1. Дядя Фёдор

У одних родителей мальчик был. Звали его дядя Фёдор. Вообще-то, папа назвал его Данталион Набериус Фурфур, а документы от мамы спрятал. Когда мама узнала, то очень обиделась, потому что через это имя очень уж неприятная история произошла. После неё она на полгода уехала в Африку, изучать ритуалы шаманов племени Водаабе.

А потом ничего, вернулась и даже папе в подарок привезла маленькую игрушечную голову африканского негра, а дяде Фёдору — костяное копьё и деревянную маску, только с копьём ему играть нельзя было, а внутри маски голос бубнил что-то непонятное по-африкански, так что скоро мальчику подарок надоел.

Дядя Фёдор был мальчик серьёзный и самостоятельный. В четыре года он читать научился, а к шести выучил латинский язык, потому что в папиной библиотеке все самые интересные сказки были на латыни. Особенно хорошо дяде Фёдору давались геометрические построения из папиных книжек. Правда, мама и папа этому не верили, а думали, что серой пахнет, потому что дядя Фёдор со спичками играл.

И всё было хорошо, но после возвращения из Африки мама животных не любила, особенно всяких кошек. Про африканских кошек она всегда вспоминала, когда купальники выбирала, обязательно с закрытой спиной.

А однажды было так. Идёт себе дядя Фёдор по лестнице и бутерброд ест. Видит – на окне кот сидит. Большой-пребольшой, чёрный-пречёрный. Кот говорит дяде Фёдору:

— Неправильно ты, дядя Фёдор, бутерброд ешь. Ты же построение для призыва Адрамелеха заготовил, а перед ритуалом месяц поститься надо.

Дядя Фёдор ещё разок от бутерброда откусил и коту протянул.

— Ты сам колбасу-то попробуй. Её в вегетарианской столовой можно подавать. А откуда ты про ритуал знаешь?

Кот колбасу прожевал и ответил:

— Так я на чердаке живу. И как ты свои пентакли на крыше перекладываешь мне хорошо видно. Дрянь, кстати, колбаса. И пентакли ты сориентировал неверно. Ты их на Пёсью звезду направил, а надо на Царскую.

— Я их вообще на Останкинскую телебашню наводил. И кусочек штукатурки от стены башни у адамовой головы положил.

— Это за что ты их так не любишь?

— Там какой-то профессор выступал. Очень маму мою ругал, а мне за маму обидно. Хочу, чтобы и им за что-нибудь обидно было.

— Похвально, — кивнул кот, — но только ты, дядя Фёдор про заземление башни не подумал. Или ты решил, что её поверх капища просто так поставили?

— Так что, не сработает ритуал?

— Сработает. Но отдача в другую сторону пойдёт. Знаешь закон невозрастания деструдо по симпатическому контуру?

— Знаю, но я его не понял, там сплошные крючки математические.

Кот только и смог, что лапой себя по лбу хлопнуть.

— Беда. Но ничего. Телевизор у вас в доме есть?

— Есть. Цветной.

— Не будет. И у соседей не будет. И во всём доме тоже не будет. И скорее всего, во всём квартале до самой электрической подстанции.

— А ты откуда всё это знаешь?

— Я уже думал, ты спросишь, как я говорить научился… Я у профессора одного жил, он как твой папа, древние языки изучал. Я у него был за фамильяра.

— А что же ты от него сбежал?

— Про призыв Ирвена что-нибудь читал? И я читал. А он думал, что я не читал, и что меня можно так просто в круг заманить.

— И что случилось?

— Сам в круг упал. Порвал его Ирвен, буквально, как Тузик грелку. Меня тоже хотел порвать, но профессор защитные построения хорошо делал.

— Слушай, кот, а пошли ко мне жить! Я тебя кормить буду, а ты меня будешь учить.

Кот засомневался:

— Мама твоя меня выгонит.

— Ничего, не выгонит. Может, папа заступится.

— Твой папа лимит маминого терпения исчерпал, когда первенцу придал сразу три демона-хранителя.

— Кому придал?

— Первенцу. Тебе, то бишь. Или ты думаешь, что ты от природы у нас такой талантливый?

— Пойдём, — взмолился дядя Фёдор, — ну что они тебе сделают?

— Мне в алфавитном порядке перечислить, что они со мной могут сделать? — буркнул кот, — веди давай. Только не забудь пригласить меня в свой дом.

И пошли они к дяде Фёдору. Кот поел, и дядя Фёдор его спрятал: он хоть и один был у родителей, а кровать у него была двухэтажная. Вот он кота на второй этаж, к разным коробкам и мешкам и положил. Кот там до самого вечера спал как барин.

А вечером папа с мамой пришли. Мама как вошла, сразу и сказала:

— Кто-то охранный коврик заклинал. Не иначе как дядя Фёдор кота притащил. И пепла в прихожей нет… Сам догадался вслух пригласить или кто надоумил?

А папа сказал:

— Ну растёт ребёнок, умнеет, книжки читает. Да и, подумаешь, кот. Один кот нам не помешает.

Мама говорит:

— Тебе не помешает, а мне помешает.

— Чем он тебе помешает?

— Тем, — отвечает мама и спину свою чешет. — Ну ты вот сам подумай, какая от этого кота польза?

Папа говорит:

— Почему обязательно польза? Вот какая польза от этой картины на стене?

— От этой картины на стене, — говорит мама, — очень большая польза. Или ты не помнишь, как к нам воры залезли за твоими табличками?

И родители как-то разом посмотрели на картину. А на картине двое дядек убегали по лабиринту от огромного чудища с крыльями и лапами. Чудище было очень старое, а одежда у дядек — очень новая. Раньше их там не было, а потом их зачем-то дорисовали. Дядя Фёдор думал, что это как звёздочки на военных самолётах.

— Ну и что? — не соглашается папа. — И от кота будет польза. Мы из него фамильяра сделаем. Откормим покрепче, будет дядю Фёдора защищать.

Мама опять спину почесала.

— Лучше мы дядю Фёдора откормим покрепче, чтобы он сам защищался. Ну вот что. Если тебе этот кот так нравится, выбирай: или он, или я.

Папа сначала на маму посмотрел, потом на кота. Потом опять на маму и опять на кота.

— Я, — говорит, — тебя выбираю. Потому что я тебя давно знаю. Мстительная ты и злопамятная. А кошачью обиду я как-нибудь переживу.

— А ты, дядя Фёдор, кого выбираешь? — спрашивает мама.

— А никого, — отвечает мальчик. — Только если вы кота прогоните, я тоже от вас уйду.

— Это ты как хочешь, — говорит мама, — только чтобы кота завтра не было! И ерунду свою разбери на крыше, а то Прасковья Васильевна из восемнадцатой квартиры жалуется, что ей голуби вторую неделю про какие-то мины и шекели рассказывают.

Она, конечно, не верила, что дядя Фёдор из дома уйдёт. И папа не верил. Они думали, что он просто так говорит. А он серьёзно говорил.

Он с вечера сложил в рюкзак всё, что надо. И ножик перочинный, и куртку тёплую, и толстую тетрадь, в которую он из папиных книг построения перерисовывал, и фонарик. Взял все деньги, которые на алтарный камень копил. И приготовил сумку для кота. Кот как раз в этой сумке помещался, только усы наружу торчали. И лёг спать.

Утром папа с мамой на работу ушли. Дядя Фёдор проснулся, сварил себе каши, позавтракал с котом и стал письмо писать.

2. Деревня

Дядя Фёдор сел в автобус и поехал. Ехать было хорошо. Автобусы в это время за город совсем пустые идут. А в этом, кроме них двоих, вообще ни единой души не было. И никто им не мешал разговаривать.

Дядя Фёдор спрашивает:

— Как тебя зовут?

Кот говорит:

— И не знаю, как. И Барсиком меня звали, и Пушком, и Оболтусом. И даже Кис Кисычем я был.

Но дядя Фёдор был мальчик умный, и вопрос он свой повторил:

— Я, кот, тебя серьёзно спрашиваю. Назови мне своё имя. Или я тебя прямо в этой сумке с моста выкину.

Кот фыркнул обиженно:

— Меня зовут Меланхтон, сын Мелхесиаха, сына Молоха. А с моста меня бросать не надо, я воды боюсь. Только, дорогой мой человек, если ты меня так будешь звать прилюдно, то наши с тобой отношения очень плохо кончатся.

— И как же мне тебя звать?

— Зови меня Матроскин, — предложил кот. — Хорошая фамилия такая. И морская. И серьёзная.

Дядя Фёдор на всякий случай молнию в сумке немного расстегнул и кота внимательно осмотрел.

— Что-то ты не подходишь под фамилию. Вот был бы ты полосатый — другое дело. Да и воды ты боишься. Какой из тебя матрос?

— Ты бушлат морской пехоты видел когда-нибудь? То-то же. А что воды боюсь, так это даже плюс. Вода матросу — верная смерть. Если он в воду попал, значит беда случилась, потонуло его судно.

На это дяде Фёдору возразить было нечего.

Тут автобус остановился. Они в деревню приехали.

Деревня красивая. Кругом лес, поля и речка недалеко. И совсем пусто и тихо в деревне — ни людей не видать, ни птиц не слыхать, даже комаров нет.

Пошли мальчик с котом по деревне, пока не увидели одного старичка. Старичок сидел на завалинке, босой на одну ногу, с ружьём в руках и что-то внутри ствола задумчиво высматривал.

— Чинит, небось, — сказал дядя Фёдор Матроскину.

Кот промолчал. А мальчик к старику подошёл и спрашивает:

— Нет ли у вас тут домика лишнего пустого? Чтобы там жить можно было.

Поднял старик глаза — и дядя Фёдор удивился. Никогда он не видел, чтобы у человека не только волосы седыми были, но и зрачки.

— Пустого тут сколько хочешь. Вся деревня за реку ушла, в Большой Дом.  А свои дома оставили. И огороды. И даже кур кое-где. Выбирай себе любой. А жить — ну это уж как получится.

Дядя Фёдор поблагодарил старика и только отошёл за угол, как за его спиной грохнул выстрел.

— Починил! — радостно сказал мальчик.

А кот снова промолчал и только по сторонам начал оглядываться как-то осторожно. Особенно осторожно он за реку смотрел — там всё туман клубился и проступали очертания огромного здания. И как он ни силился — ничего больше рассмотреть он сквозь туман не смог.

Пошли они дом себе выбирать. А тут на дороге пёс стоит. Вид у пса такой, как если бы мама его была немецко-фашистской овчаркой, а папа — бульдозером. Цветом, что кусок бетона, только уши ржавые. Ростом — с дядю Фёдора. Глаза кровью налиты. С клыков слюна свисает, словно бусы с жемчугом. Сам грязный, будто нефтью заляпанный.

— Вот и приплыли, — прошептал кот, — ты только не шевелись.

А пёс, шаг за шагом, всё ближе и ближе.

— Медленно, доставай из рюкзака свой свитер, наматывай на левую руку, нож в правую бери. Когда он прыгнет, свитер пихай в глотку и бей ножом в горло, под челюсть.

Пёс ещё пару шагов сделал. Остановился.

— Дурак ты, кот, — говорит, — Я бы мальцу руку оторвал — что со свитером, что без. А ковырялкой его только сердечки на скамейках выцарапывать.

Дядя Фёдор аж покраснел. И нож со свитером в рюкзак кое-как запихал.

— Другое дело. — продолжает пёс, — Я вообще, чего. Я вообще с вами хочу.

— Зачем это? — прищурился Матроскин, — сожрать нас решил исподтишка?

Пёс только головой помотал.

— Дык я ж вас и так сожрать могу. Хоть исподтишка, хоть без. Только мне это без нужды — вон, лес, там и зайцев полно и другой живности.

— А в чём тогда интерес? — не унимается кот.

Пёс подошёл совсем в упор, посмотрел сверху вниз и жалостливо так ответил:

— Страшно мне тут одному.

Дядя Фёдор ему говорит:

— Мы сюда жить приехали. Давай ты с нами жить будешь.

Матроскин возражает:

— Вот только его нам не хватало для полного счастья. Серьёзно, дядя Фёдор, у меня с семейством псовых отношения не складываются.

— Как у мамы с котами? — спросил мальчик.

— Умеешь ты вопрос перевернуть с ног на уши, — фыркнул Матроскин.

— Возьмите меня с собой, пожалуйста, — взмолился пёс, — Я вас охранять буду. Хоть какие-то живые души.

— Хорошо, — сказал дядя Фёдор, — расскажи только, ты где разговаривать научился?

— Я дачу охранял одного профессора, — отвечает пёс, — У него и выучился. А потом он в город уехал как-то ночью, да так и не вернулся.

— Это, наверное, мой профессор! — кричит кот. — Сёмин Иван Трофимович! Бодрый такой старичок с сабельным шрамом через лицо.

— Он самый, — кивнул пёс, — он ещё всё какие-то кривульки рисовал.

— Рисовал, — согласился Матроскин, — и дорисовался.

— Так что, он сюда не вернётся больше?

Тут кот подумал, что лишнего он наговорил. Сглотнул и ответил как можно неопределённее.

— Это вряд ли.

Пёс аж выдохнул. Даже как-то меньше ростом стал казаться.

— И то хорошо. А меня Шарик зовут. Профессор правда по-другому звал, но я-то имя такое сам и не выговорю.

— А меня дядя Фёдор зовут. А кота — Матроскин, это фамилия такая.

— Очень приятно, — говорит Шарик и кланяется. Сразу видно, что он воспитанный, хоть и чуточку жуткий.

Дядя Фёдор сказал:

— Сейчас будем дом выбирать. Пусть каждый по деревне пройдёт и посмотрит. А потом мы решим, чей дом лучше.

И стали они смотреть. Каждый ходил и выбирал, что ему больше нравится. А потом они снова встретились. Кот говорит:

— Не нравится мне деревенька. Когда люди уезжают, они двери снаружи досками заколачивают, а не изнутри. Расскажи-ка, Шарик, что тут случилось?

— Да не знаю я. Я когда профессор уехал, всё больше по лесам жил, охотился, а когда вернулся, никого тут уже нет. Вот только вас встретил.

— А дом кто-нибудь присмотрел?

Дядя Фёдор говорит:

— Я хороший дом нашёл. Там и печка большая, и сад с огородом, и телевизор даже. Крыша красная… только четвёртой стены не хватает.

— Это не дело, — сказал кот, — Я тоже хороший дом видел. Книг много, на леднике запасы разные и даже печатная машинка на столе.

— Ты, Матроскин, дачу профессора нашёл. Не пойду туда, — сказал Шарик.

— На дачу профессора я тоже не пойду, — согласился кот.

— Вот что. Я дом нашёл подходящий, — сказал пёс. — Крепкий, на возвышении, подходы просматриваются хорошо. Подпол надёжный, и лаз есть из него — аккурат к лесу. Если что, можно уйти тихонько, никто и не заметит. А телевизор и книги мы как-нибудь перетащим.

На том и порешили.

Дядя Фёдор взял удочку и пошёл рыбу ловить. А кот с Шариком печку истопили и воды принесли. Потом они поели, радио послушали и спать легли. Дядя Фёдор перед сном солью порог пересыпал — и спалось им на новом месте хорошо и спокойно.

3. Новые заботы

На другое утро дядя Фёдор, пёс и кот дом в порядок приводили. Паутину сметали, мусор выносили, печку чистили. Особенно им хлопот бурые пятна доставили, которые по всему дому были: на полу, на стенах и даже на потолке.

— Слишком уж прошлые хозяева варенье любили, — заключил дядя Фёдор.

С большим трудом оттирались следы от варенья.

— Скажи, дядя Фёдор, а ты можешь такой коврик сделать, как в твоей квартире был? — спросил Матроскин.

Он как раз особенно въевшееся пятно отдирал.

— Не могу, — признался дядя Фёдор, — Этот коврик папе в институте на компьютере по секретной алгебре считали, я так ещё не умею. Для этого, наверное, надо в школе много учиться и в университете потом.

— Жаль, — сказал кот и нахмурился, — а то ведь к нам и гости могут пожаловать… за вареньем.

— Ничего страшного, — утешил Шарик. — Мы их встретим.

Потом подумал немного и добавил:

— И проводим.

— Это, конечно, хорошо, — заметил Матроскин, — вот только надо нам как-то встретить и таких гостей, которые к физическому насилию равнодушны.

— А давайте мы вокруг дома построение сделаем, — предложил дядя Фёдор.

И показал в своей тетради, как можно его сделать.

Кот и пёс согласились, и они взялись за работу. А как закончили, пошли на речку купаться и, главное, Шарика купать.

— Уж больно ты у нас запущенный, — говорит дядя Фёдор. — Придётся тебе отмыться как следует.

— Я бы рад, — отвечает пёс, — только мне помощь нужна. Я один не могу. А то, кого ни попросишь — так только пятки мелькают.

Он в воду залазил, а дядя Фёдор его намыливал и шерсть расчёсывал. А кот по берегу ходил и всё смотрел на другой берег. А там туман никак рассеиваться не хотел, хотя день в самом разгаре был.

И вот, из тумана лодчонка выплыла. А в лодке сидел на вёслах человечек в рыбацком плаще. Капюшон наброшен так, что лица и не видно.

Подошёл к пирсу, забросил конец на торчащее из воды полено.

— Здравствуй, дядя Фёдор, — говорит, — никак это ты со мной плыть собрался.

— Не шевелись, — прошипел Матроскин, да только дядя Фёдор его не слышал.

Прошёл мальчик по пирсу и приготовился к лодке спускаться. Шарик тоже это увидел и поплыл наперерез, но по-собачьи быстро плыть у него не получалось.

А дядя Фёдор спустился в лодку, и лодка вдруг как просядет, словно в неё тяжёлый холодильник опустили — чуть не утонула.

Лодочник испугался.

— А ну, вылезай! Нечего тебе тут делать! Не пришло ещё тебе время за реку плыть!

Дядя Фёдор был мальчик послушный. Он из лодки и вылез. А на пирс тем временем вышел старик, который их в деревне встретил. В красивой чистой форме, на груди кресты и звёзды сияют, словно он на Парад Победы нарядился. И сам он кажется моложе. Лодочник его приветствовал.

— Здравия желаю, Евстигней Дмитриевич, стало быть, это за вами я приплыл. Располагайтесь поудобнее, дорога нас ждёт неблизкая.

Старик ему кивнул, уселся в лодке. Лодка даже не шелохнулась. Лодочник на вёсла налёг и вскоре они исчезли в тумане.

Кот мальчика за плечо схватил так, что до крови расцарапал.

— Никогда! — Шипит. — Слышишь, никогда не разговаривай с неизвестными. Они, конечно, сами всё предложат и сами всё дадут, да только своего они не упустят. Понимаешь меня?

А дядя Фёдор сам не соображает, что на него нашло. Сидит на досках и в туман смотрит, головой трясёт.

— Дурашка ты, — смилостивился кот. — Ну ничего, ты главное от реки держись подальше.

И Шарик из воды вылез, отфыркивается.

— Вы меня простите, не успел. Плохо я плаваю.

— Ничего бы ты не сделал, — успокоил его Матроскин, — только нам во все глаза теперь смотреть надо.

Потом они домой пошли по тропинке под солнышком. А навстречу им какой-то дядя идёт. Сухопарый такой, бледный, словно он в детском утреннике Кащея Бессмертного играл, да грим до конца не смыл. Остановился дядя и спрашивает:

— А ты, мальчик, чей? Ты откуда к нам в деревню попал?

Дядя Фёдор отвечает:

— Я ничей. Я сам по себе мальчик. Свой собственный. А в деревню я на автобусе приехал.

Кащей удивился.

— Вот так прямо на автобусе. А как тебя родители назвали?

— Дядя Фёдор зовут меня, — ответил мальчик.

Бледный гражданин ухмыльнулся и пальцами так провернул, что казалось, будто они сейчас у него сломаются. А потом ухмылка у него с лица спала. И говорит он уже злобно:

— Что ж ты врёшь-то мальчик? По-другому тебя родителя назвали.

— Я, дяденька, вам не вру. Зовут меня родители дядя Фёдор. А как они меня назвали, так им так меня и звать. И вообще, с неизвестными я не разговариваю.

Бледный гражданин удивился ужасно и говорит:

— Так ведь не бывает, чтобы дети сами по себе были. Свои собственные. Дети обязательно под чьим-нибудь покровительством.

А ему навстречу кот и пёс выступили.

— Он под нашим покровительством, — говорит Матроскин и в песке лапой малую печать Джона Ди намечает.

Шарик промолчал и только клыки показал. Он после купания высох и ещё больше казался чем был раньше.

Дядя совсем растерялся. Чувствует, что ещё немного и порвут его прямо на этой тропинке. Что-то необычное здесь. Значит, непорядок. Да к тому ж ещё дядя Фёдор сам наступать начал:

— А вы почему спрашиваете? Зачем вам моё имя?

— Так я ж из почты, — начал оправдываться дядя, — почтальон я. Печкин. Поэтому я всё должен знать. Чтобы письма разносить и газеты. Вы, например, что выписываете?

— Я буду Красного Экзорциста выписывать, — говорит дядя Фёдор.

— А я могу по морде выписать, — прорычал Шарик.

— Уважаю концептуальный акционизм. А вы? — спрашивает Печкин у кота.

— А я, дорогой мой Печкин, уже всё выписал, — ответил кот и отступил на шаг, чтобы бледный дядя нарисованное в песке построение как следует рассмотрел. — И, если ты, дорогой товарищ, докучать нам будешь, отправишься с докладом в высшую инстанцию. Capiche?

— А вот угрожать мне неразумно, — ответил почтальон, — потому что я и есть тут самая что ни на есть высшая инстанция.

Но по всему было видно, что кота он испугался. И пса испугался. И особенно он испугался дядю Фёдора, но виду старался не подавать. А когда он ушёл, кот мальчику вполголоса сказал:

— Вот с этим дядей гражданской наружности у нас проблемы будут, помяни моё слово.

4. Клад

Однажды кот говорит:

— Что это мы всё без молока и без молока? Так и умереть можно. Надо бы корову купить.

А пёс ему отвечает:

— Можно подумать, тут от одной нехватки молока помереть можно. Да и у кого ты её купишь? В Большой Дом собрался? Или, думаешь, Печкин лишнюю корову держит?

— Тоже верно, — согласился Меланхтон, сын Мелхесиаха, — однако же корова нам нужна.

— Это ещё зачем?

— А случись чего, кого резать будем?

— Кого-нибудь ненужного, — предложил Шарик.

— Чтобы зарезать кого-нибудь ненужного, сначала надо завести кого-нибудь ненужного, а у нас ты, да я, да мы с тобой.

— И то правда, — кивнул пёс.

— Тут корова — беспроигрышный вариант. Свинья, сам знаешь, всеядная тварь, которую особо никому не предложишь.

— Так ведь корову тоже не каждому предложишь.

— Ты индуистских богов собрался призывать?

— Ещё чего. Я на санскрите только послать могу, и то недалеко.

— Стало быть, будем покупать корову. Главное найти, чем заплатить.

Тут дядя Фёдор вмешался.

— А давайте мы клад пойдём искать!

Матроскин аж замер. А потом подумал. А потом ещё немного подумал и согласился.

— А давайте. Ты посмотри-ка свою тетрадку, что там про сокрытые клады написано?

Дядя Фёдор тетрадку даже смотреть не стал.

— Нет там ничего про клады. Я ж в городе жил. Кто же в городе клады ищет! Там и копать нельзя — асфальт везде.

Матроскин расстроился. А Шарик и говорит:

— Я в лесу одно место видел: холм такой, насыпанный посреди полянки. Он-то, конечно, порос давно, но видно сразу — не сам он по себе появился.

— Курган, стало быть, — кивнул кот, — Дорогу-то знаешь?

— А то! Я ж всё больше по лесам и жил, пока вас не встретил. Только я тот холм стороной обходил. Страшный он.

— Зато всё остальное тут просто сочится дружелюбием, — ухмыльнулся Матроскин.

А потом сказал:

— Собираемся. Бери, дядя Фёдор, лопату и соли побольше. А ещё какую-нибудь монету покрупнее.

Взял мальчик всё, что кот сказал и монету выбрал самую крупную — огромный олимпийский рубль. И пошли они в лес.

Дядя Фёдор никогда раньше в лесу не был: всё ему интересно. И на птиц смотрит, и на деревья, и на грибы с ягодами. А кот и пёс идут настороже. На каждый шорох останавливаются. Вот что-то заухало вокруг, зашумело.

— Стой, — говорит Матроскин.

Остановились. А уханье и шум всё ближе, словно целая рота сов по лесной чаще кругами бегает.

— Раздевайся, — говорит кот дяде Фёдору, — и медленно всё надевай шиворот-навыворот.

Удивился мальчик, но наказ выполнил.

— А теперь сыпь соль кругом и себе на голову.

И это он сделал.

— А теперь уши закрывай. А ты, Шарик, давай свой лучший загиб, знаю, что ты умеешь.

Тут дядя Фёдор схитрил чутка и уши прикрыл понарошку. А Шарик выдал такое, что мальчик слышал один раз в своей жизни. Он всё-таки в приличной семье рос, можно даже сказать, в интеллигентной. А вот когда соседи холодильник на этаж поднимали, тогда дядя Фёдор и наслушался. Особенно, когда брат соседа этот холодильник уронил сначала себе на ногу, а потом с лестницы. Но до того, что сейчас Шарик исполнял, им было как первогодке музыкальной школы до выпускника консерватории.

Невидимые совы сразу решили, что лучше им бегать где-нибудь на специальном совином стадионе, и в лесу опять стало спокойно — птицы запели, насекомые закружились.

— Переодевайся обратно, — разрешил кот, — он теперь не скоро вернётся.

И Шарика похвалил. Дядя Фёдор удивился. Его за такие слова обычно ругали. Но, ещё он подумал, что тут, наверное, всё дело в исполнительском мастерстве. А о том, кто такой «он», спросить забыл.

Вскоре они вышли на поляну с холмом. Странное это было место. Как будто его сняли на плёнку шосткинского объединения «Свема». Но делать нечего: достал мальчик лопату и начал копать.  А пёс и кот уселись рядом на камушке.

— Может нам тут построение сделать? — предлагает пёс.

— Ты его закончить не успеешь. Это ж не круг осиновой палкой прочертить. Точность нужна. А пока ты всё разметишь, как раз за тобой и придут.

— Кто придёт? — спрашивает дядя Фёдор.

— А кто бы ни пришёл… построение-то всё равно не закрыто.

И тут у дяди Фёдора лопата как звякнет обо что-то — а это сундук окованный. А в нём всякие сокровища и монеты старинные. И камни драгоценные.

— Бери, — говорит Матроскин, — одну монету.

— Только одну? — удивляется мальчик.

— Нам хватит одной, — кивает кот, — выбирай.

Смотрит дядя Фёдор на монеты — одна другой краше. И только на самом верху лежит старая, потёртая, с женской головой и, почему-то, с биркой наклеенной. А на бирке цифры: 1289. Решил мальчик её взять.

— Замечательно, — говорит Матроскин, — а теперь клади вместо неё свой рубль.

Жалко было дяде Фёдору рубль, но ничего не поделаешь, положил.

Закрыли они сундук и пошли домой.

И сами не заметили, как начало смеркаться. И почти уже они к опушке подошли, как снова вокруг них зашумело, пуще прежнего.

— Мне опять раздеваться? — спрашивает мальчик кота.

— Поздно, — отвечает Шарик шёпотом. И вперёд смотрит.

А глаза у пса — словно от плюшевой игрушки.

Повернулся дядя Фёдор, куда Шарик смотрел, и сам остолбенел.

Стоит перед ними не то куст, не то дерево, не то морда страшная с распахнутой пастью.

Вроде и маленький, а посмотришь так распахнулась эта пасть от горизонта до горизонта и ничего кроме пасти не видать.

— Кто мои сокровища потревожил? — зарычала пасть.

— Мы только посмотреть, — пропищал дядя Фёдор, и сам своих слов испугался.

— Врёте! — из пасти заревело так, словно там соревнования по пылесосному спорту шли.

— Мы ничего не брали, — выступил вперёд Матроскин.

— Врёте! — ещё громче заревело.

— А ты пересчитай, — предложил кот.

Грохнуло, хлопнуло, вздрогнуло всё вокруг так что кладоискатели с ног попадали. А когда они поднялись, никакой морды перед ними не было.

— А теперь что? — спросил дядя Фёдор.

Кот только плечами пожал. На бегу. Потому что они все бежали очень-очень быстро.

5. Покупка

Папа с мамой очень горевали, что дядя Фёдор пропал.

— Это ты виноват, — говорила мама. — Всё ему разрешаешь, он и избаловался.

— Просто он зверей любит, — объяснял папа. — Вот и ушёл с котом.

— А ты бы его к Ремеслу приучал. Объяснил бы какие построения простые, чтобы ребёнок был при деле.

Но папа не соглашался:

— Построения он и без нашей помощи как-то освоил. Я тут на крышу ходил… Если бы наш мальчик закончил, нам бы телемастера дали Большую Транзисторную Медаль, за помощь в перевыполнении годового плана. За неделю. Ему товарищ нужен…

— Не знаю, что ему там нужно! — говорит мама. — Только все дети как дети — сидят себе в углу и из желудей человечков делают. Посмотришь, и сердце радуется.

— Это обычные дети человечков сделают. А наш или голема слепит, или вольт. И я даже не знаю, что хуже. Надо, чтобы в доме и собаки были, и кошки, и приятелей целый мешок.

— Нет, — твёрдо ответила мама, — тогда приятели пропадать начнут. А я в нашем доме человеческих жертвоприношений не потерплю.

И по ней было сразу видно: не потерпит.

— И вообще, — продолжает мама, — ты мне свои глупости не говори. Нам сейчас в первую очередь мальчика надо разыскать. И я даже догадываюсь, как мы это сделаем!

6. Воронёнок

Так и стали они жить в деревне. С коровой. Корову назвали Муркой. В честь Мурмура, пятьдесят четвёртого Духа, Великого Герцога и Воителя, восседающего на Грифоне. Характер у коровы был скверный, короче говоря.

Дядя Фёдор без дела не сидел. Тем более, что по телевизору передавали всё больше шум и круги какие-то. Зато книги, которые они с Шариком и Матроскиным перетащили из профессорского дома, были такие же интересные, как у папы, а кое-где даже поинтереснее. Потому что у профессора в доме грамотного мальчика никогда не водилось и прятать самые интересные тома в тайник ему было не с руки.

Днями дядя Фёдор работал в огороде или играл с Шариком во внезапную эвакуацию, а по вечерам они с котом Матроскиным садились профессорскую библиотеку разбирать.

И столько там было интересного, что они несколько раз успели построение вокруг дома исправить и улучшить, так что теперь даже колорадский жук их огород обходил за версту.

Тем более удивился дядя Фёдор, когда однажды на крыльце обнаружился воронёнок. Чёрный с просинью, глаза умные, блестящие, нос толстый, сам сердитый-пресердитый.

Дядя Фёдор его накормил и на шкаф посадил. И назвали воронёнка Кукки — это имя мальчик в одной профессорской книге вычитал. Хотя Матроскин предлагал его Прапорщиком назвать: что воронёнок ни увидит, всё на шкаф тащит. Особенно он любил разные вещи, подготовленные для ритуалов. А взять у него ничего нельзя. Сразу Кукки крылья в стороны, шипит и клюётся. У него на шкафу целый склад получился. Потом он немного подрос, поправился и стал в окно вылетать. Но к вечеру обязательно возвращался. И не с пустым клювом. То гильзу принесёт стреляную, то царскую монету с нацарапанным потайным словом, то ключ, на головку которого разноцветные нити намотаны. Однажды даже чей-то палец с обручальным кольцом принёс. Еле-еле Шарик, пока дяди Фёдора не было, смог этот палец отобрать и закопать за оградой.

Очень боялся дядя Фёдор за воронёнка: окрестные обитатели могли и человека на одну ладонь положить, а второй прихлопнуть, что уж о птице говорить.

А кот решил воронёнка к делу приучать.

— Что это мы его зря кормим! Пусть пользу приносит.

И стал он воронёнка учить разговаривать. Целыми днями сидел около него и говорил:

— Никогда! Никогда! Никогда!

Шарик спрашивает:

— Что, тебе делать нечего? Ты бы его лучше песне какой выучил или заговору.

Кот отвечает:

— Песни я и сам петь могу. А заговор понимать надо, иначе от него пользы нету.

— А от твоей «никогды» какая польза?

— А такая, что в любом деле, чтобы достичь действительного успеха, необходимо прежде всего научиться отказывать. И раз уж в содержание беседы наш подопечный вникнуть не сможет, то в дискуссии ему надо сразу ставить решительную и последнюю точку.

— Ну а если чего дельного предложат, — спорит Шарик, — так ведь можно много чего полезного упустить.

— И много чего полезного нам предложили в последнее время? — Интересуется кот, — Что-то тут на кого ни найди, все норовят практически убедить, что туземные почвы для нас полезнее местного воздуха. Вот, не откажи дядя Фёдор той земляной бабе в её скромной просьбе, что бы сейчас со мной стало?

Шарик с котом согласился и тоже стал учить воронёнка «никогде». Целую неделю учили его и, наконец, воронёнок выучился. Спросит кот Матроскин Шарика:

— Ты когда мне поможешь с засовом в погребе?

А Кукки сразу и подсказывает:

— Никогда!

И, в общем-то сразу становится ясно, что с такими просьбами надо обращаться к дяде Фёдору. А учитывая его занятость — то лучше сразу писать в Спортлото.

И вот что из этого получилось. Однажды дядя Фёдор, кот и Шарик пошли в лес грибы собирать, и, попутно, проверить на лесных обитателях несколько интересных рецептов из профессорских книг. И дома никого не было, кроме воронёнка. Тут почтальон Печкин приходит.

Подошёл он к тому месту, где в земле Матроскин с мальчиком зарыли свежайшее своё построение из антенного кабеля и кладбищенских гвоздей, остановился аккуратно, чтобы ни в коем случае за невидимую черту даже пальца не сунуть и кричит:

— Эй, робинзоны, я вам журнал «Красный Экзорцист» принёс. Может пустите?

А из дома ему доносится, голосом Матроскина:

— Никогда!

— Это я, почтальон Печкин, принёс журнал «Красный Экзорцист». Пустите меня, а то хуже будет.

А ему из дома голос Шарика отвечает:

— Никогда! — и ещё пару слов, довеском. Педагог из Шарика был никудышный.

Осерчал Печкин, кричит:

— Вы меня вообще слышите, бандерлоги? А ну пропустите меня внутрь, не то я найду способ войти сам, живьём сниму с вас шкуру, сварю в кипящей смоле, разберу по косточкам, потом воскрешу и ещё раз сделаю то же самое, а этот ваш домик разберу по брёвнышку, сожгу, пепел развею по ветру, а пепелище засыплю солью. Бертолетовой. И потом устрою тут пруд с карасиками.

Из домика опять доносится голосом Матроскина:

— Никогда!

И как ни стращал почтальон Печкин, как ни проклинал, как ни упрашивал, из домика ему в ответ неизбежно летело:

— Никогда!

И совсем уже извёлся гость, когда вдруг увидел, что коровник находится снаружи построения: как ни старались Матроскин с дядей Фёдором, но замкнуть круг с Муркой внутри у них не получалось.

Почтальон Печкин с ухмылкой проследовал внутрь, на ходу расстёгивая бляху солдатского ремня.

Когда дядя Фёдор и Матроскин с Шариком домой пришли, почтальона и след простыл, и об этом визите они так и не узнали. Только Мурка с тех пор стала гораздо менее вредной, но все решили, что это она просто акклиматизировалась.

7. Полезный трактор

Как-то раз вбежали дядя Фёдор, Шарик и Матроскин в дом очень запыхавшимися. Потому что на погост они пошли просто поговорить, а тамошнее население оказалось к разговорам совершенно не расположенное. И вышло из этого разговора одно расстройство. Мальчик и его товарищи расстроились, потому что бежать пришлось через всю деревню, а постояльцы погоста расстроились из-за того, что не догнали.

Шарик смотрел-смотрел как по ту сторону построения пляшут в воздухе болотные огоньки, обрывки тряпок и осколки костей, да и не вытерпел.

— Эх, — говорит, — ружьё бы мне, да серебра заговорённого…

— Ты того, — отвечает ему Матроскин, — в расходы нас не вводи. Сейчас дядя Фёдор тебе холодное железо заговорит, и мы тебя отправим в рукопашную, как самого инициативного бойца.

— Какое ещё холодное железо?

— Да хотя бы, вон, сковороду, — предложил Меланхтон, сын Мелхесиаха

— Не-е-е… так я сам в расход пойду, — Шарик опасливо посмотрел за окно.

— Ни в какой расход никто не пойдёт, — успокоил его дядя Фёдор, — тем более со сковородой. На ней ещё картошка осталась недоеденная. Нам бы лучше чего-нибудь такое найти, чтобы не приходилось на своих ногах по околице бегать. Велосипед, например, или мотоцикл.

— С коляской. В коляску мы посадим Шарика с пулемётом, и наденем ему на голову шлем с рогами, — поддержал мальчика Матроскин.

— А где же мы пулемёт возьмём? — недоверчиво спросил пёс.

— А там же, где и мотоцикл с коляской, — ответил кот, — нету тут нигде ни мотоцикла, ни пулемёта…

Потом он внимательно посмотрел в глаза Шарику и добавил.

—… и шлема тоже нет, так что даже не надейся. Да и мотоцикл — не машина: прилетит что-нибудь этакое в голову, никакой шлем не поможет!

Дядя Фёдор не стал переспрашивать, что такое «этакое» может в голову прилететь.

Шарик подумал, подумал и согласился с котом:

— Да, мотоцикл — это не машина. Это он прав. Не будем мы его искать. Мы лучше машину себе подыщем!

— Какую ещё машину?

— Обыкновенную, легковую, — говорит пёс. — Ведь машина-то – это машина.

— Ну и что? — кричит кот. — Может, где-нибудь машина – это машина. Только не в этой глуши. У нас дороги такие... А если она застрянет в лесу? Придётся её трактором вытаскивать. Вы уж и трактор заодно ищите!

И тут Шарик как подскочит:

— Евгеника!.. То есть, тьфу, эврика! Тут же в колхозе есть машинный двор! Там обязательно должен быть трактор!

— А заправлять мы его чем будем? — спросил Матроскин, — тут с полезными ископаемыми… не того.

И за окно посмотрел, где ископаемые всем своим видом показывали, что пользы от них никакой, кроме вреда, не будет.

— Так там и солярка должна быть, — уверил товарищей Шарик, — нам же много не надо, нам так, для личного пользования.

— А мысль здравая, только вот надо нам как-то наших гостей выпроводить, а то у меня корова не доена… Впрочем, среди них наверняка и доярки есть. Дядя Фёдор, глянь-ка по книгам, можем мы их к делу приспособить?

— Это вряд ли, — покачал головой мальчик, — хотя попробовать можно.

Он согнул из проволоки знак Данбалы Ведо, натянул на него змеиную шкурку, вышел на порог, прочертил на земле веве и поинтересовался у болотных огоньков, костей и тряпочек:

— Ну, кто хочет поработать? Урожай сам себя не соберёт!

Огоньки потускли, мельтешение косточек и обрывков ткани успокоилось. К дяде Фёдору присоединился Матроскин. Он сразу в наступление пошёл:

— Эй, у меня корова не доена, огород не полит, забор вон, подправить надо. А ну, стройся в колонну по два.

И не успел он закончить, как вокруг не осталось никого потустороннего.

— Знаешь, что такое «кароси»? — спросил мальчика кот.

— Не знаю, — ответил дядя Фёдор.

— Вот и они не знают, — загадочно подытожил Матроскин.

8. Мандрагора цветёт

Одним вечером дядя Фёдор спрашивает Матроскина:

— Скажи, ты в травах хорошо разбираешься?

— Честно говоря, не очень, — отвечает кот, — ты лучше у Шарика спроси, он у нас на свежем воздухе последние годы провёл. А что ты хочешь?

— Я в одной профессорской книге нашёл рецепт.

— Уже плохо, но продолжай, — кивнул Матроскин.

— Написано, что это Зелье Мудрецов, которое даёт ключ к потаённым знаниям.

— А как ты думаешь, почему эти знания на ключ заперли?

— Да как обычно, — пожал плечами дядя Фёдор, — взрослые всё самое интересное на ключ закрывают. Папа книги запирает, мама — всякие штуки, которые она из командировок привозит. Тр-тр Митру тоже заперли.

— А ещё запирают трансформаторные будки, яды и взрывчатку.

— Вот и я говорю, всё самое интересное!

— Скажи, дядя Фёдор, слышал ли ты, что мужчины, это чудом выжившие мальчики? — поинтересовался кот.

— Я слышал, что знание — это сила.

— Угу, — мрачно промурлыкал Матроскин, — ума к ней, стало быть, не надо. Ладно, пускай лучше ты сделаешь глупость под присмотром, чем сам по себе. Тащи свой рецепт и зови Шарика. Будем твоё зелье варить.

Шарик как рецепт увидел, так и присел.

— Убить ты меня решил, дядя Фёдор. И себя, за компанию.

— Ну тут же просто собрать надо травы.

— И совсем не просто. Мандрагора — это не трава, это…

Тут за окном Тр-тр Митра нашёл забрёдшую на их участок курицу, и шум поднялся такой, что несколько слов из ответа Шарика мальчик не расслышал

—… причём, полный, — закончил пёс.

— Положим, скополамин лучше в чистом виде взять, — предложил Матроскин, — по крайней мере, мы дозировку сможем соблюсти. У профессора в аптечке как раз пузырёк был. И вот это, — кот потыкал когтем в страницу, — тоже можно заменить.

— А я такого у него не видел, — хмыкнул Шарик.

— А ты думаешь, что Иван Трофимович был заядлым филателистом? — поинтересовался кот, — с дозировкой всё под большим вопросом, но, по крайней мере, с чистой лизергиновой кислотой обойдёмся без плясок святого Витта и прочего эрготизма.

— Что насчёт вот этой травки? — спросил дядя Фёдор, поводя пальцем по рецепту.

— Сироп от кашля, — разом брякнули кот и пёс. А потом с интересом посмотрели друг на друга и так же хором добавили, — главное, чтобы без парацетамола.

— Но вообще, что при таком сочетании произойдёт, одному Аллаху известно, — заметил кот.

— Так в книге же написано…— показал дядя Фёдор.

— А ты уверен, что этот рецепт записывали после того, как его попробовали, а не до? — поинтересовался Матроскин?

— Не попробуем — не узнаем, — ответил мальчик.

На утро они попробовали.

Дядя Фёдор аккуратно зачерпнул варево ложечкой, подул на него и проглотил. Посмотрел по сторонам. Зачерпнул ещё одну ложечку. А потом ещё одну.

Потом он посмотрел по сторонам, на кота, на пса и сказал:

— Кажется, мы что-то попутали с рецептом. Не работает оно.

Ещё раз осмотрелся. Добавил странным голосом:

— Здесь красивая местность!

И рухнул на пол.

— Так, Шарик, — распорядился кот, — будешь при мальчике сиделкой. Будет дёргаться — успокаивай, не давай ему себе навредить. Не знаю, куда он отправился, но это явно не Артек.

А сам Матроскин подцепил кастрюльку с зельем и понёс во двор выворачивать. Вот только, когда он в сенях за дверную ручку взялся, ручка эта начала извиваться и шипеть. Матроскин только и успел что удивиться напоследок и пожалеть, что для котов противогазов не делают.

 Во двор он вывалился, распевая на мотив «Священного Байкала»:

9. Ваш сын в большой беде

Папа и мама за дядю Фёдора очень волновались. Мама даже перестала на папу обижаться. А папа закрылся в своём кабинете на целых три дня и ничего из того, что мама под дверями оставляла, не ел. Только котлеты.

А потом он вышел наружу и показал маме построение.

Мама сначала на папу очень сильно ругалась. А потом всё равно согласилась. И сама на птичий рынок за голубями сходила, потому что папу там в лицо знали и никаких зверей ему не продавали, даже хомячков.

Ещё неделю они вываривали косточки и собирали компас. А когда собрали, вложили в птичий череп завязанные на девять узлов локоны дяди Фёдора и пошли по следу.

Компас их долго кружил по городу. Вспоминал все любимые места мальчика. Показал пару алтарей, которые дядя Фёдор в укромных местах делал, тайком от родителей.

Раньше бы папа с мамой на него разозлились. А теперь только радовались, что идут по верному пути.

Потом они вернулись к дому. Покружили немного вокруг. И отправились прямо к автобусной станции.

Там их компас вдруг задрожал и развалился на косточки.

— Это нормально, — сказала мама, — на перекрёстках реальность не совсем реальная, а тут, можно сказать, самый главный перекрёсток.

— Так-то оно так, — кивнул папа, — но как нам здесь мальчика найти?

— Очень просто, — ответила мама, — мы в справочное бюро обратимся.

Они отстояли очередь в справочное окошко. Там женщина сидела, сухощавая, будто пустынное растение.

— Что вам надо? — спрашивает.

— У вас два месяца назад мальчик билет покупал, — говорит мама, — нам надо знать, куда он поехал.

— Ладно вам, гражданка, — отвечает справочная женщина, — у нас каждый день десять тысяч человек билет покупает. И мальчиков среди них хватает самых разных.

— Разумеется, — кивает мама, — но наш мальчик особенный.

— Все мальчики особенные, — возражает справочная женщина.

— Безусловно, — соглашается мама, — но детям дошкольного возраста билеты продавать не положено.

Справочная женщина задумалась. А потом ответила.

— Вам следует поговорить с начальником вокзала. Пройдите во вторую дверь слева.

Папа и мама переглянулись и пошли, куда им было сказано.

По дороге они увидели на стене мозаику: там между спортсменами и космонавтами лежал лев.

Папа щёлкнул его по носу.

— Ой, — сказал лев.

И вроде как пошевелился, а вроде как и нет.

Мама сердито посмотрела на папу.

— Опять ты с кошками сюсюкаешься. Выбей из него сущность и дело с концом.

— Не надо из меня сущность выбивать, — сердито сказал лев, — я тут особа посторонняя, лежу, никого не трогаю, в махинациях не участвую.

— Говори, — приказала мама.

— Мальчик с котом действительно приходили за билетами. Рейс и кассу не знаю, извините, мне отсюда не видать. А вот с начальником вокзала вам надо быть поосторожнее. К нему четыре раза проверку присылали — ни одна не вернулась. Так и оставили. Потому что это дешевле, чем вокзал сносить и новый строить.

— А я говорил, что и от котов польза бывает, — заметил папа.

— Поговори ещё у меня, — нахмурилась мама, — я тебя прямо здесь, с этим полезным котом, и оставлю.

Папа решил не спорить, хотя был почти уверен, что сможет и сам выбраться.

За указанной им дверью был длинный тёмный коридор. Мама порылась в своей сумочке и достала цанговый карандаш. Щёлкнула кнопкой и с конца карандаша сорвалась синеватая искра, как будто от сварочного аппарата, только не такая яркая.

Искра осветила коридор и, главное, едва заметную радужную нить, которая вглубь была протянута.

— Ты смотри, — усмехнулась мама, — а нас тут, оказывается, ожидают.

— Чего только не придумают, — согласился папа, — чтобы жалобную книгу не давать.

И пошли они осторожно, стараясь эту мерцающую нитку не зацепить.

В конце коридора тяжёлая дверь была, обитая кожей. На двери висела чеканная медная табличка с надписью

10. Шарик идёт в лес

Дядя Фёдор и кот в доме жили. А Шарик всё по участку бегал или в будке сидел. И ночевал там. Он в дом только пообедать приходил или так, в гости. И вот однажды сидит он в своей будке и думает, что давненько он на охоту не ходил.

Очень уж псу грустно было. Мальчик с котом умные книги читали и построения делали и вроде как совсем он им был не нужен. И от этого Шарик начинал на них злиться. И по ночам снилось ему, как он ломает Матроскину хребет, и перегрызает дяде Фёдору горло.

Когда Шарик просыпался, ему от этого очень стыдно было. И ещё он боялся, что в один прекрасный день он и в самом деле своим товарищам навредит.

Поэтому он решил, что лучше он навредит кому-нибудь промысловому. Чтобы его потом можно было зажарить и съесть.

Дядя Фёдор его отговаривал, очень уж в окрестностях деревни неспокойно стало. И кот отговаривал, но как-то неохотно.

А Шарик сказал, что ему инстинкты покоя не дают, вот прям спать не может, как хочет по лесу за какой-нибудь зверюшкой побегать.

Хотя, по правде, его инстинкты требовали выстроить кого-нибудь в колонну. И так потом колонной и вести на Колыму.

Слово за слово — отпросился Шарик.

В лесу как-то сразу ему стало неуютно. Неправильный это был лес: в правильном лесу были и следы, и тропки, и звуки, и запахи. А здесь как будто кто-то натыкал деревьев с кустами, а живых существ завезти забыл.

С опушки лес был правильный, знакомый. Шарик в него много раз бегал и ловил всякую мелкую дичь. А внутри было что-то другое. Оно натянуло на себя шкуру леса и притворялось им.

Неправильный лес пах смоляной ямой.

Шарик, впрочем, был пёс упорный. Он пришёл за добычей и без добычи уходить не собирался.

Вот только где её тут возьмёшь, эту добычу?

— Не лес, — проворчал пёс, — а сплошная деконструкция… то есть, эта… декорация.

И только он так сказал, как увидел зайца. Заяц был большой, жирный, с наглой мордой. Издалека было видно, что шкура у него лоснилась. И ещё этот заяц смотрел прямо на Шарика и как бы говорил:

«А ну попробуй, поймай меня!»

Шарик, конечно, попробовал.

В два прыжка он пересёк поляну, да только зайца и след простыл. Вот только-только сидел на пеньке и ухмылялся, а вот его уже и нет.

Разозлился Шарик. А потом вдохнул, выдохнул, и подумал: не мог же косой взять и раствориться в чистом воздухе. Присмотрелся внимательно: и точно, есть след.

Пошёл пёс по следу. Вроде бы и шёл недолго, а на следующую полянку вышел, когда солнце уже скрылось и все деревья вокруг казались красными.

Заяц на середине этой полянке сидел и ждал. А как Шарика увидел — так опять рванул наутёк, только кусты шелестнули.

И снова Шарик пошёл по следу.

Только сейчас он заметил, что его собственные лапы проваливаются в землю, будто он по болоту идёт. А следы его заполняла чёрная жижа. И по этой жиже иногда рябь пробегала — только не кольцами, как на воде, а конусами. Такими как детские художники иногда колючки у ёжика рисуют.

На следующей поляне Шарик с зайцем столкнулся нос к носу.

Заяц был огромный — вдвое выше пса. Шкура у него была вместо шерсти покрыта стальными иголками. Над поляной стояла полная луна. В свете луны иголки блестели. А ещё по ним волны шли, как будто по пшеничному полю в сильный ветер.

Глаза у зайца были самые что ни на есть чёрные. И по ним такая же рябь бежала, как по лужицам в лесу.

Заяц шагнул вперёд.

А что ещё заяц сделал, Шарик уже не видел, потому что он бежал по лесу, не разбирая дороги, лишь бы от этого зайца подальше.

Бежит и думает:

«Что-то у меня с охотой не так получается. И лес неправильный. И заяц неправильный. Заяц из мяса должен быть, а не из отходов сталепроката. Не хочу я больше никакой охоты. Особенно, если на этой охоте на меня охотятся».

Так он бежал, пока не выскочил на просеку. На просеке опоры электрические стояли, а на них гудели провода. Шарик обрадовался и по просеке потрусил, пока не наткнулся на коровий череп.

Череп смотрел на Шарика и будто бы говорил:

«Бедный Шарик. Куда ж ты забрёл в такое негражданское время суток»

А пёс в ответ только зубами скрипел и дальше шёл. В конце концов, от черепа никакого вреда ему не было. Череп и череп. У него в голове почти такой же был, и ничего.

Потом ему ещё череп попался, и ещё хребет, и ещё пара черепов, а потом коровьих костей стало столько, что в них начали лапы путаться.

Наконец, Шарик добрался до высокого забора с колючей проволокой.

«Просто так заборы не ставят», — подумал пёс, — «Если стоит забор, значит за ним лежит что-то нужное. А если там лежит что-то нужное, то где-то рядом есть дорога, по которой это „что-то“ привезли».

Завернул он за один угол, за другой и точно. Хорошая асфальтовая дорога блестела под луной и упиралась в проржавевшие металлические ворота.

Со стороны дороги костей не лежало. Видимо их на просеке от начальства прятали, чтобы далеко не вывозить.

Над воротами аркой выгибалась надпись из жестяных букв:

11. Уроборос

Дядя Фёдор до самого утра Шарика с охоты ждал. Всё в окно посматривал, пока не заснул совсем. И на следующий день он проснулся самым ранним утром — Шарик так и не пришёл. Только Матроскин во дворе трактор мыл, а Митра от холодной воды фыркал и корчил смешные рожицы. Корова неподалёку жевала травку и опасливо на эту пару посматривала. А то как и её привлекут к водным процедурам!

— Ну что, Матроскин, не возвращался Шарик ещё? — спросил дядя Фёдор в окно.

Кот какую-то рыжую ветошь из приёмного лотка тр-тр Митры вытащил и подальше в кусты забросил.

— Нет, — отвечает, — не возвращался.

— Так надо искать его! — предложил мальчик, — Вдруг он в беду попал.

Матроскин вздохнул.

— Дядя Фёдор, первое правило спасения утопающих — не увеличивать количества утопающих. Выйдет Шарик из леса, ему не впервой.

Воронёнок встрепенулся и прокричал:

— Никогда! Никогда!

Мальчик шикнул на птицу.

— А если он встретил это… большое, которое клад охраняло?

— И что ты предлагаешь в таком случае сделать?

— Я у папы читал, что с любыми силами можно договориться.

— Угу, — недоверчиво кивнул кот, — а ты не читал у папы, на каких условиях?

— Ну вот найдём и обсудим условия.

В общем, уговорил дядя Фёдор Матроскина пойти искать Шарика.

Сели они на трактор и поехали к лесу. Погода стояла отличная. И не жарко было, и не холодно. Ветерок дул в меру прохладный. Митра себя вёл удивительно спокойно и даже не пытался за курами гоняться. В общем, ехать было одно удовольствие.

И когда они у поворота к лесу встретили Шарика, это дяде Фёдору даже не удивительно показалось, в такую-то отличную погоду!

Шарик сидел на дороге и озирался, словно не понимал, куда же он попал. Весь он был с лап до головы заляпанный чёрными маслянистыми кляксами.

Матроскин остановил трактор. Дядя Фёдор выпрыгнул из кабины и подбежал к псу. Тот смотрел на мальчика удивлённо.

— Шарик! Ты вернулся! — закричал дядя Фёдор.

— Ну… наверное, — огляделся пёс, — А Шарик — это кто?

— Ты что, Шарик, собственное имя забыл? — подскочил к ним кот, — Вот до чего тебя прогулки по лесу довели! Сколько лап у тебя помнишь ещё?

— Ну… четыре, — Шарик недоверчиво пересчитал собственные лапы.

— А хвост у тебя один? — продолжал Матроскин.

— Один…— протянул пёс.

— Так это же замечательно! И ты нас встретил…

— Встретил…

— Ну вот, хорошо. А зовут тебя Шарик. Ты с нами живёшь!

— С вами…

— В будке, — подсказал Матроскин.

— В будке… — неуверенно согласился пёс, — А вы кто?

— Это же Матроскин, — показал мальчик на кота, — а меня дядя Фёдор зовут.

Шарик посмотрел на них, поморгал.

— Очень приятно, — говорит Шарик и кланяется, — Возьмите меня с собой, пожалуйста. Я вас охранять буду.

Дядя Фёдор и слова сказать не успел, как Матроскин вмешался:

— Конечно-конечно. Только, Шарик, тебя бы отмыть немного, а то ты какой-то… неэкологичный.

— Я бы рад отмыться, — отвечает пёс, — только мне помощь нужна. Я один не могу. А так, кого ни попросишь, так только пятки мелькают.

И поехали они на речку. Тр-тр Митра с утра помытый был, так что он кругами по поляне катался в своё удовольствие. А дядя Фёдор Шарика отмывал, и, потихоньку расспрашивал. И по всему выходило, что ничего Шарик не помнит ни о встрече с мальчиком и котом, ни о том, что потом случилось.

Матроскин в этом время на берегу сидел и вид у него был мрачнее мрачного. А тут ещё и почтальон Печкин подошёл. В руках у него была бутылка и лист бумаги. В бутылке на дне какая-то прозрачная жидкость плескалась.

Почтальон шёл так, словно он моряком был на корабле в штормовом море. И земля всё норовила у него из-под ног куда-то сбежать. А он эту землю ногами ловил.

Печкин дошёл до пирса. Допил из бутылки, свернул листок в трубочку, засунул в бутылку, заткнул горлышко пробкой и выбросил в реку. Так она и поплыла вниз по течению, покачиваясь в разные стороны.

— Эй, кот, иди-ка сюда, — прокричал почтальон Печкин.

Матроскин посмотрел на Шарика, на Митру, что-то в уме прикинул и пошёл к пирсу.

Почтальон тоже посмотрел по сторонам, потом снял сапоги, носки стянул, свесил ноги в воду и сказал:

— Ну что, Верещагин, опять не получилось? Вот волки, они — санитары леса. А от тебя, Матроскин, сплошная антисанитария.

Кот только плечами пожал.

— А что тут поделаешь?

— И ведь говорил же я тебе: уходите к чёртовой бабушке. А ты вернулся. И ещё мальца сюда приволок. Ну ладно ты. Ладно, этот Шарик твой несчастный. Но ребёнка-то зачем?

— Меня не ребёнок интересовал, — нахмурился Матроскин, — У меня другие планы были. Но, кажется, я о его родителях слишком хорошее мнение сложил. А вот сын у них получился талантливый. Даже жалко его.

Тут они вдвоём посмотрели, как Шарик бегает по берегу и свой хвост ловит, а дядя Фёдор на него смотрит и смеётся.

— И с этим… Шариком… тоже, как я посмотрю, с каждым разом всё хуже и хуже.

— Угу, — кивнул Матроскин, — Профессор говорил, помнится, что такое может быть, но он-то не планировал призыв на такие сроки.

— А сколько времени прошло? — поинтересовался Печкин.

— Да года два уже, — ответил кот.

— И в самом деле… но я могу тебя утешить: окончательно озвереть твой Шарик не успеет.

— Это почему ещё?

— А потому что нас всех к этому времени уже не будет. Замыкание, знаешь ли, деградировать начинает. Вот ты вчерашний день хорошо помнишь?

Матроскин задумался.

— Да, не особо. Как-то всё промелькнуло незаметно. Говорят, так на пенсии время летит. Вот ты внукам пирожки печёшь, а вот ты лежишь, а родственники жилплощадь делят и дачный участок.

— Так ведь тебе-то пенсия не грозит. Мне, кстати, тоже. Это мы все потихонечку пропадать начинаем. Может быть и хорошо, что ты дядю Фёдора сюда привёз — всё-таки порция внешнего мира, глядишь, протянем немного дольше.

— Помирать неохота? — спросил кот с ехидцей.

— А то, — согласился Печкин, — Я, может быть, только до стадии гнева добрался.

— Судя по бутылке, — заметил Матроскин, — это уже торг.

— Это не торг. Это эксперимент. Реки, знаешь ли, появились задолго до людей. Так что я надеюсь на то, что по воде отсюда ещё можно выбраться.

— А тебе вообще можно выбираться?

— А почему нельзя? — спросил почтальон, — Я нулевой километр запер? Запер. А дальше никаких должностных инструкций не написано.

— Вы только посмотрите, — фыркнул кот, — а как рисовался-то! «Я тут высшая инстанция».

— Больно ты умный, — рассердился Печкин, — вот сдать бы тебя в «Поликлинику», на опыты.

— Сгорела, говорят, «Поликлиника», — не растерялся Матроскин, — остались только «Черта» да «Прачечная». Но фамильярами они не занимаются. Да и о чём я говорю, сдавай, пожалуйста. Вот как выберемся отсюда, так сразу и сдавай!

Почтальон замолчал. Он сидел, болтал ногами и смотрел, как Шарик всё норовит укусить себя за хвост. А река, подёрнутая туманом, несла откуда-то сверху по течению запечатанную бутылку с письмом.

12. Мама и папа ищут число

Васютка походил на птенца. С большими чёрными глазами и широко распахнутым ртом.

Васютка был студентом. Было ему двадцать три годика, из которых последние несколько лет он пытался перевестись на следующий курс. И всё бы хорошо, но очень уж он не любил грызть гранит науки. Зато он очень любил всякие истории, в которых героя призывали к приключениям, а он отказывался, но потом всё равно шёл и, переродившийся после героической смерти, возвращался с волшебным трофеем. И чтобы автор был если не профессор, то хотя бы доктор наук.

— Так что такое обращение Макондо? — повторил вопрос папа, который имел несчастье быть преподавателем Васютки.

Студент, приличия ради, пару раз хлопнул клювом и продолжил молчать.

— А процедура Макондо? — попыталась подсказать мама, которая догадывалась, что с таким спутником они рискуют застрять надолго.

Васютка ещё немного поморгал, и, наконец, изрёк:

— Вы нам такого не давали.

Папа посмотрел на своего студента с укоризной.

— «Основные топологические процедуры», третья лекция. Почерком Лаховой, у которой вы все списываете, четвёртая страница от начала лекции. Процедура Макондо заключается в том, что останки первого человека, умершего в населённом пункте, с соблюдением необходимого ритуала, запечатывают в капсуле. А капсулу кладут…

— В сухое, прохладное, защищённое от света место? — радостно, но немного неуверенно, протараторил Васютка.

— Нет, — покачал головой папа, — это лекарства так кладут, а капсулу кладут в реликварий на нулевом километре. И с этого момента поселение проявляется на Карте.

— На какой карте? — удивился студент.

— Не на какой, а на Карте, — сердито уточнил папа, — есть только одна Карта, а всё остальное — это её неточные копии.

— Пересдача, — развела руками мама.

— Это мой студент, и я буду решать, что с ним делать, — возразил папа, — Ну как, молодой человек, вспомнили, что такое обращение Макондо?

— Ну это когда капсулу вскрывают пионеры и читают обращение потомкам…

— А Макондо — это колумбийский пионер-герой, — с ехидцей подсказала мама.

— Точно! — обрадовался Васютка, — Он ещё превратился в ворону и потерял душу!

— Последний вопрос, — мрачно произнёс папа, — кто такой Рэдрик Шухарт?

— Это я точно знаю! — воссиял студент, — Это немецкий офицер-подводник, который первый обнаружил Р’Льех!

Папа тяжело вздохнул. И мама тоже тяжело вздохнула. В основном потому, что они уже час стояли внутри Главпочтамта, а все скамеечки и стулья были заняты бабушками, которые составляли телеграммы своим внукам и внучкам. Наконец, откуда-то из боковой двери вышел неприметный человечек, что-то шепнул папе на ухо и исчез в неизвестном направлении.

— Ну что, — сказал папа, кивая Васютке, — пошли, отмычка!

— Зовите меня Взломщик, — подбоченясь, потребовал студент, — В крайнем случае «опытный кладоискатель».

— Да как угодно, — согласилась мама, проталкивая Васютку в дверь с надписью

13. Шарик меняет конфессию

Дядя Фёдор говорит коту:

— Надо что-то с Шариком делать. Пропадёт он у нас. Совсем от тоски высох.

Матроскин смотрит как пёс и трактор по двору ведром в футбол играют и говорит:

— Что-то не похож он на высохшего от тоски. Ты посмотри, как бегает. Ему надо в спорт высоких достижений, рекорды ставить…

Тут Митра увлёкся и ведро с громким скрежетом раздавил.

— Это он всё для вида, — возразил мальчик, — а глаза у него грустные.

— И как ты предлагаешь его развеселить?

— Ему цель какую-то надо, какое-то занятие. Вот мы с тобой книжки читаем, построения пробуем разные, опыты ставим, а Шарик вроде как и ни при чём.

— Дядя Фёдор, — Меланхтон, сын Мелхесиаха посмотрел на мальчика с укоризной, — вот ты вроде что-то сказал, а ничего внятного не озвучил. Ты бы что-нибудь по существу предложил, что-то, что сделать можно.

Дядя Фёдор задумался. У взрослых в телевизоре получалось так часами говорить, и никто им не возражал. Возможно, потому, что у них Матроскина не было.

А потом он придумал.

— А пускай наш Шарик шаманизмом займётся.

— Э нет…— махнул лапой кот, — шаману должны духи помогать. А Шарику разве что его блохи помогать будут.

— А я вот попрошу без этих ваших… инокуляций! — потребовал пёс, который уже несколько минут у них за спинами стоял.

— Инсинуаций, — терпеливо исправил его Матроскин.

— И без них тоже. Я, между прочим, моюсь регулярно. И шаманом я быть не хочу. Я про тупилаков слышал.

— И-и-и? — с интересом во взгляде протянул кот.

— Так а где мы тут ребёнка возьмём на запчасти? Я дядю Фёдора обижать не буду!

— Шарик, ты — балбес! — тепло, по-отечески заметил Матроскин.

— Может быть тебе какая-нибудь религия нужна? — поинтересовался дядя Фёдор, — Какой-нибудь иудаизм?

— А что, — Матроскин критически посмотрел на Шарика, — мордой ты, конечно, не вышел, но можно тебя записать в какие-нибудь субботники.

— Ни на какие субботники я не пойду, — решительно отказался пёс.

— Ну вот! — обрадовался кот, — самый тот вариант!

— Может быть лучше в зороастрийцы? — предложил дядя Фёдор, — Собака в зороастризме — священное животное! Будешь ты Виш-хаурва, сторожевая собака.

— Так я и так сторожевая собака, — вздохнул Шарик, — безо всякой вашей шаурмы.

— Ну вот, ты сейчас просто так сторожевая собака, — обрадовался Матроскин, — а так ты будешь сторожевой собакой под покровительством Ахуры Мазды!

— Ладно тебе. Тут вон вся деревня, небось, была под чьим-то покровительством. И где они теперь? — сердито ответил Шарик.

— С козырей зашёл, — кот нахмурился.

— Я понял! — обрадовался дядя Фёдор, — Шарику в язычество надо!

— В какое именно? — осторожно поинтересовался Матроскин?

— А какая разница? — улыбнулся мальчик, — Вон, у папы была «Велесова Книга» издательства Анненербе, с автографом автора. Тут главное найди дерево подходящее и что-нибудь на нём вырезать.

— В таком случае, видел я подходящий дуб, по другую сторону деревни, — кивнул Матроскин, — мы там такое капище отгрохаем — ни у кого такого нет.

— Так тут вообще капищ нет, — нахмурился Шарик.

— Вот именно! — радостно воскликнул кот, — У нас будет самое главное! Мы из тебя, Шарик, волхва сделаем!

— Делайте хоть чучело! — говорит Шарик. — Вы ж всё равно от меня не отстанете, пока не причините мне добра по самую маковку.

И стали они на капище собираться. Дядя Фёдор пошёл тр-тр Митру готовить, а Матроскин Мурке сена подбрасывать. Он ей открыл дверь коровника и сказал:

— Мы дом на тебя оставляем. Если Печкин появится — ты с ним не церемонься! Рогами его! А вечером я тебя чем-нибудь угощу.

Корова на него посмотрела очень неоднозначно. Только Матроскин этого взгляда всё равно не понял.

Дядя Фёдор тр-тр Митру подозвал, подкинул в лоток подвернувшуюся курицу и сел на шофёрское кресло. Шарик рядом устроился, а Матроскин — наверху. И поехали они делать Шарика волхвом.

Митра тарахтел радостно и вовсю работал колёсами. Увидит лужу — и по ней! Так что вода во все стороны веером. Молодой ещё трактор! Новенький. А если он кур встречал на пути, он тихонечко подкрадывался и только перья от бедных птиц по всей дороге разлетались. Замечательная была поездка.

А чтобы не скучать, Митра придумал загадки друг-другу загадывать. Очень им это дело понравилось. И так они загадками увлеклись, что чуть не въехали в дуб на полном ходу.

Он был, вероятно, в десять раз старше берез, составлявших лес, в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это был огромный, в два обхвата дуб, с обломанными суками и корой, заросшей старыми болячками. С огромными, неуклюже, несимметрично растопыренными корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами.

— Заводи мотор! — сказал Матроскин.

Дядя Фёдор рванул тросик, бензопила заурчала. Совсем немного он поработал и старый дуб, весь преображенный, украсился рожей идола.

Не сказать, чтобы у дяди Фёдора идол получился внушительным — всё-таки бензопила весила почти как половина мальчика. Зато дядя Фёдор очень старался. Так что глаза у идола были серьёзные и хмурые, а рот недобро ухмылялся.

— Ну, Шарик, следуй зову Рода! — предложил Матроскин.

Пёс посмотрел внимательно на кота, на дядю Фёдора, переспросил:

— Точно?

— Безусловно, — подтвердил кот.

Шарик расслабился, обежал вокруг дуба, задрал лапу и…

— Знаешь, дядя Фёдор, — сардонически сказал Матроскин, — я думаю, что Шарику лучше всего будет оставаться тем, кто он есть. А что он грустный ходит — это не беда. Будем считать, что это кризис собачьего среднего возраста. Ты, главное, не удивляйся, если он ирокез выстрижет и будет всякие странные песни напевать.

— Так что, я волхв теперь? — спрашивал Шарик.

— Самый натуральный, — кивал Матроскин, — я бы даже сказал — друид. Вон ты как старательно дерево полил.

Только Шарик что-то не очень повеселел. И даже совсем загрустил. Зашёл за дуб, поднялся выше по холму мимо берёз.

— Куда это он? — поинтересовался дядя Фёдор.

— Оставь, — махнул лапой кот, — ему, может быть, одному побыть надо.

— Эй, идите сюда! — раздалось с вершины холма.

Мальчик и кот взбежали вслед за Шариком и замерли.

За холмом открывалось огромное поле. В поле, точно по линеечке, стояли рядами не то кресты, не то деревья, не то вязанки рогов. И перед каждым из них виднелись могильные холмики.

И только когда товарищи подошли поближе, стало ясно, что на самом деле это — грядки. Просто за ними давно никто не ухаживал, так что там росла только мелкая сорная трава.

Рядом таблички стояли: с номером ряда и номером в ряду, будто у кресел в театре. А фигурки у каждой грядки были свои. Начинались они в ближайшем левом углу поля от обычного столба с перекладиной, и чем больше вправо уходили, тем разлапистей у фигурки были рога, а чем дальше от холма — тем больше столб напоминал женщину. Так что в дальнем правом углу стояла красивая женская статуя с целым роговым деревом на голове.

— Это ещё что такое? — удивился дядя Фёдор.

— Понятия не имею, — покачал головой кот, — но очень уж это мне напоминает какой-то сельскохозяйственный эксперимент.

И тут дядя Фёдор увидел на земле следы колёс. Когда-то тяжёлая машина оставила их в грязи, потом грязь засохла и сохранила рисунок шин.

Обратно к трактору шли молча. И только по дороге домой Матроскин мрачно спросил у тр-тр Митры:

— Так куда, говоришь, ты людей возил?

Дяде Фёдору очень хотелось не угадать ответ трактора. Но, всё-таки, он угадал.

14. Возвращение профессора Сёмина

Дверь квартиры профессора Сёмина выглядела серьёзно, словно у сейфа: железная и с большой увесистой ручкой. Петли были ей под стать: тяжёлые и толстые.

И на звонок никто не отзывался.

— Ну что, — вздохнула мама и достала из сумочки отмычки, — будем открывать двери своими силами.

— Я могу чем-то помочь? — спросил папа.

— А ты свечку подержишь, — сказала мама и достала тоненькую свечу, обмотанную суровой нитью, — если коптить начнёт или гореть как-то странно — сразу говори!

Долго мама с замками возилась, но, наконец, дверь поддалась.

Папа уже войти собирался, но мама его остановила. Сначала она коврик проверила и даже, на всякий случай, выбросила его куда подальше. Потом забрала у папы свечку и начала вдоль дверного косяка водить.

— Не мог профессор демонологии так просто свою квартиру оставить.

Наконец она осторожно подцепила ножницы, которые внутри квартиры над дверью висели, раскрытые лезвиями вниз.

— Жаль, — сказала мама, — что у тебя студенты на пересдаче кончились. Было бы неплохо кого-нибудь вперёд пустить.

Папа с мамой согласился. Потому что вместо студентов первому идти пришлось ему самому.

Квартира профессора Сёмина была огромной, с высокими потолками. И обставлена она была странно. В прихожей под потолком висело огромное чучело крокодила, в живот которого была вделана лампа дневного света. В углу стоял женский манекен и лежали перемотанные бечёвкой оленьи рога. А по всем стенам тянулись построения, такие сложные, что даже папа не мог сразу разобрать, для чего они были предназначены.

— Вот это я понимаю, человек брал работу на дом! — воскликнул он.

Мама достала свой цанговый карандаш и зажгла на нём искру. Но в этот раз никаких светящихся ниточек вокруг не было.

— Интересно, — замечает мама, — ножницы — это от обычных жуликов. Человека, знакомого с Ремеслом, они бы не остановили. Не нравится мне эта квартира. И профессор Сёмин мне тоже не нравится.

Папа хотел было сказать, что маме вообще мало что нравится, но промолчал. Потому что маму он знал давно. И ещё потому что у него тоже эта квартира никакого доверия не вызывала.

— Обои у него совсем неправильные, — наконец говорит он, — они встык поклеены, а построения на них разомкнутые. Если бы он их специально рисовал, он бы так делать не стал. Построение без контура работать не будет.

— Может ему их поклеили неправильно? — предположила мама.

— Не похоже. Это всё равно что искусствоведу картины повесить вверх ногами.

Мама кивнула. Но делать было нечего, они пошли вглубь квартиры.

Сначала они осмотрели библиотеку. В ней шкафы стояли до самого потолка и книги там были такие, что у мамы с папой разыгрался приступ профессиональной клептомании. Но, на всякий случай, они друг друга удержали от того, чтобы пару-тройку редких томов с собой унести. Даже у папы дома экслибрисы с сюрпризами были — чего уж ожидать от профессора демонологии!

Наконец, они нашли рабочий кабинет профессора Сёмина.

Это был не кабинет даже, а целая лаборатория. В дальнем конце располагался широкий стол с множеством книг и тетрадей. Вдоль стен выстроились столы с самыми разнообразными приборами и алхимической утварью. У дверей стояла японская ширма, на которой была девица нарисована. Папа сначала на неё засмотрелся, а потом словил мамин взгляд и после этого в сторону ширмы старался не поворачиваться.

Посередине кабинета в пол был вделан наборный алтарь, такой большой и сложный, что и не в каждом институте увидишь.

Папа почесал затылок.

— Гиростабилизированная платформа, — сказал он, — похоже, наш профессор ещё и этажом ниже себе квартиру заполучил.

Мама в это время изучала бумаги, которые у него на столе лежали.

— Не удивительно. Он изо всех министерств не работал только с министерством иностранных дел. И то наверняка нельзя сказать.

— Почему же тогда его квартиру по винтику не разобрали, когда он умер?

— Хороший вопрос, — кивнула мама, перекладывая профессорские тетради, — кстати, что такое «феррооккультная жидкость» и почему она могла понадобиться министерству сельского хозяйства?

— Так вот она, — папа поднял со стола склянку с чёрной жижей.

На её поверхности то и дело вспучивались крохотные конусы.

— А зачем она в сельском хозяйстве нужна — понятия не имею. От неё вообще толку мало.

— А хоть какая-то польза от неё есть?

— Только вред, — пожал плечами папа, — Забивает стоки. У нас один товарищ продвигал метод очистки высокочастотными токами. Но срочники с ветошью дешевле получились, так что его похвалили и работу на полку поставили.

— Хм… — задумалась мама, — тут ещё какие-то электрические схемы есть, но я их совсем не понимаю. Может, посмотришь?

— Я в них тоже понимаю слабо, — признался папа, — а вот наш профессор, похоже, что-то такое придумал.

И он показал на пол, на алтарь.

Это был трёхметровый диск, на котором располагались подвижные пластины с элементами построения, так что можно было легко и быстро набрать любую комбинацию. Где-то под полом находились механизмы, которые могли повернуть его в нужную сторону.

Но самое главное: борозды на нём были немного заляпаны чёрными пятнами. И пятна эти будто бы пузырились, только вместо пузырей на них топорщились крохотные чёрные иглы.

— Может быть он после последнего ритуала не очистил алтарь? — предположила мама.

— По всему видать, что профессор был человеком аккуратным. Если бы он пережил ритуал, то почему не убрал за собой? А если нет — то где тогда его тело? Впрочем, это всё не важно. Сейчас нам сам профессор ответит.

И папа начал переставлять пластины на алтаре для сеанса некромантии.

— Погоди, — говорит мама, — нам же надо какая-то личная вещь, чтобы профессора призвать.

— Я приводной контур инвертированным сделал, — отвечает папа, — тут вся квартира вокруг — его личная вещь.

А сам продолжает пластины двигать. Мама тем временем дальше в бумагах разбиралась.

— Ага! — говорит она, — тут лежит командировочное удостоверение. Профессор наш на полгода отправился в колхоз… Буквы расплываются, похоже из-за обращения Макондо. Но дата видна нормально. Его ещё месяц никто не хватился бы. Может быть Сёмин ещё по эту сторону находится?

— Сейчас узнаем, — сказал папа.

И только он последнюю пластину передвинул, как диск пришёл в движение. И папу от алтаря отбросило, будто бы электрическим током ударило.

А на алтаре построение начало само по себе изменяться.

И обои пришли в движение — каждая полоса со своей скоростью. Когда нарисованные на них построения замыкались — они вспыхивали и фиолетовые искры осыпались на пол.

Мама хотела было подойти к алтарю, но вовремя увидела, что воздух над ним колышется — будто марево нависло.

Тогда она к папе кинулась.

— Я в порядке, — прокряхтел папа, — Думаю, нам пора сматывать удочки.

— Хорошая мысль, — кивнула мама, — но плохая.

И она указала на выход из комнаты.

А там японская женщина стояла, вроде бы нарисованная, а вроде бы и нет. В руках она держала палку с клинком на конце. И вот клинок этот совсем нарисованным не казался.

Мама тем временем потянулась за сумочкой и вооружилась «кремлёвским скальпелем».

Женщина сделала выпад — мама его отбила. И следующий отбила и, в принципе, отбивалась мама легко. Вот только в контратаку пойти не могла, потому что у оружия женщины было длинное древко, а у мамы — короткая рукоять. Нанизаться на вражеский клинок мама совсем не планировала, так что у них с японской женщиной было то, что шахматисты называют «патом».

Папа, тем временем, на ноги поднялся…

— О… шикигами с нагинатой, — радостно заметил он.

— Отлично, — тяжело дыша ответила мама, как раз отбивая атаку, — теперь сделай что-нибудь полезное, пока эта нагината своей шикигамой меня не нашинковала.

Папа схватил со стола склянку с феррооккультной жидкостью и метнул её в ширму. Чёрная жижа растеклась по шёлку без видимого эффекта.

Мама в последний момент разгадала обманный выпад и парировала следующий удар.

— А теперь что-нибудь полезное! — Повторила она, — Пожалуйста.

Последнее слово она сказала таким тоном, после которого продавщицы в магазинах ей обычно самый свежий товар выкладывали. Даже если минуту назад его, в принципе, не было, ни на прилавке, ни под ним.

Папа усмехнулся. А потом скомкал пару бумажек, обмакнул в остатки жидкости, поджёг их и метнул в ширму.

Ширма вспыхнула, как бензином политая. Японская женщина завизжала и растворилась в воздухе вместе со своим оружием. Огонь фыркнул и погас.

Мама хотела было сказать что-нибудь запоминающееся, подумала немного, а потом плюнула. Потому что много чести будет произносить запоминающиеся слова всяким там нагинатам.

Тем временем, движение на алтаре прекратилось и обои тоже остановились. Теперь все линии построений на стенах прекрасно соединялись, и построение на алтаре тоже сходилось.

— И…? — поинтересовалась мама, — на что мы смотрим?

— На повод очень быстро отсюда бежать!

И они бросились наутёк. Построения на стенах вспыхивали всеми цветами советских купюр.

Уже на лестничной клетке мама спросила:

— Что это было?

— Профессор Сёмин всё-таки оставил за собой закладку. И теперь он вернулся с той стороны… там, где проще всего это сделать, — ответил папа.

— Дядя Фёдор! — прошептала мама.

Профессору Сёмину очень повезло, что его в этот момент не было рядом.

15. Чёрное Солнце

Над рекой стоял туман.

За туманом возвышался большой дом. И так его туман скрывал, что не понять было, на что же он похож на самом деле.

Ни окон не рассмотреть, ни дверей.

А по реке медленно плыла лодка. На вёслах сидел маленький человек в брезентовом рыбацком плаще. Несмотря на ясную погоду, капюшон закрывал его голову.

Вёсла мерно ходили в уключинах. Лодка приближалась к пирсу.

Пассажир сидел, свесив руку в воду. Был он долговязый, с длинными пальцами, которые по волнам, словно по пианино, наигрывали какую-то простецкую мелодию.

В какой-то момент его рука на что-то наткнулась — он выловил небольшой предмет из реки и спрятал за пазуху.

Лодка причалила к пирсу.

— Ну что, Иван Трофимович, вот мы и прибыли. Вы, знаете ли, в последнее время, очень популярная персона. Очень уж вами там, — лодочник кивнул куда-то в сторону деревни, — интересуются.

Пассажир пожал плечами.

— И, знаете ли, — продолжил человек в брезентовом плаще, — кое-кто важный выражал серьёзные сомнения, стоит ли вам возвращаться.

— А это, друг мой, уже мне решать, возвращаться мне, или нет. Потому что иначе, «кое-кто важный» не оставил бы мне выбора.

— Но вы же понимаете, что вы не сможете покинуть, — тут лодочник ещё одно слово сказал, но его будто бы зажевал туман.

— А мне и не надо, — ответил человек и выпрыгнул из лодки, — все мои незаконченные дела остались здесь.

— Дружеский совет: не трогайте мальчишку. Его покровители могут… расстроиться.

— Спасибо, — ответил человек и, не оборачиваясь, зашагал по скрипучим доскам.

Профессор Сёмин вернулся.

16. Телёнок

С тех пор как взошло Чёрное Солнце, жизнь дяди Фёдора усложнилась. Мурку в поле выгонять — заговор делать дяде Фёдору. Овощи в огороде собирать — дяде Фёдору. К колодцу за водой тоже дядя Фёдор идёт, с оберегами на коромысле. Кот отговаривается, мол, профессор его прикончит, если увидит. От Шарика тоже толку мало было. Он вообще мало пользы приносил в последние дни. Всё больше землю рыл и за своим хвостом гонялся.

А тут опять событие. Утром, когда они ещё спали, кто-то в дверь постучал. Матроскин перепугался страшно — и прямо в подпол прыгнул, как они тренировались на случай, когда внешнее построение будет разрушено. Дядя Фёдор с кровати вскочил, нож над ладонью держит, поверх тревожного знака.

— Кто там? — и уже готов на пентакль кровь пролить.

А это Шарик:

— Здрасте пожалуйста! У нашей коровы телёнок родился!

Дядя Фёдор с котом в сарай побежали. И верно: около коровы телёночек стоит. А вчера не было.

Матроскин сразу воспрял: вот, мол, и хорошие новости здесь бывают! А телёнок смотрит на них и губами шлёпает. И ног у него целых восемь штук.

— Надо его в дом забрать, — говорит кот. — Здесь ему холодно.

— И маму в дом? — спрашивает Шарик.

— Нам только мамы не хватало, — говорит дядя Фёдор. — Даже если мы построение выправим, она в доме всё сожрёт и нами закусит. Пусть здесь сидит.

Они повели телёнка в дом. Дома они его рассмотрели. Он был шерстяной и мокренький. И вообще он был бычок. Стали думать, как его назвать. Шарик говорит:

— А чего думать? Пусть будет Бобиком.

Кот нервно хохочет:

— Ты его ещё Рексом назови. Или Тузиком. Тузик, Тузик, съешь арбузик! Это же бык, а не спаниель какой-нибудь. Ему нужно серьёзное название. Например, Кейстут. И красивое имя, и обязывает.

— А кто такой Кейстут? — спрашивает Шарик.

— Не знаю кто, — говорит кот. — Только так пароход назывался, на котором моя бабушка плавала.

— Одно дело пароход, а другое — телёнок! — говорит дядя Фёдор. — Не каждому понравится, когда в честь тебя телят называют. Давайте мы вот как сделаем. Пусть каждый имя придумает и на бумажке напишет. Какую бумажку мы из шапки вытащим, так телёнка и назовём.

Это всем по душе пришлось. И все стали думать. Кот придумал имя ЛаВей. Простое и красивое. Дядя Фёдор придумал другое имя. Оно очень подходило телёнку. А если большой бык вырастет, его все бояться будут. Потому что от животного с таким именем ничего хорошего ожидать нельзя.

А Шарик думал, думал и ничего придумать не мог. И он решил:

17. Посев

Над деревней сияла бесформенная клякса, переливаясь невозможными оттенками чёрного. Ветер не знал, куда ему дуть, и, поэтому, бросался из стороны в сторону, будто шебутная собака. В его порывах кружил всякий мелкий мусор.

Дядя Фёдор сидел на крыльце и рассматривал фотографию. На снимке мама держала на руках щекастого карапуза, в котором дядя Фёдор только по глазам угадывался. Карапуз смотрел в камеру недоуменно и сердито. Мама улыбалась на изумление доброй улыбкой, какой дядя Фёдор в жизни на её лице не видел.

— Знаешь, кот, — сказал мальчик, — а я ведь только сейчас понял, что снимок-то на самом деле был один.

— Ты, дядя Фёдор, свою мысль с начала начни, а то что-то я тебя не догоняю, — попросил подсевший кот Матроскин.

— Есть вторая фотография. Точно такая же, но там меня папа на руках держит. И я только сейчас понял, что фотография-то, на самом деле, одна. Просто её пополам разрезали. И поля обкорнали, чтобы не так заметно было.

— Продолжай, — промурлыкал кот.

— Это значит, у меня брат был. Близнец. А потом его не стало, — дядя Фёдор печально усмехнулся, — Подумать только, кровать-то у меня двухэтажная. Папа ещё говорил, мол, на вырост. Будет у тебя, дядя Фёдор, сестричка. А я шутил, что назвать её надо Настасьей Филипповной… или Надеждой Константиновной, папа ещё сердился… его-то Димой зовут. А мама, почему-то, совсем не смеялась. Наверное, это плохая шутка была. Теперь уже и не узнаю, почему.

Дядя Фёдор вздохнул. Кот поморщился, будто ежа проглотил.

— Гриша, — сказал он.

— Что? — удивился мальчик.

— Гришей его звали, брата твоего, — выдохнул Матроскин, — что-то случилось, когда вам было по три года. Что-то страшное, что-то такое, что тебе сказали забыть — вот ты и забыл.

— А ты откуда это знаешь?

— От тебя и знаю. Ты, когда Зелье Мудрецов выпил, совсем разговорчивый стал. Но я тогда не знал, правда это или просто галлюцинации.

— Скажи, Меланхтон, сын Мелхесиаха, сына Молоха, мне все врут потому что я ребёнок? — вдруг спросил дядя Фёдор, — Потому что вы думаете, что можете за меня решить, что для меня хорошо, а что — плохо?

— Если честно, я надеялся, что у нас не будет необходимости возвращаться к этому вопросу, — Матроскин почесал за ухом задней лапой.

— Ты надеялся, что мои родители каким-то образом сначала найдут способ проникнуть в замыкание Макондо, а потом покинуть его. И тебе как-то в голову не приходило, что оно было умными людьми создано для того, чтобы не впускать и не выпускать всяких разных, которые, как бы сказать… очень…

— Мотивированы.

— Ага, мотивированы выбраться наружу. Потому что иначе они навсегда умрут.

— Ну, дядя Фёдор, мы можем просто умереть, обычно, как все умирают. В общем-то, это даже не так страшно. Забавно, но с той стороны тебя проще будет достать, чем отсюда.

— Ты опять врёшь, — устало выдохнул дядя Фёдор.

Матроскин кивнул.

— Разнообразия ради, я сейчас самому себе вру, — усмехнулся он.

— В смысле?

— В том смысле, что я был там, — кот кивнул в сторону реки.

Мальчик выжидающе посмотрел на него. Кот начал своё повествование:

— Я ведь человеком был, раньше, в той жизни. Отец мой считал, что нет религии выше, чем истина. А ещё, что трудности закаляют — и в смысле закалки никакого недостатка у меня с ним не было.

— И ты от этого умер?

— Если бы. Я от этого с отличием поступил в Императорский Санкт-Петербургский Университет. А ещё у меня появились мигрени, бессонница и хронический насморк. Ну и внезапно оказалось, что в университете никто не стоит над тобой с розгой. А знания, коими господа лекторы изволили меня пичкать, моим отцом были признаны устаревшими уже лет пять тому назад. В общем, не могу сказать, что во всех случаях я был прав, но к концу второго курса я был окончательно и безоговорочно отчислен.

— И ты из-за этого умер?

— Да что ж ты, дядя Фёдор так меня прикончить-то собираешься. Вон, император Нерон, при случае, готов был прокормиться ремеслишком, а я кормился Ремеслом. Благо в клиентуре недостатка не было. Потом я познакомился с Леей, девицей, обладательницей жёлтого билета и должности приват-доцента. Первым делом, я избавил её от девичества, а потом и от остатков иллюзий. И вот какая штука, дядя Фёдор, ничто так не сплачивает людей на долгие годы, как добротное совместное безумие.

— Так ты с ума сошёл?

— Образно выражаясь. Влюбился я. И жили мы долго и счастливо. А потом всё полетело в тартарары. Знаешь, что такое революция?

— Ну, когда царя свергли…— пожал плечами дядя Фёдор.

Политикой он не особо интересовался.

— На самом деле, революция — это когда ты ничего не понимаешь. И люди вокруг тебя тоже ничего не понимают, но все бегут куда-то, и у каждого — своя идея. А у доброй половины ещё и винтовки с патронами, — кот сглотнул, — Так Лею убили. Солдаты с одной стороны улицы были против большевиков, но за коммунистов. А матросы с другой — за коммунистов. но против большевиков. Я бы тоже посмеялся, но шесть пуль вошли ей в грудь и ещё пять — в спину.

Дядя Фёдор молча смотрел на Матроскина. Кот продолжил:

— Они потом все умерли. Страшной, необратимой смертью, все до одного. И вот тогда я смог рассмеяться. И я смеялся, и смеялся и мстил всем, кто осмеливался считать себя правым. Они даже не понимали, что их разило. Я ведь не делал различия между красными и белыми. Я просто и последовательно решал аграрный вопрос: так, чтобы они легли в ту самую землю, которую друг с другом всё никак поделить не могли, — зрачки кота распахнулись от века до века, — Потом, конечно, всё решилось. И те, кто шёл по моему следу, они уже не были глупенькими жертвами обмана и самообмана. Они точно знали, кто я такой, и чем меня можно остановить. И, разумеется, остановили.

Матроскин выжидательно посмотрел на мальчика.

— И ты умер?

— Да. Вот после этого я умер. И я тебе точно скажу, что на ту сторону я не хочу. Вот было у тебя так, что насморк и ты ешь и не чувствуешь запаха еды? По ту сторону — то же самое, только там нет ни запаха, ни вкуса, ни цвета — ничего, к чему ты привык. Но там есть чему поучиться, если ты готов отказаться от всего. Я отказался. К этому времени, профессор Сёмин нашёл способ призвать кого-нибудь с той стороны на эту. Не знаю, где он отыскал кота с полидактилией, выращенного на стероидах, но Иван Трофимович был человеком изобретательным. А когда он открыл проход, я оказался самым расторопным.

— И теперь мы все тоже умрём, — пожал плечами дядя Фёдор.

— Когда-нибудь, — подтвердил Матроскин, — когда-нибудь. Потому что прямо сейчас мы живы. И мы ещё можем кой-чего сделать. Я видел много смертей. Мне очень хочется верить в то, что это не последняя наша смерть. И, если нам повезёт, это вообще не смерть.

18. Разговор с профессором Сёминым

Когда взошло Чёрное Солнце, почтальон Печкин побежал. И он ничуточки этого не стыдился, потому что был самым обыкновенным почтальоном, пускай и с дополнительными полномочиями.

Спрятался он в том самом доме, в котором жил с тех пор, как закрыл почту.

Он знал, где раньше жил профессор Сёмин, и даже перетащил себе немного из его книг. И понемногу учился, потому что никаких других дел у него не осталось.

А когда вернулся профессор, Печкин совсем у себя закрылся, и выбегал только за водой из колодца. Он ей запивал консервированную тушёнку.

Тушёнки у него много было. Он её на пять лет вперёд намародёрил.

Однажды утром вышел Печкин на крыльцо, да так и остановился. Не было вокруг него деревни. Дом его стоял на возвышении. А теперь он оказался на острове. Вместо воды вокруг этого острова клубился густой туман.

Почтальон отломал от яблони ветку подлиннее и опустил её в молочные волны.

Конец ветки срезало подчистую.

Печкин грустно усмехнулся. А потом заметил, что невдалеке, из стелящегося тумана, возвышается ещё один остров, с избой точь-в-точь как его. И ещё несколько, окружающих остров на равном расстоянии.

— Эгегей, — закричал Печкин и помахал рукой.

— Эгегей, — немногим тише закричало четыре Печкина по четыре стороны его острова и помахали кому-то рукой.

— Эгегей, — ещё тише отозвались восемь Печкиных вокруг.

— Эгегей, — чуть слышно донеслось от двенадцати Печкиных, стоящих далее.

Печкин покачал головой, и ушёл в свою избу.

За всё время, которое он был один, почтальон успел натаскать из дома профессора Сёмина самых разных книг. Печкин не жадничал. Он брал те книги, которые он мог понять. В самом крайнем случае, он брал такие книги, которые он надеялся понять, прочитав книги, которые уже понимал.

Сейчас он с особым упорством взялся за том, озаглавленный «Тактическое применение топологических замыканий». Её для военных писали. Самые непонятные места в ней были разъяснены простыми и понятными словами. Потому что у наиболее вероятного противника тоже были Ремесленники, и надо было Красную Армию подготовить к встрече с ними.

Печкин книгу прочитал медленно и два раза. Ему торопиться было некуда. А когда он всё понял, то начал выполнять инструкции. Простые и понятные. Он бы и раньше их начал выполнять, но очень уж ему было важно остаться в живых после выполнения этих инструкций.

И теперь он был готов. Его враг выглядел просто: бутылка прозрачного стекла с запиской внутри — но почтальон изготовился к страшному бою. Там, внутри стеклянной крепости, держал оборону его самый сокровенный страх.

19. Завещание почтальона Печкина

Сколько мальчик и кот сидели молча, никто из них не знал. Время поломалось, стало неверным и трепетным.

В какой-то момент, вдалеке появился человеческий силуэт. Он шёл и стоял одновременно. Глаза отказывались складывать отдельные кадры в непрерывное движение, и обманывали разум как могли.

Силуэт то распадался на множество фигур, то складывался вновь. Фигуры эти обгоняли сами себя и проходили друг сквозь друга.

Наконец, стало ясно, что к ним приближается почтальон Печкин.

Одет был почтальон в старенькую, но чистую чёрную шинель, а на голове его сидела потрёпанная бескозырка.

Когда он подошёл ближе, стало возможным различить чуть стёршуюся золотистую надпись на ленте: «Стрижающий».

Под мышкой почтальон нёс стопку бумаг. Другой рукой он держал за цевьё обрез. Через плечо его был перекинут кожаный патронташ.

Печкин добрался до того места, где раньше было построение, потом аккуратно переступил невидимую черту и приблизился к дяде Фёдору и Матроскину.

— Глупостей, вы, граждане понаделали, — печально сказал он, — на целую книгу. С картинками.

— А что нам ещё оставалось? — пожал плечами Матроскин, — Не мы эту кашу заварили.

— Могли бы в эту кашу, например, мяса не докидывать, — почтальон взглядом указал на дядю Фёдора.

— Между прочим, я всё за себя сам решил! — выступил мальчик, защищая кота.

— Чтобы за себя решать, надо понимать, что происходит, — возразил ему Печкин, — а тебе бы ещё годиков десять папу с мамой слушать, и не лезть туда где взрослые глупости делают.

— Я вот попрошу не оскорблять дядю Фёдора! — теперь уже Матроскин мальчика защищал, — это он, между прочим, придумал построение, которое профессора Сёмина отправило туда, куда ему самое и место! Я ведь, кстати, ему говорил, вы, воля ваша, что-то совершенно нескладное придумали! Но нет, надо было ему лезть в эту председательскую авантюру… В общем, если бы не дядя Фёдор, мы бы сейчас с вами не разговаривали.

— Так и не надо было бы. Всё бы закончилось уже. И ты, и я, и профессор, и Председатель — никого бы уже не осталось. Никто бы даже не узнал, что тут происходило. Замыкание Макондо для того и придумано, чтобы землю от инициативных дураков избавлять. Я же специально вас с Шариком предупредил, чтобы драпали на все четыре стороны. А ты число стянул и вернулся. И мальчишку с собой приволок.

— Так почему ты только нас предупредил? — вскричал кот, — Отсюда же все могли эвакуироваться, хватало же времени!

— Не мог, — грустно сказал почтальон Печкин, — Правила такие. Я, между прочим, клятву приносил, правила соблюдать. Никому живому я не мог сказать про обращение Макондо. Так что на примете только вы с Шариком и оставались. И ведь нормально же всё могло закончиться: профессора вы прикончили, я запечатал почтовое отделение и Председателя заодно. Надо было просто дождаться, когда замыкание схлопнется.

— Не умею я так, — признался Матроскин, — вот ещё с прошлой жизни ненавижу я людей, которые нехватку мозгов компенсируют избытком патронов. Даже из самых лучших побуждений. Я успеть пытался, чтобы никому умирать не пришлось.

— Это ты просто слишком рано побежал добро причинять, — скривился Печкин, — Председатель-то успел до той стороны достучаться. Ну и Большой Дом сразу своё взял. Тут такое началось, что не все успели вообще понять, что происходит. А кто понял, тот всё равно ничего сделать не смог. Впрочем, я всё равно не за этим пришёл. Вот, держите.

Он свалил на землю бумаги, обрез и патронташ.

— Мне это всё не понадобится. Осталась у меня одна последняя обязанность и я её пойду выполнять. Ключ и код от сейфа лежат в серой папке. Сейф в служебном помещении, сразу слева от входа. Книга Чисел на самом верху лежит. С трактором, надеюсь, вы разобрались?

Дядя Фёдор кивнул.

— Ну вот и отлично. А я вам немного времени постараюсь выиграть. Вы главное в последний раз не дурите. Нечего тут больше делать и спасать некого. И ещё вот.

Почтальон Печкин снял бескозырку и положил поверх обреза. А потом молча развернулся и пошёл, не оборачиваясь, туда, где над домами чёрной медузой извивалось новоявленное светило.

И чем дальше он уходил, тем меньше живого оставалось в его движениях.

20. Жатва

Оставленные Печкиным бумаги они читали жадно, торопясь, отбрасывая ненужное без жалости и впиваясь в то немногое, что могло им помочь.

Тр-тр Митра стоял, готовый ринуться вперёд по первой команде и бормоча под нос что-то невнятное наивным детским голосом.

Горизонт всё более загибался к зениту: можно было рассмотреть просеки в лесу, россыпь могил на погосте, противоположную окраину деревни и блестящую полосу реки, почти замкнувшуюся в кольцо. То тут, то там по вздыбившейся земле пробегали дымчатые змеи, выгрызая куски пейзажа и секунду спустя уже невозможно было вспомнить, что же было там, где пролёг их след.

Код от сейфа учили наизусть, оба. Хотя они уже распределили роли и решили, кому следует жить дальше. Точнее сказать, за двоих решил Матроскин.

— Ты, дядя Фёдор, ещё глупостей наделать не успел, так что нельзя тебя такого шанса лишать. А я и так уже за двоих пожить успел, — безапелляционно заявил кот.

Ключ мальчик повесил на шею, словно оберег.

И когда уже они были готовы выдвигаться, за ними пришли.

Пришельцы шагали не торопясь. Они не умели спешить. Тела их были чёрной водой, сквозь которую белели кости. Их были десятки, и они шли разомкнутым строем, сколько хватало взгляда, к дому на холме.

Дядя Фёдор поднял обрез и взвёл курки. Только сейчас он понял, что Печкин спилил приклад так, чтобы оружие легло под мальчишеское плечо. Мальчик навёл стволы на наступающих, надеясь, что это как-то вразумит их. Водянистые фигуры ни на миг не замедлились.

— Да стреляй уже! — прокричал Матроскин с водительского сиденья Митры.

Мальчик замер. Он никогда раньше не стрелял, ни в живых, ни в мёртвых. Ближайшей к нему шла фигурка даже чуть ниже его ростом. Дядя Фёдор мог поклясться, что при жизни это была девочка. Ему даже казалось, что она напевает тонким голоском какую-то глупую считалочку.

«…вынул ножик из кармана…»

Кот соскочил с подножки трактора и бежал к мальчику. Руки у девичьей фигурки удлинились и теперь напоминали изогнутые клинки. Хищная вода блестела сталью. Дядя Фёдор стоял, как заворожённый. Воронёный ствол восьмёркой ходил в его руках.

«…буду резать, буду бить…»

Матроскин что-то кричал, но искажённое время сыграло с ним злую шутку, и он бежал, словно в кошмарном сне, изо всех сил упираясь в вязкую землю и почти не сдвигаясь с места.

«…быть не быть, тебе…»

Ружьё, как показалось, решило само за себя. Выстрелило сразу из обоих стволов, оглушительно прогрохотало и отбросило стрелка на землю.

Заклятие застывшего мгновения рухнуло. Матроскин, сам того не ожидая, в миг покрыл оставшиеся метры и чуть было не пробежал мимо поверженного мальчика.

Картечь проделала в рядах нападавших широкую просеку: чем бы ни снарядил Печкин патроны, они оказали выразительное воздействие. Даже касательные ранения разбивали жидкие фигуры в мелкие брызги. Кости, более не сдерживаемые ничем, осыпались на землю.

Дядя Фёдор, казалось, скорее напуганный самим выстрелом, нежели его результатом, смог добраться добраться до трактора и даже сам сел за руль. Матроскин расположился на пассажирском сиденье, перезарядил ружьё и пристроил его между открытой дверью и кабиной, выцеливая следующую волну нападавших.

Впрочем, тр-тр Митра к происходящему отнёсся куда спокойнее, и радостно, порой даже не слушаясь руля, разрывал стоящие на дороге фигуры. И так он увлёкся, что еле удалось затормозить его, когда впереди замаячил знакомый силуэт.

Пёс сидел, молчаливый и потерянный, и с бетонно-серой его шкуры стекали чёрные маслянистые капли.

— В общем, так, — торопливо объяснил Матроскин, соскочивший с трактора, — зовут тебя Шарик, а ещё тебя зовут Ирвен, и ты с нами идёшь сражаться с одним нехорошим дяденькой.

Шарик-Ирвен недоуменно посмотрел на кота, на трактор и на дядю Фёдора.

— Я вас знаю?

— Знаешь, знаешь, — кивнул кот, — ты просто голову потерял в суматохе и теперь немного сконфужен. Поехали с нами, ты потом всё обязательно вспомнишь.

Дядя Фёдор ничего не сказал. Матроскин, действительно, врать умел филигранно и на благо дела.

Когда они добрались до почтамта, большая часть его защитников осталась позади: или застреленная Матроскиным, или попавшая в жернова Митры. А тех, кто исхитрился всё-таки добраться до трактора, загрыз Шарик.

Чёрная фигура над бетонным склепом медленно развернулась в их сторону.

— История была пришпорена…— проговорил Председатель и голос его гремел с чернеющих небес, — история понеслась, звеня золотыми копытами по черепам дураков. И вот очередная партия дураков принесла ко мне свои пустые черепа.

— А вот не надо за Историю выступать, — выкрикнул Матроскин, — История этого очень сильно не любит.

— История любит точность прицела и вес бортового залпа, — прозвучало в ответ.

Чёрная фигура Председателя спустилась к самой земле, распластав над ней щупальца-протуберанцы.

— А вы явились с ружьём на столкновение небесных светил! — мглистые щупальца нацелились остриями на незваных гостей.

— Может быть и так, товарищ Председатель, — заявил кот, — вот только слишком уж много врагов вы себе заработали по пути к светилам. Боюсь, кое-кто может захотеть оттянуть вас за ушко от солнышка.

И в тот же момент, половину туловища Председателя отхватил приёмный лоток тр-тр Митры.

— Это ты их погубил, и Валюшу, и маму мою… они ко мне приехали, а ты меня заставил, это же ты меня заставил…— трактор развернулся и проехал сквозь Председателя ещё раз, оставляя висеть в воздухе трепещущие нефтяные струпья, — это всё из-за тебя… умри… умри…

Тр-тр Митра развернулся, прицеливаясь так, чтобы последним заходом разом поглотить всё, что осталось от противника.

— Умри, — прокричал он разгоняясь.

И в этот момент по левому его борту что-то хлопнуло с едва заметной белёсой вспышкой, и машина замерла, испуская сизый дымок.

Председатель недоуменно осмотрел поверженного противника.

— Вот говорил я, — прошептал дядя Фёдор, — что ничего хорошего от жучков не получается.

— Простите, меня перебили, — басовито вымолвил Председатель.

Чёрные кляксы стремились к ранам в его теле, восстанавливая его прежний вид.

— Мы, кажется, остановились на том, что вы пришли сюда умереть, — заключил он.

Дядя Фёдор выхватил из кармана перочинный ножик и зубами извлёк лезвие.

— Мы сюда пришли, чтобы всё наконец закончилось, — он полоснул ножом поперёк ладони и отставил руку так, чтобы кровь полилась в пасть Шарику, — давай, Ирвен, тебе больше никто не хозяин, ты сам себе поводырь. Иди и мсти, демон, я своей живой кровью отпускаю тебя на волю.

Сначала Шарик даже не понял, что произошло. Красная струя стекала по его морде и капала на землю. А потом он слизнул кровь и что-то в нём разом переменилось. Он больше не стоял потерянным — лапы его раздались и зацепились за землю так, словно та была его игрушкой. Спина его уже не прогибалась в покорном ожидании: хребет его вздыбился, влекомый могучими мускулами, голова взметнулась к небу. В пасти прорезались бритвенно острые и злые зубы, которые сменяли друг друга в непрерывном движении, загнутые, хищные, готовые хватать и терзать непокорную жертву. Серая плоть отступила. Ирвен пылал алчущим ультрафиолетом, налитым пятном, обжигающим сетчатку.

Перед Председателем стояла воплощённая иномирная злоба. И эта злоба помнила всё.

— Тихо иди к почте, — шепнул Матроскин на ухо дяде Фёдору.

Тот подчинился.

Ирвен совершил первый прыжок. Великолепный и хищный, вырывающий смолистые клочья из зачарованной плоти Председателя. Тот пошатнулся, отпрянул и ударил всей силой своих протуберанцев в то место, где мгновение назад стоял пёсий демон. Но Ирвена уже там не было. Он изгибался в полёте, отрицая притяжение земли и собственную массу, и уже наносил следующий удар, превращаясь в средоточие клыков и когтей.

Дядя Фёдор, озираясь, приближался ко входу в почтовое отделение.

Председатель ушёл от удара, жертвуя малой частью своего тела. Изорванное его существо медленно восстанавливалось. Ирвен не дал ему шанса исцелиться полностью. Следующий удар, жестокий и неотразимый пришёлся в самую грудь Председателя.

Тот вздрогнул. Две его половины держались вместе на тонкой смолистой нити. Ирвен прокатился по земле, выбирая место, чтобы вцепиться в него всеми четырьмя лапами и закончить дело.

И когда он уже неотвратимо летел в последнем своём прыжке, Председатель перестал казаться человеком. Его чёрное тело распалось на брызги, ударилось о землю и проросло мириадами обсидиановых шипов. Часть из них прошила насквозь Ирвена, остановив демона в его полёте.

Мальчик уже открывал дверь почты, когда вдруг его рука отказалась слушать его. Потом уже он увидел, что его предплечье прибито к деревянной стене тонким чёрным шипом. И ещё одно нестерпимое мгновение спустя, пробираясь сквозь сплетения нейронов, до его сознания добралась боль.

— А ну отпусти мальчишку, — прошипел Матроскин.

У его ног вспыхнуло алой злобой боевое построение.

Председатель пошатнулся. Сейчас он был похож на иссиня-чёрный полип. Ничего человеческого в нём не осталось и, тем не менее, его голос звучал, казалось, с самого неба.

— О… это ты… — с холодным недоразумением сказал он, — любимая игрушка профессора Сёмина. У тебя было много имён, но наречение твоё есть Меланхтон, сын Мелхесиаха, сына Молоха. И я повелеваю тебе — замри.

Кот замер. В его глазах ещё пылала злоба, но он не мог двинуть ни единым мускулом.

Дядя Фёдор, превозмогая боль, пытался вырваться и в этот момент ещё один шип пронзил его. Мальчик закричал.

Чёрное щупальце поднялось из земли, изогнулось целясь ему в сердце.

— Мне жаль, что ты пришёл сюда, — проговорил Председатель, — но тут приходит моё царствие, и таким как ты здесь не место.

Щупальце обрело блестящее в свете Чёрного Солнца острие, размахнулось перед решающим ударом и… разлетелось на осколки.

Звук выстрела последовал долей секундой позже.

Дядя Фёдор повернул голову.

Выше по улице стояла корова Мурка. На левом боку её пылала руна Войны, на правом пламенела руна Ненависти. Глаза её были налиты кровью, оскаленные зубы блистали, подобно копьям воинства, изготовившегося к бою. В общем, на фоне сидевшей на её спине мамы, корова выглядела спокойно и дружелюбно. Рядом стояли Слейпнир и папа, который перезаряжал трёхлинейку.

Дядя Фёдор радостно улыбнулся, потянулся навстречу родителям, вздрогнул и замер — ещё одно щупальце пронзило его грудь. Воздух вырвался из его рта с последним, удивлённым вздохом.

21. Имена дяди Фёдора

В руке у мамы дрожало насаженное на берцовую кость, отточенное до бритвенной остроты навершие флагштока. Багряные волны струились по клинку.

В глазах мамы плескался балтийский холод.

Осознание неизбежного замерло на половине дороги. Мама спешилась и медленно пошла навстречу Председателю. Она удерживала дядю Фёдора в уголке взгляда, но прекрасно понимала: стоит ей повернуться — и следующий удар придётся ей в спину.

— У тебя последний шанс был уйти отсюда живым, — покачала она головой.

Папа дослал в ствол винтовки следующий патрон.

— Из свинцового саркофага Чернобыльского капища отлиты эти пули, — пробормотал он, скорее самому себе, чем стороннему слушателю.

Он тоже прекрасно видел, что произошло. И тоже прекрасно понимал, что они живы только пока следят за мельчайшими движениями Председателя.

— Я помню тебя, — пророкотало сплетение чёрных протуберанцев, — ты, глупая женщина, сомневалась в возможности использовать предвечные силы во благо человечества. Смотри, вот оно, неопровержимое доказательство моей правоты.

— Кладбище? — мама безучастно подняла бровь.

Клинок в её руке описал полукруг, когда она сменила хват.

Водянистая фигура метнулась ей навстречу. Мама, не спуская глаз с Председателя, сменила ногу и, коротким ударом наискось, располовинила нападавшего. Папа выстрелил, превращая в смолистые лужицы и кучки костей ещё несколько полупрозрачных силуэтов. Дымящаяся гильза, попавшая во власть сломанного времени, медленно вращаясь, опускалась на землю. Лязгнул затвор.

— Мне всё равно, что ты себе придумал, — мама стряхнула чёрные брызги со своего оружия, — но ты тронул моего сына. И я тебя зарою прямо здесь.

Председатель промолчал.

Его протуберанцы пришли в движение, поднимаясь над землёй, приходя в движение по новым орбитам. Теперь они напоминали странную бабочку с округлыми крыльями.

Чёрное Солнце распалось на несколько вложенных колец, каждое из которых обращалось вокруг собственной оси. В самом центре его находилось нечто такое, чего там быть не могло по всем законам перспективы.

Тонкая пылающая нить соединила бабочку и центр Чёрного Солнца.

Оставшиеся внизу смолистые щупальца подняли дядю Фёдора вверх, с широко разведенными руками. Голова его и ладони безвольно висели, покачиваясь в такт движению.

Мама остановилась. Ближайшая цель находилась в нескольких метрах над ней. Казалось, она могла подпрыгнуть, и её холодная ненависть вознесла бы её, но она оставалась на земле, безнадёжно далёкая и от своего противника, и от того, за кем она пришла.

Вращающиеся в небе кольца ощетинились хлёсткими отростками. Кольца расходились друг от друга и пропасть между ними, противная всем законам природы, всё увеличивалась.

Папа разряжал патрон за патроном в беснующуюся над ним фантасмагорию, но пули не производили на неё ни малейшего воздействия.

Они не сразу заметили, что подле распластанного в воздухе дяди Фёдора появился ещё одна человекоподобная фигура.

Лица его сменялись одно за другим. В правой руке его была распахнутая книга, страницы которой непрерывно перелистывались.

— Я пришёл сдержать своё слово, — промолвил он.

Чёрная бабочка разомкнула свои крылья, превратила их в мириады остриёв, направленных в грудь человека с книгой.

Острия ударили и сломались, брызнули графитовыми осколками.

— Я дал слово, и сдержу его, — повторил человек с книгой, — плата была принята и пришло время вернуть обещанное. Я говорю тебе, горделивый, мы рассмотрели тебя, взвесили и признали твои помыслы лёгкими. Ты жертвовал чужим ради собственной гордыни. Смотри же на тех, кто пожертвовал большим, смотри на тех, кто пришёл пожертвовать всем оставшимся. Смотри, ибо это последнее, что ты видишь.

Бабочка расплескалась, свилась, принимая новую форму. Три шипастых челюсти росли теперь из земли, силясь поглотить человека с книгой. Щупальца, поддерживающие дядю Фёдора, исчезли. Тело мальчика начало своё падение на землю. Но мглистый журавль возник из ниоткуда и подхватил его на лету. Птица осторожно опустила дядю Фёдора на землю и взмыла, выцеливая уязвимые места Председателя.

— Я пришёл сдержать своё слово, — хрипло возвестил журавль, — Ты, попирающий, был предначертан закланию. Ты, возжелавший спасать всех без различия ценою невинных, возжелавший власти ради власти, осквернивший упокоенных, нарушивший границы, поправший небеса — нет тебе спасения. Смотри на тех, кто отдал самое святое, чем они владели. Смотри, ибо скоро сомкнутся твои глаза.

Шипастые челюсти распались. Председатель более не был ничем цельным. Гематитовая саранча рвалась во все стороны сразу. Мама рассекала блестящие металлические тела своим клинком. Папа расстрелял все патроны в магазине и, перехватив винтовку, приготовился разить их штыком. Ещё один миг — и в этот самый последний момент чёрные со стальным отливом насекомые замерли.

Третья фигура проявилась в сумрачном небе. Тяжёлые грозовые тучи в какое-то неуловимое мгновение окружили беснующееся Чёрное Солнце.

— Я пришла сдержать своё слово, — раздался красивый женский голос.

Саранча дрожала, силясь сменить форму, но это было за пределами её сил.

— Ты, ничтожный, хотел украсть силу Богини-Матери.

Металлические насекомые потеряли свою форму, превратились в блестящие чёрные брызги. Они устремились к единому центру и превратились в обнажённого человека.

Человек этот был самым обыкновенным, давно уже не молодым, седеющим и обрюзгшим. Он покачивался на целлюлитных ножках, близоруко озираясь.

— Таким ты был, — весомо произнёс человек с книгой.

— Таким ты поднял свою руку на законы мироздания, — продолжил журавль.

— Таким ты встретишь всё, о чём просил, — закончила гроза женским голосом, трепещущим от статического электричества.

— Ты хотел внимания Матери-Богини, — сказали все трое разом. Их голоса сплелись в бесконечно прекрасной гармонии, чарующей и смертоносной, — ты получишь его.

Три пылающих силуэта ударились о землю и взметнулись ввысь, впились в зачарованное сердце Чёрного Солнца.

Оно лопнуло, взорвалось, раздалось в стороны.

Оно раскрылось в противоестественном движении, прорастая сквозь себя, движимое и недвижимое одновременно. Его границы ударились о границы замыкания и прижали его к земле, освобождая место для чего-то иного, чего-то такого, что нельзя было описать словами.

Вместилище миров раскрылось над головами невольных свидетелей. Вселенные пузырились, теснясь в бездне, глубина которой посрамляла бесконечность. В этой запредельно глубокой яви не было прошлого и будущего, и свету не требовалось тратить века для преодоления ничтожных расстояний. Там не было времени, там не было смерти, там не было ни слов, ни знаков, ничего, чему был обучен человеческий разум. Явленное было столь великолепным, сколь чуждым. Каждая крупица света, струящаяся из разверстых небес, несла с собой больше, чем могла вместить человеческая жизнь.

И там, в средоточии всего сущего, была она. Если бы кто-то, наблюдавший её, мог попытаться её нарисовать, он нарисовал бы женщину. Исполненную силы, пышущую жизнью, чреватую, родящую и плодовитую одновременно. Порождающую и поглощающую целые миры.

Он нарисовал бы её, пожинающую и пожирающую, замыкающую круг и начинающую новый, он сошёл бы с ума, но продолжил бы рисовать эту, безусловно сущность, и всё, что окружало её.

Он нарисовал бы дерево. То дерево, на котором мудрецы распинали себя ради ещё большей мудрости. То дерево, которое произрастает сквозь миры и несёт свои соки в запредельности. Дерево, в котором сплетаются мужское и женское начала. Она, женственная, родящая и, вопреки чаяниям, коронованная. Она, властвующая нераздельно. Он нарисовал бы дерево, которое было женщиной.

Он нарисовал бы рога, сомневаясь, кому принадлежат они. Но он нарисовал бы их, потому что не смог бы не нарисовать. Прошедшая сквозь сонмы поколений память его приказала бы ему нарисовать ветвистые рога, которые были бы ветвями дерева и женскими руками одновременно. Пусть сам он не помнил бы непокорную силу, воплощённую в этом струящемся символе, но, не в силах противиться предъявленной ему правде, он нарисовал бы рога.

И он нарисовал бы что-то, что не есть ни женщина, ни дерево, ни рога. Он путал бы следы и образы, пытаясь спастись от открывшейся ему беспрекословной правды.

Той самой, которую сейчас наблюдали папа и мама и Председатель, и невольно замерший Матроскин, и искалеченный перегруженной цепью Митра, и истекающий сукровицей Ирвен, и даже дядя Фёдор, застывший между собственным телом и разверзшейся бесконечностью.

Она, сокрушающая миры на вдохе и творящая их на выдохе, она, бесконечно смертоносная и животворящая, она, чья сила и власть превосходит всё, что способно описать и измерить человеческое существо, в какую-то краткую, неизмеримо малую долю мгновения, даже не заметила — просто скользнула краем своего внимания по одному из бесчисленных миров, в котором кто-то осмелился возжелать её силы.

И Председателя не стало. Вот только что он был и вот даже воспоминания от не осталось.

Разверстое небо схлопнулось. Горизонт упал туда, где ему предначертано было лежать. Чёрное Солнце погасло, словно и не было его никогда.

Вся накопленная злая сила разом лишилась сдерживающих её преград и повергла оземь тех, кто ещё стоял на ногах.

Настоящее, ярое и живое солнце проросло сквозь небесную твердь.

Прозрачные небеса исторгли из себя животворящий дождь.

У каждой капли было по двадцать две грани, и каждая из них имела своё уникальное число. Всё было исчислимо: и сколько на самом деле было песчинок под ногами (число это причиняло явственный зуд), и количество недоставленных писем на почте (четыреста семь) и количество зубчиков в застёжке куртки дяди Фёдора (двести два).

Каждая капля прорезала девственно прозрачный воздух, оставляя за собой едва заметный радужный след, и каждая из них звенела особенной хрустальной нотой на пути к земле.

У каждой из них была своя, малая, но важная миссия. И они разбивались, заставляя эфир содрогаться сообразно их тональности.

Раны дяди Фёдора затягивались. Ирвен, пылающий и злой, с каждым новым касанием кристальных капель, остывал и оживал. Меланхтон, сын Мелхесиаха, сына Молоха ощущал, как возвращается к нему власть над собственным телом.

Человек с книгой, журавль и женщина постепенно истаивали. Им более нечего было делать в этом мире, и они возвращались туда, где им предначертано было пребывать до скончания века.

Мама стояла. Искристая влага стекала по её лицу. Папа уронил бесполезную отныне винтовку и смотрел вперёд.

Там дядя Фёдор поднялся и бежал им навстречу, сквозь бесконечные радуги и разноголосый хрустальный звон.

Будто бы за кулисами мира сжатая пружина распрямилась и поднимала всех в рост. Они ещё не поняли, что всё окончилось, но радость уже переполняла их и влекла в объятия друг друга.

Они были живы. И мир был живым. И более ничего уже не имело значения.

22. Большой Дом

Они были живы. Солнце светило изо всех сил, словно пытаясь возместить все дни своего отсутствия. Выглянула тёплая поздняя осень.

Дядя Фёдор рыдал в родительских объятиях посреди мира, который словно был дочиста помыт и заново раскрашен.

Мама осмотрела всех и спросила:

— Меня вот теперь только один вопрос волнует: кто придумал к нам послать телёнка? Мы-то уже решали, кто на ту сторону пойдёт, чтобы вас вытаскивать.

Мальчик только было рот открыл, как Матроскин его перебил.

— Это всё дядя Фёдор. Вы даже не представляете, насколько у вас талантливый сын растёт!

— Ну в этом мы как бы особо и не сомневались, — согласилась мама, — а теперь расскажите-ка мне вкратце, почему я не должна прикончить вас прямо здесь?

Дядя Фёдор, кот и пёс переглянулись. Матроскин сказал:

— А вы, вообще, кто такие, чтобы решать, жить нам или умереть? Я вот понимаю, Председатель. Он за собой право решать за всех числил. Я понимаю, почтальон Печкин, у которого долг превыше всего. Я даже сына вашего понимаю, который телёнка спас вместо всех нас, потому что дяде Фёдору его жалко было. Понимаете? Ему себя не было так жаль, как несчастное теля. А вы кто такие? — спросил Матроскин.

— Да вы, в принципе, понимаете, чего нам стоило сюда попасть? — разозлилась мама.

— Отчего не понимаем? — отвечает кот, — я вообще на все четыре стороны мог идти. Но я вернулся. Потому что очень уж я не люблю, когда люди ни за что погибают. А когда этого никто не помнит — так совсем терпеть ненавижу.

— И поэтому мы тут стояли, — хрипло вступил Шарик, — ладно, я половины не помню. Но всё что я знаю — это моих друзей, которые за меня на смерть шли. Они ничего обо мне не знали — а всё равно меня защищали, даже от меня самого.

— Это мои друзья! — сказал дядя Фёдор, — вы мне всегда говорили, что другим от меня просто что-нибудь будет надо. Ну и пусть. Так ведь всегда получается. Они от меня что-то взяли. Я им что-то дал. Но мы все вместе победили. Кем бы я был без Матроскина? Кем бы я был без Шарика? Даже без Кукки я бы не был собой.

— Это уже кто? — брезгливо поинтересовалась мама.

— Это воронёнок, — дядя Фёдор протянул руку, и воронёнок приземлился на его ладонь.

— И чему такому он мог тебя научить? — сжала губы мама.

— Он научил меня «нет» говорить. И, нет, мама, ты моих друзей пальцем не тронешь.

Воронёнок, каркнув «Никогда», вспорхнул с его руки. Мама тяжело вздохнула.

— Ничего ты не понимаешь…

— Это ты не понимаешь. Ты хочешь, чтобы все мои друзья хорошими были. А они не хорошие. Они просто мои друзья. Такие, какие есть. Я знаю, что они разное делали. Но я их не за это люблю. Мы, мама, не любим людей за то, что у них плохого нет. Так ведь нам любить будет некого. Мы друзей любим за те мгновения, когда во всём мире не остаётся никого кроме них. И они встают, потому что знают, что некому больше это сделать. Я их всех давно простил за всё прочее. И если я тебе дорог, ты тоже их прости.

— Ты ведь понимаешь, что мы через всё это тоже прожили? Что у нас тоже такие «друзья» были? — спросила мама.

— Наверное, — пожал плечами дядя Фёдор, — но вам же не обязательно жить ещё и за меня, правда? Я, может быть, сам разочаруюсь и расстроюсь. Но это я сам буду, без вашей помощи. Я ведь не прошу меня жить научить. Я прошу помочь там, где я сам не умею. Вот вы уже решили, кого из моих друзей убивать будете, а как нам всем отсюда выбраться — не придумали!

— Да ладно, — хмыкнул кот, — вот вам лишь бы драматизма развести.

И, вкратце, рассказал про тр-тр Митру.

— Значит нам надо на почту идти, искать адресную книгу! — оживился папа.

— Я, в том, что не права, признаваться не умею. Так что мне, кот, проще будет твою шкуру на барабан натянуть. Но я этого делать не буду, потому что я своего сына расстраивать не хочу. А ты, папа, с дядей Фёдором останешься трактор чинить, — распорядилась мама, — кота тоже прихватите, он у нас, похоже, большой знаток электротехники, а до почты я и сама прогуляюсь.

И она, подобрав своё оружие, пошла. С ней, на всякий случай, Ирвен отправился, а за ними всеми корова Мурка увязалась.

По дороге корова ненавязчиво Ирвена от мамы оттёрла и сказала:

— Разрешите-ка вас Римма… как вас по отчеству?

Мама особо не удивилась. С ней, когда ей надо было, разговаривало даже то, что по определению даром речи не обладало. А вот Шарик-Ирвен очень удивился.

— Мурка, ты что, разговариваешь?

— Не с тобой, мизогинный ты свинокобель! — прошипела Мурка.

Ирвен аж присел.

— Я вообще-то того, демон.

— Вот именно, порождение патриархальных верований, напрямую ассоциирующих знание и власть с мужским началом и, тем самым, легитимирующее андроцентрический нарратив.

Демон прокашлялся.

— Я, конечно, по интонации понял, что ты в виду имеешь, но вот…

— Заткнись, короче говоря…— отрезала Мурка и повернулась к маме, — в общем, очень мне надо с вами поговорить. Иначе наша история тест Бекдел-Уоллес не пройдёт.

— Замечательно, — отстранённо ответила мама, — и что от меня требуется?

— Как минимум, выслушать. Женских персонажей в истории — меньше двадцати процентов, не представлены этнические меньшинства и трансгендеры, не раскрыта интимная линия между почтальоном Печкиным и профессором Сёминым, половина женских персонажей является жертвами насилия, и автор растушёвывает сам акт насилия якобы сюжетной необходимостью, тем самым оправдывая его.

— Самое глупое, что можно было придумать, — заметила мама, — это пробивать коровой четвёртую стену.

— Именно! — радостно подтвердила Мурка, — насилие над животными! Я уже говорила, что я — веганка?

— Вопрос с гендерной предвзятостью будем считать закрытым, — сухо отрезала мама, пальцем проверяя заточку Кремлёвского Скальпеля, — а то женских персонажей тут может ещё меньше остаться.

Тем временем, они к почте пришли. Сейф нашёлся там, где сказал Печкин. И код к замку подошёл. И даже адресная книга внутри оказалась в целости и сохранности.

А тут и папа с дядей Фёдором и котом подоспели:

— Мы тр-тр Митру починили! — радостно заявили они.

На улице обречённо прокричала курица.

— Жаль только Печкина починить не удастся, — печально добавил дядя Фёдор.

— И правильно, — говорит Шарик. — Он такой вредный.

— Вредный он или не вредный, не важно. Без него мы, может быть, у нас вообще ничего бы не вышло.

— А я проблемы совсем не вижу, — выступил папа, — он ведь почтальон местный. Значит он связан с почтовым отделением. Мы его сейчас запросто обратно запросим. Тем более, что срок возврата ещё не истёк. Нам бы только найти его характеристический вектор…

Мурка издала невнятный хрюкающий звук и исчезла. Через пару минут она вернулась с конвертом в зубах.

Папа принял конверт, сорвал сургучную печать, ознакомился с содержимым вложенного письма и, хмыкнув, принялся за дело.

В служебном помещении, у дальней стены, грузовой лифт находился. Он был зелёный и железный, чем-то похожий на печку. Папа, сверяясь с письмом, повозился немного с тумблерами и нажал на большую прорезиненную кнопку. Лифт загудел. Дверцы распахнулись и на пол кубарем вывалился почтальон Печкин.

Невесть как пробравшийся внутрь Слейпнир лизнул почтальона в лицо.

Печкин приоткрыл глаза.

— Папаня, — пробасил телёнок.

Почтальон оглянулся по сторонам. Посмотрел на Слейпнира, на Мурку…

— Там, в лифте, есть режим кремации, — прохрипел он, — Верните меня обратно, пожалуйста.

Мама и папа, не говоря ни слова переглянулись, и подняв Печкина под руки понесли его обратно в лифтовую клеть. Почтальон выкрутился и оттолкнул их…

— Вот так я и знал, что у вас всё семейство такое, без чувства юмора и сострадания.

— А вы… как вас? — начал папа.

— Игорь Иванович, — подсказал Печкин.

— Вы, Игорь Иванович, кажется, читали «Протоколы сельскохозяйственной магии» Курляндского. Первое издание, одна тысяча девятьсот тридцать четвёртого года.

Почтальон насторожился.

— Допустим, читал. А какого года издания я не знаю.

— Зато я знаю, — папа окинул взглядом корову и телёнка, — очень уж известно это первое издание. Там в одном ритуале опечатка очень смешная. Там слово «совокупиться» следует читать как «присовокупить». Но иногда старательные студенты делают именно так, как написано. Недаром говорят, что Ремесленник должен быть не только небрезгливым, но ещё и внимательным.

Печкин опасливо покосился на Мурку. Мурка нежно посмотрела на почтальона.

— Ну, знаете ли, — сердито сказал он, — можете жаловаться в комитет защиты животных. И в Министерство, и в спортлото. Только если бы не эта опечатка, вы бы сюда ни за что не попали.

— Я не жалуюсь. Я констатирую факт, — ответил папа, стараясь не рассмеяться.

— Всё это, конечно, замечательно, только пора нам собираться, — сказала мама, — число у нас есть, трактор готов. У нас тут случай, можно сказать, один на миллион. Может быть впервые за всю историю кто-то может из замыкания Макондо выбраться.

— А я никуда не поеду, — заявил почтальон Печкин, когда они на улицу вышли, — замыкание стабилизировалось и я его изучать буду, прямо изнутри. Я, может быть, хочу главным специалистом по нему стать.

— И я никуда не поеду, — сказал кот Матроскин, — меня снаружи по косточкам разберут. А тут природа, свежий воздух… буду мемуары писать.

— А я за ним присмотрю, — Ирвен подошёл к Матроскину, — а то знаю я его.

Мурка и Слейпнир уже куда-то сбежали, так что их даже уговаривать не пришлось.

— Ну что, дядя Фёдор, а мы с тобой поедем домой, — сказала мама, — тебе в следующем году в школу надо будет идти. Тебе учиться надо.

— Надо, — согласился дядя Фёдор и потупил глаза, — вот только ничему меня в школе не научат. Мне другая учёба нужна.

И он посмотрел за реку, на Большой Дом.

— Я хочу Ремесленником стать. И ещё я хочу Гришу найти.

Мама и папа посмотрели на него с удивлением и ужасом.

— Да, я про него знаю, — продолжил мальчик, — в общем, вы меня не уговаривайте, я сам всё уже решил, ещё до того, как вы нашли сюда дорогу.

Мама хотела было сказать, что это из-за папы он таким избалованным вырос, но промолчала. Потому что она была умная женщина и понимала, что иногда дети лучше понимают, что им нужно.

Папе хотелось во всём маму обвинить, мол это от неё ребёнок на ту сторону сбегает. Но он тоже был умным мужчиной и понимал, что на самом деле не от них дядя Фёдор уходит, а за знанием. А всему, чему они могли его научить, они научили. И ребёнок у них вырос умный, трудолюбивый и любознательный.

У Матроскина аж свербело всё-всё высказать, что он думал о педагогических талантах родителей дяди Фёдора. Но и он промолчал. Потому что он прожил целых две жизни и ценил настоящую мудрость.

Все вместе они пошли вниз по улице, к реке. Они молчали — всё что можно было сказать, уже было сказано.

Дядя Фёдор шёл первым. За ним шли родители, а замыкали процессию Матроскин и Ирвен. Так добрались они до пирса.

Тут пёс подошёл к мальчику.

— Ты вот что. Ты запомни моё имя. Если что говори, что Ирвен Псоглавец тебе покровительствует. Лишним не будет.

Дядя Фёдор поблагодарил его, обнял всех и расплакался. А потом вытер слёзы и направился по скрипучим доскам.

В тумане над рекой воздух пришёл в движение, взмахнул белыми крыльями — будто лебедь опустился на воду и обернулся лодкой.

Папа сжал мамину руку. Матроскин вздохнул. Ирвен стоял неподвижно, на его загривке сидел воронёнок.

Человек в брезентовом дождевике кивнул дяде Фёдору. Мальчик взглянул на лицо под капюшоном, улыбнулся внезапному знакомому, помахал на прощание рукой, спустился в лодку и осторожно сел на скамью.

Лодка даже не шелохнулась под его весом.