пошла ватага подражателей строчить романы про мудрейших германских полководцев. Всех этих сочинителей наши вожди венчали лаврами. Жаждущим триумфа рекомендую рецепт неувядаемой славы, немедленного и шумного успеха: напишите роман про умного, чуть усталого Гудериана, и коммунисты вам тут же Букера дадут.

А на Западе — хуже. Зайдите в книжный магазин Лондона, Вашингтона или Парижа — и вы обнаружите не то что полку книг о великих гитлеровских стратегах, но целый отдел магазина. Вам покажут каталоги объемом с хороший телефонный справочник с названиями книг о каждом из них. О германских стратегах рангом ниже — тоже неразгребаемые завалы литературы. Если открыть книгу не о Роммеле, Манштейне или Гудериане персонально, а просто книгу о войне, то и там — тигриная доля о них же, о даровитых германских стратегах… и о тех, кто их сокрушил: американских и британских генералах.

Вот британский школьный учебник. Издание Оксфордского университета: история XX века. В учебнике из 380 страниц 78 о том, как британская армия по африканским пустыням гоняла Роммеля и его таки разгромила, правда, захватить не сумела. А о том, что германская армия воевала еще и на Востоке, в том же учебнике ОДНА страница. Но какая! Наглядность — главный принцип обучения. Лучше раз увидеть, чем сто раз услышать. Потому на всю страницу — мастерски выполненный рисунок: Сталин у глобуса. От того, что рисунок почти фотографического качества, создается впечатление полной реальности. Увидев такое, я чуть было не начал крушить книжный магазин на Чаринг-Кросс. Но спохватился. Не магазин виноват, да и не Оксфордский университет пустил в оборот историю про сталинский глобус. Эта история на длинных и тонких ногах пошла в свет из исторического доклада, которым наш дорогой Никита Сергеевич услаждал XX съезд КПСС. Хрущев рассказывал о сталинской слепоте и трусости, а съезд бурно реагировал на хрущевские откровения. Лучшие люди страны одиночными воплями и дружным, отлаженным хором выражали возмущение сталинской глупостью. Со времен того съезда история про глобус прижилась и укоренилась. Человек мыслит образами. Вот тебе, человечество, яркий, немеркнущий образ: придурковатый Сталин обстановки не знал, в детали не вникал, а руководил войной по глобусу!

Кстати, существует довольно много снимков как сталинского кабинета, так и кабинета Гитлера в Имперской канцелярии. Так вот, у Гитлера в кабинете стоял огромный глобус, а в кабинете Сталина глобуса не было. Кроме того, глобусы стояли и в других резиденциях Гитлера. Существует достаточно свидетельств, что именно Гитлер руководил войной по глобусу. Вот одно из них: «В гостиной „Бергхофа“ стоял большой глобус… Один из военных адъютантов многозначительно показал мне обычную карандашную черту — с севера на юг, по Уралу. Так Гитлер пометил, где будет кончаться область государственных интересов Германии и начинаться сфера интересов Японии» (А. Шпеер. Воспоминания. с. 257). И почему-то никто не изображает Гитлера, рисующего свои будущие границы на глобусе. И почему-то Хрущев и многочисленные его прихлебатели, начиная с Некрича, приписывали и продолжают приписывать Сталину гитлеровскую дурь.

На той единственной странице в британском школьном учебнике, под тем рисунком — семь строк (СЕМЬ) о нашей войне. В семь строк оксфордские мудрецы втиснули всю хрущевско-жуковскую версию: неготовность Советского Союза, неспособность, тупоумие, обезглавленная армия, одна винтовка на троих и Сталин — горе-полководец — у глобуса.

Выходит (не только из оксфордского учебника), что у нас горе-полководцы, а британские генералы самого Роммеля сокрушили.

Чем же он знаменит, этот самый Роммель? Чем знамениты Гудериан и Манштейн?

Прежде чем разбираться с заслугами гитлеровских стратегов, зададим вопрос: ПОЧЕМУ ПОСЛЕ ВОЙНЫ ИХ НЕ ПОВЕСИЛИ?

Между Балтийским и Черным морями — непроходимые болота Полесья. Эти болота рассекают весь театр военных действий на два русла, на два стратегических направления. Противник, который идет на Россию с Запада, должен выбирать направление главного удара: севернее Полесья или южнее. Традиционно завоеватели с Запада шли севернее Полесья: Варшава — Брест — Минск — Смоленск — прямой путь на Москву. Перед стратегами Гитлера тоже стоял вопрос: главный удар севернее болот или южнее?

Стратеги Гитлера решили: главный удар — севернее, вспомогательный — южнее. В 1941 году у Гитлера было четыре танковые группы. Из них для действий севернее Полесья выделялись три, южнее — одна.

Советская разведка знала о сосредоточении германских войск, знала, что против Прибалтики и Белоруссии будут действовать три танковые группы, против Украины — только одна. Что надо было делать советскому командованию? Раз главный удар немцы готовят севернее болот, значит, и главные силы Красной Армии надо иметь там же — на Западном направлении.

Если бы даже советская разведка ничего не знала о планах Гитлера, то и тогда следовало держать главные силы на Западном направлении. Даже не самому умному ефрейтору ясно: через Белоруссию и Смоленск — прямой ход на Москву.

Группировка войск — это, образно говоря, положение шахматных фигур на доске. Генеральный штаб — мозг армии. Начальник Генерального штаба — это самый толковый и умный генерал во всей армии. Это он расставляет фигуры так, чтобы партию не проиграть. С февраля 1941 года Жуков — начальник Генерального штаба. И вот ситуация: 22 июня немцы нанесли главный удар севернее Полесья, разгромили советские армии в Белостокском выступе, теперь германские танковые группы могут рвануть на Смоленск и Москву… а у Жукова главные силы не тут, а южнее Полесья. Вопрос: где же хваленая гениальность Жукова? Наиболее угрожаемое направление — севернее болот, завоеватели с Запада всегда шли севернее, а Жуков главную группировку развернул южнее.

Последствия жуковской расстановки сил были катастрофическими. Для отражения удара на Москву пришлось дивизии, корпуса и армии под бомбежкой срочно грузить в эшелоны и гнать с Юго-Западного на Западное направление. Там, опять же под бомбежкой, эшелоны разгружать и с колес бросать в сражение. Получалось так: штаб 16-й армии прибыл из-под Шепетовки под Смоленск и разгружается, а батальон связи — неизвестно где. Без связи нет управления войсками. Целая армия — без управления. Вот это то, что надо называть обезглавленной армией. И виноват в этом не Сталин, очистивший армию от Седякиных и Алкснисов, а Жуков, который в мае и начале июня большую часть армий Второго стратегического эшелона двинул не в Белоруссию, а на Украину.

Это только один пример. А таких примеров — уйма. В 19-й армии, которую перебрасывали из района Черкасс под тот же Смоленск, та же картина: артиллерия разгружается тут, а снаряды в эшелонах еще не прибыли. Танкисты прибыли, а ремонтники едут. Штаб дивизии тут, а полки далеко отстали…

Вопрос: о чем же думал гениальный Жуков перед немецким вторжением? Почему самым сильным военным округом Советского Союза перед войной был и оставался не Западный, который стоял на самом опасном направлении, а Киевский?

Изучение материалов Нюрнбергского процесса в Советском Союзе решительно и жестко пресекалось. На английском языке материалы процесса выпущены в 116 томах. А у нас при Сталине материалы процесса не публиковались вообще. При Хрущеве выпустили… семь томов. На том и заглохло. Казалось бы, Советский Союз вел войну святую и освободительную, мы — самая пострадавшая сторона, нам бы громче всех трубить… Неужто британцам или американцам в 16 раз больнее, чем нам? Почему же нашему народу, мягко говоря, коммунисты не рекомендовали вникать в детали? Любопытных ласково успокаивали тем, что лет через сто, через двести, «когда придет время», материалы Нюрнбергского процесса будут частично рассекречены. А сейчас, говорили нам, время еще не пришло…

Между тем при самом поверхностном взгляде на ход процесса выплывают факты изумительные… Интересующимся настоятельно рекомендую найти и три раза прочитать написанную с блеском статью А. Плутника «Тайны Нюрнбергского процесса не раскрыты и 50 лет спустя» («Известия». 13 октября 1995 г.).

А мы с вами снова оказались у той же самой печки. Мы снова столкнулись с удивительным парадоксом: история-то у нас секретная, изучение истории почему-то запрещено и преследуется. И тот же вопрос на повестке дня: если война была святой и освободительной, если суд над гитлеровцами был праведным, то почему материалы процесса спрятаны от народа? Что это вы там, товарищи коммунисты, от нас прячете?

Известный израильский журналист Ярон Лондон в статье «О чем не хотел знать Сталин» пишет: «Недоверие, идеология и непроверенные слухи действовали на Сталина сильнее, чем сотни танковых дивизий, готовых к нападению на его страну» (Газета «Едиот ахронот». Русский перевод в журнале «22». 1995. No 96. с. 122).

Итак, на границе Советского Союза сосредоточены сотни гитлеровских танковых дивизий, а глупый Сталин не хочет об этом знать. Сталин верит непроверенным слухам и сплетням, а реальную угрозу не видит и видеть не желает. Он, уверяют нас, боялся смотреть правде в глаза…

А нам бояться нечего. Потому давайте этой правде в глаза посмотрим.

К затяжной войне Германия была совершенно не готова. С этим не спорит никто. Оставался только один вариант: блицкриг. Но для всякой работы нужны соответствующие инструменты. Если мы решили плавить сталь, нам нужна мартеновская печь. Если решили запустить спутник, нужна ракета. А если решили завоевать мир молниеносной войной, нам нужны танки и самолеты.

И тут мы видим главное несовпадение во взглядах на ведение войны: советские командиры считали, что танки должны быть хорошими и их должно быть много, а германские генералы Гудериан, Манштейн, Роммель, Клейст и Гепнер считали, что германские танки должны быть плохими и их должно быть мало. Мне возражают: они тоже в какой-то мере понимали, что танков должно быть много и они должны быть хорошими. Это удивительное заявление. Оно заводит нас в тупик. Если действительно гитлеровские генералы понимали значение и роль танков, то как случилось, что они вступили во Вторую мировую войну, не имея даже трех тысяч танков? 1 сентября 1939 года в Германии танков было всего только 2980. Как случилось, что из этого количества почти половина (1445 танков Pz-I) вообще не имела пушек? Как случилось, что вторая половина (1226 танков Pz-II имела всего только жалкие 20-мм пушки? Как случилось, что танков Pz-III с никуда не годными 37-мм пушками было всего только 98, а танков Pz-IV с 75-мм короткоствольными пушками, которые для борьбы с танками не годились и не предназначались, было только 211?

Среди танков, с которыми Гитлер вступил в Польшу (т.е. во Вторую мировую войну) не было ни одного тяжелого танка, как не было и ни одного среднего. Все они были в весовой категории до 20 тонн.

Если германские стратеги понимали, что нужно иметь много танков, как же случилось, что в момент начала Второй мировой войны боевой вес всех германских танков был всего только 27 тысяч тонн. Для сравнения: Франция, которая явных стремлений к мировому господству не проявляла, на строительство одного только линкора «Ришелье» выделила в полтора раза больше броневой стали, чем гитлеровские стратеги на строительство всех своих танков, которые они сумели построить к началу Второй мировой войны. И в Германии в тот момент строились линкоры «Бисмарк» и «Тирпиц». На их строительство потребовалось более 80 тысяч тонн стали. А помимо этого строились крейсера, эсминцы и подводные лодки.

В момент начала Второй мировой войны флот Германии уступал по боевой мощи флотам США, Британии, Японии, Франции, Италии или Советского Союза. А на создание танков германские стратеги тратили ничтожную долю материальных, трудовых и интеллектуальных ресурсов в сравнении с тем, что выделялось на развитие флота.

Как же случилось, что страна, которая объявила блицкриг основой своей стратегии, тратила на создание танков гораздо меньше средств, чем на развитие своего отнюдь не самого мощного флота?

Как случилось, что германская армия 22 июня 1941 года вступила на советскую территорию, имея всего 3410 танков? (История Великой Отечественной войны Советского Союза. т. 1. с. 384). По немецким сведениям, танков было еще меньше — 3200 (Г. Гудериан. Воспоминания солдата. с. 193). Противоречия в этом нет. Гудериан считает танками только те машины, которые имели хоть какую-нибудь пушку, пусть даже и 20-мм. А советские историки в число германских танков засчитывают и те машины, которые вообще пушек не имели.

И если германские генералы понимали, что нужны хорошие танки, то как случилось, что они вступили на советскую территорию, не имея ни одного танка с дизельным двигателем? Как случилось, что они вступили в войну, не имея ни одного танка с противоснарядным бронированием? Как вышло, что они начали войну, не имея тяжелого танка даже в проекте? Как получилось, что они не имели плавающих танков даже на рисунках? Как случилось, что у них не было ни одного танка с мощной пушкой? Как произошло, что самая мощная германская танковая пушка была не способна пробивать советский KB, в то время как KB пробивал любой германский танк насквозь? И если немецкие генералы теоретически понимали, что нужны хорошие танки, как случилось, что все немецкие танки 1941 года были не только устаревшими, но и порядком изношенными?

Удивительно: если теоретически они понимали роль танков, то почему ничего не сделали для того, чтобы хорошие танки создать? И если нет хороших танков, то почему бы не вооружить армию достаточным количеством плохих танков? Почему плохих устаревших оказалось так мало?

Выдающийся теоретик стратегии Б. Х. Лиддел Гарт так оценивает отношение германских генералов к танкам: «Немцам пришлось расплачиваться за то, что на практике они оказались на двадцать лет позади теории, которую сами же считали ключом к успеху» (Вторая мировая война. М.: Воениздат, 1976. с. 153).

Мало иметь инструмент. Надо уметь им работать. Нужен опыт. В 1941 году боевой опыт Красной Армии в ведении современной войны резко превосходил опыт германской армии. На это защитники Гитлера презрительно отвечают: подумаешь, боевой опыт! Это не играет никакой роли!

А некоторые гитлеровские горлопаны идут дальше: они утверждают, что в 1941 году армия Гитлера по боевому опыту почти равнялась Красной Армии. Жуков Георгий Константинович договорился до того, что германская армия на 22 июня 1941 года якобы имела почти два года опыта ведения современной войны.

Такие заявления почему-то никто не разоблачает.

Давайте разберемся. 1939 год. Война против Польши. Польша уже практически окружена германскими войсками с трех сторон. С четвертой — Красная Армия и НКВД в готовности ударить топором в спину Польше и беспощадно истреблять ее граждан, Польша отрезана от всего мира, и ждать ей помощи неоткуда. Обещания Британии и Франции — болтовня. Представьте: мы — на ярко освещенной арене цирка и нас мало. Вокруг наши враги. Они сильны, и их много. Организовать круговую оборону невозможно, да это и противоречит элементарным принципам стратегии, ибо тот, кто обороняет все, не обороняет ничего. И как бы польское командование ни расположило свои дивизии, всегда была возможность ударить им в тыл. На языке моего хулиганского отрочества такая ситуация называлась пятым углом. Один в кругу, вокруг — озверевшая кодла. Оружие разное, самое ходовое — цепь с висячим замком на конце и заточенная велосипедная спица. В какую бы сторону тот в кругу ни развернулся, ему все равно достанется звенящей цепью между ушей. И в задницу ему спицы воткнут. Хорошо, когда не в печень.

В принципе Сталину и Гитлеру в Польше никакой блицкриг и не требовался. Можно было просто перекрыть все каналы снабжения, удавить польскую экономику и разделить страну на зоны оккупации.

Но Гитлеру надо было продемонстрировать мощь. А Сталину надо было, чтобы Гитлер вляпался в грязное дело. В сентябре 1939 года сложились просто великолепные условия для проведения молниеносной войны Германией. Сплошная оборона польской армии по периметру страны была невозможна. «Польша, к ее несчастью, являлась идеальным местом для демонстрации таких действий. Ее граница с Германией тянулась на две тысячи километров; после оккупации немцами Чехословакии германо-польская граница увеличилась еще на 800 километров. В результате этого южный фланг Польши, как и северный, примыкавший к Восточной Пруссии, оказался неприкрытым. Таким образом, Западная Польша представляла собой обширный выступ, охваченный с трех сторон немецкой территорией» (Лиддел Гарт. Стратегия непрямых действий. с. 314). Германской армии не надо было прорывать оборону. Впереди — ровная местность, идеально подходящая для наступления и совершенно непригодная для обороны. Через Польшу течет Висла. Но ее форсировать не надо. Войска Гитлера находились по обе стороны Вислы и шли к ней с разных сторон. Других серьезных водных преград нет. Удар по Варшаве можно наносить с любой стороны. От границы основной территории Германии до Варшавы — 230 километров. От границы Восточной Пруссии до Варшавы — 110 километров. Это означает, что базы снабжения переносить не надо. Можно снабжать войска со стационарных складов мирного времени. Никакие сотни тысяч тонн боеприпасов, горюче-смазочных материалов и прочих предметов снабжения не требуется никуда перемещать. В принципе рывок к Варшаве можно совершить без дозаправки танков. Заправились в Германии — и вперед! Обороны-то впереди нет. Она невозможна. И не надо разворачивать полевых госпиталей, можно раненых вывозить в стационарные госпитали мирного времени. Авиацию также никуда перебазировать не придется — она ведет боевые действия со своих постоянных аэродромов. И командные пункты с узлами связи остаются на месте в подземных бункерах. Вперед можно выдвинуть только небольшие оперативные группы управления.

Война началась 1 сентября 1939 года. Весь блицкриг — одна неделя. Через неделю начались бои за Варшаву. Это уже не блицкриг. Это штурм города продолжительностью в три недели. И вот эту бандитскую расправу гитлеровские агитаторы возвели в ранг выдающейся стратегической операции: Германия, мол, постигла принципы ведения современной войны!

Однако не все шло так гладко, как это сейчас представляется. Об этом не было принято говорить: а ведь германский блицкриг в Польше провалился. 15 сентября 1939 года, через две недели после начала Второй мировой войны, резко снизилась активность германской авиации и началась массовая остановка германских танковых и автомобильных колонн. Мне посчастливилось беседовать с польскими военными историками, которые показывали совершенно потрясающие документы: в германской армии иссяк бензин. Я не вхожу подробно в этот вопрос потому, что в Польше над этой темой давно и упорно работают мои польские коллеги, которым я всей душой желаю успеха. Считаю, что разработка этой темы открывает нам совершенно новую перспективу на всю Вторую мировую войну: вторжение Красной Армии в Польшу 17 сентября 1939 года — это сталинская рука помощи бесноватому другу. Без этого весь блицкриг захлебнулся бы еще на второй неделе войны.

Перед тем как иссяк бензин, в германских военно-воздушных силах случился другой конфуз: «За первые 14 дней войны с Польшей немецкая бомбардировочная авиация истратила весь запас бомб» (Г. Керль. В сб. «Итоги второй мировой войны». с. 364). Они готовились покорить Европу и мир, а у них кончились бомбы уже в Польше. Вот это и есть уровень стратегического планирования, их готовность к мировой войне. Вот это их уровень понимания современной войны.

И пусть не рассказывают наши заслуженные мемуаристы, что Красная Армия вошла в Польшу из-за страха, как бы германская армия сразу не пошла походом на Москву. Не было у Гитлера таких сил. И если бы он пошел на Москву в октябре 1939 года, то с его доблестной армией случилось бы именно то, что случилось в октябре 41-го: она бы увязла в грязи. Красная Армия шла в Польшу по другой причине: как бы гитлеровский блицкриг не застопорился. А он уже тормозился. Представьте ситуацию: стоят все немецкие танки и машины, не летают самолеты. Лошадей в германской армии много, правда, это обозные лошади, а не кавалерийские. Вот в этой ситуации польская кавалерия могла показать, что значит преимущество в стратегической мобильности… Но Гитлера снова спас товарищ Сталин.

Хрущевско-жуковско-гитлеровские выдумки про «неготовность» Советского Союза к войне даже не нужно опровергать. Если Советский Союз был к войне не готов, то Гитлеру следовало Сталина поймать и повесить на Троицкой башне Кремля. А вместе с ним следовало развесить на зубцах кремлевских стен всю сталинскую номенклатуру, как Петр вешал стрельцов: что ни зубец — то и стрелец. Если, как нас уверяют марксисты и гитлеровцы, страна была к войне не готова, то следовало загнать население Советского Союза в трудовые армии и заставить работать на Германию.

Почему же гитлеровцы не поймали Сталина и не повесили? Почему гитлеровцы не прошли парадным маршем по Москве? В чем дело? Если страна к войне не готова, так берите же ее! Рвите на части!

В ответ на это гитлеровцы слегка примолкали, но быстро находили лазейку: во всем виновата зима! Во всем виноваты огромные просторы, неисчерпаемые людские ресурсы Советского Союза, ужасное бездорожье и не менее ужасный климат. Если бы не грязь, не мороз, не снег, уж мы бы!.. Если бы не было зимы, то Гитлер бы вас… Хо-хо!

Еще во время войны министерство Геббельса заполонило страницы газет и журналов тысячами фотографий: немецкие машины увязают в русской грязи, погонщик хлещет плетью несчастную лошадь, которой не вытянуть телегу из жидкого месива, метель заносит танки метровым слоем снега, снежный вихрь рвет летнюю пилотку с головы бедного немецкого солдата.

Главный принцип пропаганды — наглядность. Потому подручные Геббельса демонстрировали обалдевшим тыловым бюргерам километры хроники: грязь, грязь, грязь, непролазная грязь, бескрайние поля, беспредельные равнины, снег, поземка, и ураганный ветер сбивает солдата с ног. (Съемки на аэродроме. За кадром — трехмоторный Ю-52 помогает стихии, добавляя пропеллерами ветра и драматизма ситуации.) После разгрома и падения гитлеровской Германии недобитые гитлеровцы решили: погиб наш Геббельс, но песня его не умрет. И завыли волчьим воем: ах, если бы не зима… К фокусам геббельсовской пропаганды после войны добавились документы германских штабов и генеральские мемуары с описаниями ужасов русской зимы, непроходимой грязи и невообразимого бездорожья.

Казалось бы, задача историков-марксистов в том, чтобы дать отпор этим вымыслам, чтобы никому неповадно было повторять доводы гитлеровских трепачей. Красная пропаганда должна была раз и навсегда разоблачить выдумки гитлеровцев. Но нет. Историки-марксисты не только не дали отпора, но подключились к нацистскому хору. Марксистские пропагандисты объявили, что Ваньки-дураки были глупы и неполноценны, к войне совершенно не готовы, и вовсе не они победили Гитлера, это пространство победило, просторы бескрайние, грязь и зима.

Спрашивается: зачем коммунистам нацистские вымыслы повторять? Ответ простой: им нужно доказать, что Советский Союз не мог совершить вторжение в Европу. Им надо слабость продемонстрировать. Вот и повторяют они сплетни о советской неготовности и отсталости: мол, армия у Сталина была хилая, командиры глупые, зима и мороз — единственная наша защита. Вот ария из этой оперы: «Артиллерийские орудия, мотоциклы, грузовики и даже танки застревали в непролазной грязи, колеса самолетов увязали в грунте полевых аэродромов, недопустимо сократился подвоз на фронт боеприпасов, горючего и продовольствия. На смену необычно дождливой осени пришла неожиданно ранняя зима. Когда в ноябре землю сковал мороз, многие пушки и транспортные средства так и остались там, где засели в грязи несколькими неделями раньше». Так описывает причины поражения Германии защитник Гитлера Иосиф Косинский в газете «Новое русское слово» (1990. 20 мая).

Косинскому подпевают М. Штейнберг, Ю. Финкельштейн, Л. Квальвассер, Л. Розенберг и еще целая орава.

Старая песня. Но не Косинский и Штейнберг первыми ее запели, не они придумали слова про бескрайние пространства и плохую погоду. И даже не Геббельс. Автор песни — бесноватый придурок. Первоисточник: «Застольные разговоры Гитлера». Запись 29 апреля 1942 года: «Той зимой, когда Наполеон уходил из России, самая низкая температура была минус 25 градусов, этой же зимой она достигла минус 52 градусов по Цельсию».

Так что, товарищи Косинский и Штейнберг, не возомните себя авторами: вот, мол, мы новую теорию выдвинули. Вы даже не соавторы гитлеровской песни. Вы только ее исполнители, вы — гитлеровские подпевалы. Вы рассказываете басни, которые до вас рассказывал бесноватый.

Жаль, что много у Гитлера подпевал нашлось. Совместный напор марксистской и гитлеровской пропаганды оказался столь мощным, что вслед за марксистами и гитлеровцами легенды о морозе и зиме, о бездорожье и огромных пространствах стали повторять люди вполне умные, далекие от пропаганды Геббельса. Неудивительно, что на вопрос о причинах поражения Гитлера современные германские школьники стопроцентно отвечают: зима, мороз и пространство.

Принято считать, что Германия была подготовлена к войне так слабо, что сумела в самых благоприятных условиях противостоять Советскому Союзу всего только пять с половиной месяцев. Германские войска вступили на советскую территорию 22 июня 1941 года, а 5 декабря началось советское контрнаступление под Москвой, это означало конец гитлеровской Германии. Конечно, после этого были еще Сталинград, Курск, была Белорусская стратегическая наступательная операция. Но все это — лишь новые удары по зверю, который был смертельно ранен под Москвой.

Именно этой точки зрения придерживаются многие гитлеровские генералы, например В. фон Меллентин: «Битва под Москвой была поворотным пунктом войны, начиная с этого момента победа для нас была уже недостижима» (Panzer Battles. р. 429).

Однако не является ли эта точка зрения чересчур оптимистичной? Могла ли не готовая к войне Германия продержаться пять с половиной месяцев против могущественной Красной Армии? Ясно, не могла. Она должна была проиграть войну гораздо раньше. И проиграла.

На этот счет есть более авторитетные мнения. 29 ноября 1941 года, еще до начала внезапного советского контрнаступления, когда германские генералы считали, что сил у Сталина больше нет, министр вооружения и боеприпасов Германии Ф. Тодт рекомендовал Гитлеру войну против Советского Союза прекратить. Тодт считал, что «в военном и экономическом отношении Германия войну уже проиграла» (К. Reinhardt. Die Wende vor Moskau. s. 184).

Так что Германия, по мнению министра вооружения и боеприпасов, сумела продержаться не пять с половиной месяцев, а пять месяцев и одну неделю.

Но Ф. Тодт видел ситуацию из далекого уютного Берлина. Смысл происходящего тут понимался не сразу. Фронтовики сообразили раньше него. Служебный дневник генерал-полковника Ф. Гальдера, запись 24 ноября 1941 года: «Подполковник Кальден (офицер связи при штабе 2-й танковой армии) доложил об обстановке и состоянии войск армии… Наступать дальше командование армии считает невозможным».

И вот еще запись в тот же день: «Генерал-полковник Фромм: обрисовал общее военно-экономическое положение. Падающая кривая! Он полагает, что необходимо перемирие».

Это заявлено через пять месяцев и два дня после вступления на советскую территорию: НЕОБХОДИМО ПЕРЕМИРИЕ!

Гитлеровский план разгрома Советского Союза настолько изящен и прост, что его можно выразить в двух словах: шапками закидаем!

Для осуществления столь блистательного замысла не хватало самой малости: шапок. Советская военная разведка об этом знала и делала правильный вывод: Германия к войне не готова.

Вывод о неготовности Германии к войне был многократно проверен. Советская военная разведка всегда держалась правильного принципа: добывать — из самых охраняемых сейфов, проверять — самым простым, даже примитивным способом. В Академии, которая и сейчас остается в непроницаемой тени, которая никогда нигде не упоминается ни по какому поводу, мне выпало изучать десятки способов элементарной проверки получаемых сведений. Вот один из них. Еще в марте 1943 года Сталин знал, что немцы намерены срезать Курский выступ двумя фланговыми ударами по сходящимся направлениям, т. е. повторить то, что Сталин только что совершил под Сталинградом. Сведения о гитлеровском плане исходили из самых надежных источников…

Но написать на бумаге можно все, что угодно. На соответствующем бланке. И поставить печати такие, какие надо. И заделать подпись хоть самого Гитлера. А где гарантия, что это не ловушка? Что будет, если Сталин соберет силы для отражения ударов из районов Орла и Белгорода, а Гитлер ударит в другом месте? Будет катастрофа. Потому нужна проверка. Нужна гарантия, что добытые гитлеровские планы — настоящие.

И вот в той самой Академии, прямо на лекции по стратегической разведке, — летучка на сообразительность: это, ребятки, обстановка на конец мая 1943 года, вот копия германского плана. Как бы вы эти сведения проверили?

Нужно сказать, что ребятки туда подбирались сообразительные и выдавали настолько простые и удивительные решения, что вся группа с преподавателем во главе хохотала до слез. А потом преподаватель раскрыл секрет того, как это было сделано тогда, весной и ранним летом 1943 года: проверка точности агентурных сведений чрезвычайной важности осуществлялась молотком. Вернее, достаточным количеством молотков.

Любой фокус прост, когда знаешь его секрет. Сейчас я расскажу, и вы скажете: какая чепуха, и я бы до такого мог додуматься. Каждый из нас, начинающих бойцов туманного фронта, тоже так думал и иногда по глупости произносил вслух. На это преподаватель — матерый волк агентурного добывания

— отвечал: молодец! Вот и придумай нечто такое, до чего никто до тебя не додумался. Твой пример потом в нашей Академии изучать будут. А пока сам ничего такого-эдакого не выдумал, помолчи и оцени то, что было придумано другими.

А дело было так. Гитлеровцы, захватив всю континентальную Европу, не могли обеспечить железные дороги своим персоналом. Все — на войне, рабочей силы катастрофически не хватало даже для промышленности и транспорта самой Германии. Поэтому, хотя железные дороги всех оккупированных стран были под немецкой администрацией и охраной, но всю тяжелую работу делали местные жители — многие и очень многие тысячи людей. За всеми не уследишь. Понятно, весь железнодорожный персонал, от стрелочников и машинистов до ремонтников, сцепщиков и грузчиков, был под контролем, людей регулярно проверяли, обыскивали, в их среде вербовали провокаторов и стукачей. Особое внимание тому, чтобы не пронесли взрывчатку или какую другую штуку, которой поезда под откос пускают. К эшелонам особой важности не подпускали никого. Даже машинисты топчутся возле своего паровоза, а гулять вдоль вагонов не могут.

Но была категория железнодорожного персонала, которая имела доступ ко всем эшелонам, включая особо важные. В те времена подшипники вагонных осей помещали в литые чугунные коробки — буксы. Сверху букса имела откидную крышку. Туда заливали масло. Ось вращалась в масле. Масло расходовалось, поэтому на каждой крупной станции вдоль эшелонов ходили смазчики. Сам смазчик машинным маслом насквозь промаслен. Смрад от него, как от поломанной бензоколонки. Он вдет вдоль вагонов и откидывает крышки буксов. Чтобы ему к каждой не наклоняться, в правой руке у него молоток с длинной-длинной ручкой. Два удара: динь-бом. Одним ударом крышку откинул, другим захлопнул: динь-бом. Если в какой буксе масла мало, он тут же добавит. На то у него в левой руке масленка с длинным-длинным носиком. Опять же, чтобы все время не наклоняться. Так он и ходит весь день. Подходят эшелоны. Стоят. Пыхтит паровоз. А над станцией: динь-бом, динь-бом. Станций вон сколько по Советскому Союзу. И смазчиков многие тысячи: динь-бом. За смазчиком немец с автоматом ходит: чтобы этот русский гад в буксу горсть песка не швырнул. Остановился смазчик. Инструмент свой на край платформы положил, опять же — чтобы не наклоняться лишний раз. Справил малую нужду. И дальше пошел: динь-бом.

В конце рабочего дня, как и в начале, его обыщут. Не выносит ли чего с собой? Нет ли при нем карандашика? Не нацарапал ли он на пачке махорки какие-то каракули с особым смыслом? Но нет с ним ничего. Молоток да масленка.

Смазчики имели доступ ко всем эшелонам, поэтому их особо проверяли. Вербовка смазчика в советской военной разведке считалась особой удачей. В мае 1943 года был дан приказ (только самым надежным из завербованных) измерять ширину гусениц танков на проходящих эшелонах. Как измерять? Ручкой молотка. Танки в эшелонах закутаны брезентом. Но иногда край гусеницы обнажен. Положи молоток на платформу и засеки ширину. Потом ногтем или камушком на ручке царапни. Сделаешь — медаль «За отвагу». Разболтаешь — сам знаешь, что будет.

Иногда танки идут на платформах с бортами. Молоток на край не положишь. Ничего страшного. Если платформы с бортами, значит, танки узкие, т.е. легкие. Это не очень интересно, знай себе платформы считай и направление следования указывай. Интересуют те танки, которые на платформах без бортов, те, которые в платформу еле вписываются.

Каждый тип танков имеет свою ширину гусеницы. Это как размер обуви. Или как след солдатского сапога: это большой немец шел, а это — маленький. Летом 1943 года германская армия впервые в массовом порядке применила самоходные орудия «Фердинанд» и танки «Пантера» и «Тигр». Вся эта техника — в весовой категории от 44 до 65 тонн. Раньше бронетанковая техника данной весовой категории немцами в большом количестве не применялась. Машины такого веса должны иметь широкие гусеницы. Анализ сообщений подтвердил: все танки и самоходные орудия с широкими гусеницами (т.е. тяжелые) направляются только в два района — к Орлу и Белгороду. И никуда больше. Следовательно, главные удары будут нанесены именно из этих районов.

А сведения, добытые из охраняемых сейфов, надо считать достоверными и подтвержденными.