Когда в девять утра Энрико вошел в приемную, там уже находилось семь человек. Он выбрал из груды журналов на столике один, менее растрепанный. Увы, и этот журнал ничем не отличался от тех пустых и скучных изданий, которые неизвестно почему неизменно попадают в приемные и залы ожиданий. Ни один. здравомыслящий человек не в состоянии читать их больше двух минут. В журнале, который перелистывал Энрико, чуть ли не на каждой странице мелькала фотография заместителя министра, разрезающего ленту на очередной выставке. Энрико положил журнал на столик и огляделся.

Неподалеку от двух посетителей, судя по виду пенсионеров, сидела скромно одетая женщина лет пятидесяти. Остальные скорее всего были студенты.

После пятнадцатиминутного ожидания дверь в приемную открылась и на пороге появилась спортивного вида девица в желтом передничке.

— Чья очередь? — спросила она.

Не прошло и четырех минут, как в кабинет был приглашен следующий посетитель. Энрико повернулся к своему соседу-студенту и сказал:

— Похоже, нас здесь не задержат.

Тот с умным видом бросил:

— Как знать.

До чего же доходит человек в своем тщеславии! Даже в обыкновенной приемной многие любят изображать из себя мудрецов. Но студент-всезнайка оказался прав. Перед тем как в кабинет пригласили третьего посетителя, прошло добрых полчаса. Тем временем в приемную явились еще двое. И тут уже Энрико почувствовал себя всезнающим и мудрым — скорее всего потому, что вошедшие, как и он сам какой-то час назад, растерянно оглядывались вокруг.

Бремя тянулось томительно медленно. Энрико почувствовал, что пульс у него участился, а руки почему-то вспотели. Ему казалось, будто он ждет очереди к зубному врачу. Как неприятно ждать! Никогда не знаешь заранее, как себя вести и что говорить.

Энрико никак не удавалось определить, сколько в среднем длится прием каждого посетителя. Одного из пенсионеров, например, и двух минут не держали, а красивого белокурого юношу в очках не отпускали более четверти часа.

Было уже около одиннадцати, когда очередь дошла до Энрико. Девушка в передничке провела его в большой, претенциозно обставленный кабинет. На стенах висели картины абстракционистов и фотографии. Но Энрико не удалось их рассмотреть: чиновник, сидевший за большим столом, любезно предложил ему сесть поближе. Это был сравнительно молодой, высокий, атлетически сложенный мужчина. Над кармашком его пиджака красовалась планка с надписью «Карло Ровати», а на загорелом лбу под ежиком светлых волос голубыми буквами было выведено: «Отдыхайте в Савойе».

— Вы откликнулись на наше объявление в «Курьере», — чиновник доброжелательно взглянул на Энрико. — Вряд ли вы знаете, чем мы занимаемся, но уверен, что мы станем друзьями — независимо от того, придем к соглашению или нет. Мы люди агрессивные и сразу берем быка за рога. Вы, верно, помните, что в нашем объявлении говорилось о работе легкой и хорошо оплачиваемой. Могу только добавить, что речь идет о работе столь легкой, что ее и работой назвать нельзя. Пожалуй, это своеобразное художественное выступление. Что же до компенсации, то предоставляю вам судить самому.

Ровати окинул Энрико оценивающим взглядом.

— Вы нам подходите, — немного погодя сказал он. — У вас открытое, приятное лицо. Его нельзя назвать стандартным, такое лицо нелегко забыть. Мы могли бы вам предложить…

И он назвал такую сумму, что Энрико едва не подскочил на стуле. Он зарабатывал мало, жил очень скромно и умел соразмерять свои желания с реальными возможностями.

Ровати продолжал:

— Вы, очевидно, уже поняли суть дела. Речь идет о новой технике рекламы. — Тут он легонько коснулся пальцем своего лба. — Приняв наше предложение, вы вовсе не обязаны менять свое поведение, вкусы, привычки. Взять, к примеру, меня: я никогда не был в Савойе — ни на отдыхе, ни по делам, да и не собираюсь туда ехать. Если же кто-либо рискнет отпустить невежливое замечание на ваш счет, вы имеете право ответить по собственному усмотрению. Словом, я предлагаю вам продать либо сдать в аренду (назовем это так) свой лоб.

— Продать или сдать в аренду?..

— Выбор целиком зависит от вас. У нас существует два вида контракта: кратковременный и долгосрочный. Названную мною сумму вы получите при трехгодичном контракте. Вам нужно лишь спуститься в наш графический центр, в этом же здании на втором этаже, сделать надпись, получить квитанцию, зайти в кассу, и там вам выдадут чековую книжку. Если же вы предпочитаете контракт на более короткий срок, скажем на три месяца, процедура не изменится, только чернила будут другими; они бесследно исчезнут примерно через три месяца. Но, как вы сами понимаете, в этом случае размер компенсации будет гораздо меньше.

— А в первом случае чернила продержатся все три года? И затем исчезнут, не оставив следов на лбу?

— Нет, дело обстоит не совсем так. К сожалению, нашим химикам пока не удалось создать стойкие дермочернила. Если вы решитесь заключить контракт на три года, то в конце третьего года в графическом центре вам сделают легчайшую безболезненную операцию, и ваш лоб станет таким же чистым, как прежде. Разумеется, если вы откажетесь от продления контракта.

Энрико обуревали сомнения. Конечно, четыре миллиона лир — крупная сумма, но что скажет Лаура?

— Вы не обязаны решать так, сразу, — сказал Ровати, словно прочитав его мысли. — Вернитесь домой, подумайте, посоветуйтесь с близкими, с друзьями. В вашем распоряжении неделя, но не больше. Мы обязаны заранее знать, каковы наши перспективы.

Энрико с облегчением вздохнул. Он спросил:

— А надпись я могу выбрать сам?

— Безусловно. Мы дадим вам пять-шесть вариантов на выбор. Но в любом случае надпись будет состоять из нескольких слов и небольшого клейма.

— Мне хотелось бы знать… Я буду первым?

— Вы хотите сказать, вторым, — Ровати улыбаясь, показал на свой лоб. — Не волнуйтесь, даже не вторым. В одном только вашем городе мы уже заключили… да, восемьдесят восемь контрактов. Так что можете быть спокойны, вам вряд ли придется отвечать на недоуменные вопросы. Согласно нашим предварительным подсчетам, в течение года такого рода реклама получит широкое распространение во всех крупных городах. Более того, она, подобно значкам некоторых привилегированных клубов, станет отличительным признаком общественного положения. Представьте еебе, этим летом только на одном курорте Кортина д'Ампеццо мы заключили двадцать два сезонных контракта в обмен на бесплатное питание и номер в гостинице на август!

К изумлению и, пожалуй, некоторому огорчению Энрико, Лаура не колебалась ни минуты. Она была девушкой практичной и напомнила, что четыре миллиона лир позволят им решить проблему квартиры. К тому же можно получить не четыре, а восемь и даже десять миллионов лир, а это означает мебель, телефон, холодильник, стиральную машину и «Фиат-850».

— Но с чего вдруг десять миллионов? — удивился Энрико.

— Так это же проще простого, — объяснила Лаура. — Я тоже попрошу, чтобы мне сделали надпись на лбу.

А две дополняющие друг друга надписи которые рекламное агентство запечатлеет на лбах жениха и невесты, конечно же, стоят больше двух отдельных надписей.

Энрико не проявил энтузиазма: во-первых, потому что идея исходила не от него, во-вторых, приди она ему на ум, он бы не решился предложить ее Лауре, в-третьих, три года — срок немалый, и ему показалось, что Лаура с клеймом на лбу, словно выбракованный теленок, лишится той нежности и чистоты, что были ей свойственны прежде.

Все же он позволил себя убедить, и два дня спустя будущие супруги явились в рекламное агентство, к Ровати. Они немного поторговались относительно цены, впрочем, без особого ожесточения. Лаура изложила свои доводы мягко, но вполне убедительно. Очевидно, ее чистый, красивый лоб пришелся Ровати по вкусу, ибо они быстро сошлись на девяти миллионах лир. Что касается надписи, то тут выбирать фактически не пришлось. Единственной фирмой, которая намеревалась рекламировать свою продукцию одновременно на двух лбах, была косметическая фирма.

Энрико и Лаура подписали контракт, получили талоны и спустились в графический центр. Девушка в белом халате кисточкой нанесла им на лоб какую-то жидкость с резким запахом, несколько минут продержала их под кварцем, а затем над переносицей нарисовала вертикальную линию и печатными буквами вывела на лбу Лауры «Лиливит — для нее» и на лбу Энрико — «Лилибради — для него».

Свадьба состоялась два месяца спустя. Нельзя сказать, чтобы эти месяцы были для Энрико легкими. На службе ему приходилось буквально каждому объяснять, что к чему. Он предпочел сказать чистую правду, немного, впрочем, погрешив против истины и приписав все девять миллионов лир достоинствам собственного лба. О Лауре он вообще не упомянул. Точную же цифру назвал из боязни, как бы его не упрекнули в том, что он продешевил. Одни сослуживцы одобряли его решение, другие порицали, но никто не выказал ему особых симпатий и, что еще хуже, никто не соблазнился духами «Лилибради», которые рекламировал его большой, красивый лоб.

В душе Энрико боролись два желания: сообщить всем адрес рекламного агентства, и тогда не он один будет «клейменым», и страх, что в таком случае его надпись резко упадет в цене. Когда же три недели спустя он увидел на лбу у своего коллеги Молинари, серьезного, рассудительного человека, объявление «Альновал — это вечно здоровые зубы», на душе у него стало приятнее.

Что касается Лауры, то она не отягощала свою жизнь подобными переживаниями. Дома никто ее ни в чем не упрекнул. Бэяее того, мать сама не преминула отправиться в агентство. Но там ей отказали по причине слишком морщинистого лба. У Лауры почти не было подруг, она уже не училась, но еще не работала, и потому ей нетрудно было держаться подальше от знакомых. Она регулярно заходила в магазины, многие посетители внимательно смотрели на нее, но никто не задавал вопросов.

Свадебное путешествие они решили совершить в машине. А чтобы не останавливаться в многолюдных кемпингах, захватили с собой палатку. По возвращении домой они договорились как можно реже показываться на людях. Однако спустя несколько месяцев от первоначального чувства неловкости не осталось и следа. То ли рекламное агентство Ровати проделало хорошую работу, то ли другие последовали его примеру, но только теперь на улицах, в троллейбусах и автобусах все чаще попадались люди с надписями на лбу, по большей части красивые юноши и девушки, либо же иммигранты. Соседи Энрико и Лауры, молодые супруги Массафра, также побывали в агентстве и теперь гордо расхаживали по улицам, призывая прохожих записываться на заочные курсы профессионального обучения.

Вскоре обе пары подружились и стали вместе ходить в кино, а по воскресеньям — в ресторан. Хозяин ресторанчика всегда оставлял для них столик в правом углу зала. Как-то они заметили, что соседний стол тоже неизменно занимают четверо «клейменых». Нужно ли добавлять, что они быстро познакомились, стали обмениваться впечатлениями о визитах в агентства, обсуждать условия контрактов, выяснять отношения с родными и близкими, делиться планами на будущее.

В кино все они старались сесть справа от входа, так как заметили, что зрители с надписями на лбу предпочитали сидеть именно в этих рядах. По подсчетам Энрико, к ноябрю у каждого тридцатого горожанина уже была какая-нибудь надпись на лбу, чаще всего, как и у них с Лаурой, рекламные объявления.

Как-то в картинной галерее им довелось увидеть элегантно одетого юношу, лоб которого украшала надпись: «Человек — зверь». На виа Ларга им повстречался мужчина с приплюснутым, как у боксера, носом. У него на лбу было написано: «Правопорядок — залог западной цивилизации». В окошке «Феррари» они разглядели мужчину лет тридцати, лоб которого призывал: «Голосуйте, отказавшись голосовать!» В троллейбусе две грациозные девушки-двойняшки открыто выражали свои спортивные симпатии: на лбу одной из них было написано «Милан-Интер 4:0», на лбу другой — «Дзилиоли-душка, жми на педали».

Энрико и Лаура перестали чувствовать себя одинокими. Со временем они даже начали гордиться тем, что были пионерами «фронтальной» рекламы. От своих новых друзей они узнали, что в последнее время агентства стали снижать плату за рекламу. Дело дошло до того, что за надпись в одну строчку (сроком на три года) ни одно из агентств не давало свыше трехсот тысяч лир, а за текст в тридцать слов с соответствующим фирменным клеймом предлагали жалких шестьсот тысяч.

В конце третьего года с момента подписания контракта Лаура обнаружила, что ждет ребенка. Эта новость ее обрадовала, несмотря на то что из-за дороговизны их сбережения таяли как снег. Супруги отправились к Ровати и предложили ему возобновить контракт. Но на сей раз он принял их весьма сухо и предложил смехотворную сумму за рекламу датского полупорнографичсского журнальчика. Посоветовавшись, они решили отказаться и сразу же спустились в графический центр, чтобы свести надписи. Вопреки заверениям девушки в белом халате, на лбу Лауры появились морщинки и он покрылся темными пятнами, как после ожога. А если хорошенько присмотреться, то можно было разглядеть и полосу над переносицей.

Ребенок родился крепким и красивым. Только на лбу у него потрясенные родители увидели надпись: «Пилюли Кавиккьоли — средство от боли».

Малыша отнесли в агенгство. Ровати навел справки и установил, что такой фирмы не значится ни в одном каталоге или списке Торговой палаты. Поэтому он, увы, не имеет возможности заплатить им даже за счет возмещения убытков. Но, будучи человеком отзывчивым, дал им талон, позволяющий свести надпись бесплатно.

Приближался полдень. В классе стоял шум, словно сотканный из тысячи слов и шорохов. Казалось, его порождают сами стены, и он растет, ширится, пока звонок на перемену не прогонит его, точно ветер облако. Звонок вот-вот должен был прозвучать, а Марио и Ренато все еще бились над контрольной работой. Наконец Марио поставил точку и собрался встать.

Ренато с явным намеком сказал:

— Я тоже почти кончил. Вот только над последним вопросом мучаюсь.

Марио вполголоса ответил:

— Покажи… Вопрос-то нетрудный. Пиши. На севере граничит с Италией, Австрией, Венгрией, на востоке — с Румынией и Болгарией, на юге…

Прозвучал звонок. Он, словно гром с небес, обрушился на класс, и в его грохоте потонул голос учительницы, призывавшей всех немедленно сдать контрольную.

Еще минута-другая, учеников поглотил вначале коридор, а затем лестница, и вот они уже на улице. Ренато и Марио дружно зашагали домой. Через некоторое время они заметили, что их догоняет Джордже.

Ренато обернулся и крикнул:

— Быстрее, быстрее. Мы голодны, как черти… Впрочем, я-то точно голоден, а за Марио не поручусь. Похоже, он одним воздухом питается.

Но Марио не принял вызова и миролюбиво ответил:

— Я тоже здорово проголодался. К тому же я тороплюсь.

Джордже догнал их и, тяжело дыша, зашагал рядом.

— Куда это ты опаздываешь? — спросил он. — Еще и часу не пробило, а до твоего дома не больше пяти минут ходьбы.

— Да я вовсе не домой тороплюсь, — сказал Марио, — просто хочу поискать червей. Сегодня для червей подходящий день, они наверняка вылезут из земли.

— А что, — пошутил Джордже, — черви каждую пятницу празднуют какой-то свой праздник?

— Вчера прошел дождь, а сегодня светит солнце, ясно, что дождевые черви к вечеру выползут наружу, — объяснил Марио.

Ренато насмешливо спросил:

— Так! Значит, ты ловишь червей! Что же ты с ними делаешь? Жаришь?

Джордже с наигранным отвращением воскликнул:

— Жареные черви, бр-р! Ты что, хочешь мне аппетит отбить?!

— Я собираюсь выращивать червей. Посажу их в коробочку и буду ждать, когда появятся коконы, — серьезно объяснил Марио.

Джордже сгорал от любопытства.

— Так они вьют коконы? Все? А долго придется ждать? У дождевых червей кокон такой же, как у шелкопряда?

Ренато ядовито заметил:

— Ну и тип же ты, Марио. Сначала спешишь, торопишься, а потом почти до вечера торчишь дома. Спорю, что ты сразу после обеда сядешь за уроки. А затем займешься сбором червей с научной целью. Неужели найдется остолоп, готовый тащиться с тобой на речку?!

Джордже пришел на помощь товарищу.

— Что тут особенного? Тебе нравится одно, Марио — другое.

Ренато остановился, пристально поглядел на обоих и, скандируя каждое слово, сказал:

— Меня ничуть не удивляет, что Марио собирает червей. Для таких, как он, это любимое развлечение.

Марио был не из тех, кто на лету парирует удар. После секундного замешательства он растерянно спросил:

— Для таких, как я?

Ренато в ответ только хмыкнул.

— Я такой же, как и все, — продолжал Марио. — Ты увлекаешься волейболом, Джордже — марками, а я — червями. И не только червями. Ты не знаешь, я и фотографировать люблю. И вообще…

Но Ренато прервал его.

— Брось притворяться. Все равно уже весь класс заметил.

— Что заметил?

— Ну, что ты… Словом, что ты не такой, как другие.

Марио промолчал, задетый за живое. Ренато сказал правду. Он и сам частенько об этом думал, но всякий раз убеждал себя, что ни один из мальчиков не похож на другого. И все же он чувствовал, что чем-то отличается от остальных, в глубине души сознавал, что превосходит других, и это сознание не приносило ему радости, а, напротив, только мучило его.

Он неуверенно возразил:

— Ерунда. Ничего умнее придумать не мог? Чем же это я отличаюсь от других?

Ренато понял, что противник дрогнул, и убежденно, с яростью новоявленного правдолюбца, воскликнул:

— Ах, чем? Разве не ты рассказывал, что твои родители отказались венчаться в церкви? А что это за таинственная болезнь была у тебя в прошлом году? Ты целый месяц проболел, а потом явился в школу вместе с матерью. И учительнице она целых полчаса что-то втолковывала. Но стоило подойти кому-нибудь из ребят, как она сразу же умолкала. А ты сам за песь день рта не раскрыл. Скажешь, вру?

— Ну и что! Мне давали лекарства, от которых я не мог спать. И у меня сильно кружилась голова. Вот мама и проводила меня в школу. Боялась, как бы я не упал по дороге. Такое с любым может случиться.

— Вот как! Ну, а на гимнастике у тебя тоже кружится голова? Мы все видели, что ты всегда раздеваешься, повернувшись лицом к стене. А знаешь почему, Джордже? — Ренато перевел дух, а затем выпалил: — Потому что у Марио нет пупка, вот почему. Неужели ты этого не заметил?

Джордже покраснел, как рак, и, запинаясь, сказал: да, он заметил, что Марио всегда отворачивается, но не придал этому значения. Многие не любят, если на них смотрят, когда они раздеваются. Джордже смутно чувствовал, что предает товарища, но его подавляли уверенность и напор Ренато.

Марио напрягся от страха и бессильной ярости.

— Дурацкие выдумки! Ты лжешь, Ренато! Я такой же, как и все остальные, разве что немного худее вас. Хотите, докажу? Могу раздеться.

— Браво, прямо посреди, дороги! — воскликнул Ренато. — Ловлю тебя на слове. Разденешься во вторник, на уроке гимнастики. Посмотрим, хватит ли у тебя храбрости. Тогда убедимся, кто из нас врал.

Подойдя к дому, Марио, не прощаясь, шмыгнул в парадное. Ренато и Джордже пошли дальше. Джордже хмуро молчал. Он был зол на Ренато, но в то же время его снедало любопытство.

— А ты, пожалуй, прав, — неуверенно начал он. — Марио не любит раздеваться при других… Но насчет пупка я так и не понял. Ты это всерьез сказал или чтобы его позлить? Ну, а если у Марио и нет пупка? Что, разве у всех остальных он есть?

Ренато усмехнулся.

— Надо же быть таким невеждой в двенадцать лет! Ты что, книг не читаешь? Неужели не знаешь, что пупок — это рубец, который остается у малышей после рождения. Конечно, если их рожает женщина. Ты когда-нибудь видел картину «Сотворение Адама»? Так вот, Адам не был рожден женщиной, и у него тоже нет пупка.

— Но ведь все дети родятся от женщины. Так было испокон веков.

— Было да сплыло. Сразу видно, что родители тебя и близко не подпускают к газетам. Ну, а про детородную таблетку, колбу и шприц ты слышал? А, немного… Так знай же, Марио и другие, ему подобные, родились не в родильном доме, а в специальной лаборатории. Ее как-то показывали но телевизору, я сам видел. Пока таких лабораторий в мире очень мало, но скоро и у нас собираются создать. Знаешь, она похожа на инкубатор, только вместо яиц в секциях лежат колбы, и в каждой — зародыш ребенка. Как только малыш начинает расти, его помещают в другую колбу, побольше. А еще колбы облучают ультрафиолетовыми лучами, иначе ребенок вырастет слепым и…

— При чем же тут таблетка? Разве ее принимают не для того, чтобы не иметь детей?

Ренато на миг растерялся, но тут же обрел прежнюю уверенность.

— Да, есть и такие таблетки. Но в колбы кладут другие — красные, чтобы получился мальчик, и голубые, чтобы получилась девочка. Их вводят в колбу вместе с хромосомами. Об этом и по телевизору рассказывали, и в журнале писали. Ученые разработали кодекс…

— Кодекс? А что это такое?

— Ну. это… как меню в ресторане. Отец и мать будущего ребенка… вернее, мужчина и женщина, которые хотят иметь ребенка, выбирают, какие у него будут глаза, нос, волосы, быть ли ему худым или толстым.

Джордже слушал друга, затаив дыхание. Но, как мальчуган рассудительный, он не любил, когда его разыгрывали. А сейчас он подозревал, что Ренато изрядно привирает.

— Ну, а шприцы зачем?

— Так без шприцев ничего бы не вышло! — воскликнул Ренато. — Без них ученый и шагу ступить не может. Хромосомы вводятся и переносятся в колбу побольше одним шприцем, питательная среда — другим, гормоны — третьим. И не дай бог спутать шприцы — вместо нормального ребенка может родиться урод.

Джордже был сражен научными познаниями друга. А тот, воодушевленный его вниманием, все говорил и говорил:

— Сам понимаешь, это очень сложная и тонкая работа. Когда зародыш созревает, ученые осторожно раскалывают последнюю колбу и передают младенца родителям. И они начинают кормить его молоком, учат ходить, говорить. Искусственные мальчики или девочки ничем не отличаются от остальных, только пупка у них нет.

— Как у Марио… Но ты уверен, что у Марио нет пупка?

Теперь, когда Ренато убедил самого себя, ему не составило особого труда убедить Джордже.

— Еще полчаса назад я только подозревал, но теперь твердо уверен. Да разве ты не заметил, как он покраснел, когда я ему все в лицо выложил? Чуть не заплакал. И тут же поторопился уйти.

— Видно, он этого стыдится, — примирительно сказал Джордже. — Бедняга Марио, мне его даже жалко. В первый момент и я покраснел, из жалости к нему. Ведь не его вина в том, что он родился в колбе, Он же этого не хотел.

— Мне его тоже жаль, — сказал Ренато. — Но с такими, как он, надо держать ухо востро. Понимаешь, они только внешне похожи на нас. Возьми, к примеру, Марио. Присмотрись, и ты увидишь, что у него веснушки даже на губах и на ресницах, а на ногтях белые пятнышки. Он шепелявит, да и, вообще, произношение у него такое, что со смеху можно лопнуть. И потом, объясни-ка мне, если сумеешь, почему он никогда не дерется, даже в шутку? Плавать не умеет, а до этого года и на велосипеде кататься не умел. Теперь тебе понятно, почему он учится лучше других и все мгновенно запоминает?

Джордже, который не отличался хорошей памятью, встревоженно спросил:

— А если и запоминает, что тут плохого?

— А то, что у него магнитная память, ясно тебе! Как у счетно-решающих устройств. Ты не замечал, как у него вечером по-кошачьи блестят глаза? Точьв-точь, как часы с фосфоресцирующим циферблатом! Между прочим, такие часы запретили — говорят, от них рак бывает. Пожалуй, лучше мне перебраться на другую парту.

— Почему же ты до сих пор не перебрался?

— Потому что не подумал. И потом, я не боюсь заболеть, да и за Марио наблюдать любопытно. Следить за каждым его движением…

— …списывать у него контрольные.

— И списывать. А ты сам, что, никогда не списывал.

Пристыженный Джордже замолчал. Он верил Ренато лишь наполовину, но очень уж все это представлялось таинственным и заманчивым. «Почему бы не поговорить с самим Марио, — подумал он. — Осторожно, задавая ему наводящие вопросы».

С того дня прошло две недели. Марио резко изменился. Это заметили все в классе. Как-то учительница истории рассказывала биографию Карла Великого. Вот уже восемь лет подряд она почти слово в слово повторяла историю о пещере и чудесном видении маленького короля. Взглянув на часы, учительница прервала свой рассказ. Последние десять минут она намеревалась посвятить беглому опросу по пройденным темам.

Она впилась взглядом в учеников. Будь школа такой, какой она виделась ей, обыкновенной учительнице, уроки превратились бы в веселый радостный поединок между ней и учениками. Между тем до учительницы доносились лишь перешептывание, приглушенные вздохи, скрип крышек — ученики тайком перелистывали учебники и с надеждой посматривали га часы.

Джузеппе сообщил, что короли были потомками Хлодвига. Родольфо на вопрос учительницы ответил, что Лиутпранд был королем, не сообщив больше никаких подробностей. Сзади кто-то громко и внятно подсказал: «Король лангобардов». Но Родольфо, то ли из упрямства, то ли из кокетства, а быть может, просто из страха перед нежелательными осложнениями, подсказкой не воспользовался. Сандро не проявил ни малейшего уважения к Карлу Лысому. На протяжении сорока секунд он скороговоркой рассказывал о давно умершем короле так, словно тот был его ближайшим и пренеприятным родственником. А Марио, к удивлению всего класса, вообще не ответил на вопрос.

Учительница растерялась: не мог же он не знать, что Карл Лысый разбил арабов при Пуатье! Но Марио поднялся и нагло сказал: «Не знаю». А еще неделю назад он сам рассказывал об этой битве и притом весьма подробно.

— Не знаю, — упрямо повторил Марио, уставившись в пол. — Забыл.

— Подумай хорошенько, Марио, — не сдавалась учительница. — Один из приближенных короля после этой блистательной победы получил даже смешное прозвище.

Ренато свистящим шепотом приказал:

— Отвечай же! Почему ты молчишь?

Но Марио тем же бесстрастным голосом повторил:

— Забыл. Вернее, никогда не знал.

Тут уж весь класс зашептал:

— Не глупи, ответь. Все равно она заметила, что ты знаешь. Не молчи, тебе же хуже будет.

Атмосфера накалилась. Учительница неуверенно, деланно-шутливым тоном спросила:

— Что с тобой, Марио? Ты в последние дни очень изменился, стал рассеянным, вялым. Может быть, ты просто немного разленился, как те французские короли, о которых идет речь?

И, прежде чем раздался звонок, на весь класс прозвучал голос Марио:

— Я не изменился. Я всегда был таким.

Учительница понимала, что следует побеседовать с Марио с глазу на глаз, так будет и честнее и лучше. Но в глубине души она побаивалась этого разговора и всячески старалась его оттянуть. Когда же она собралась с духом и пригласила Марно к себе, то, к своему удивлению, почувствовала моральное превосходство мальчугана над собой. Видимо поэтому она держалась неестественно, недостаточно серьезно, пожалуй, даже легкомысленно. Но, будучи человеком долга, постаралась как можно лучше сыграть роль наставника-друга.

— Не понимаю, что тебе взбрело на ум, Марио, какие сомнения тебя грызут? Ты мальчик серьезный, умный, я наблюдаю за тобой уже два года и уверена, что ты многого добьешься в жизни. Правда, в последнее время ты стал рассеянным. Может быть, ты переутомился или же тебе нездоровится? Дома у тебя все в порядке?

Марио молчал. Потом глухо ответил:

— Нет, нет. У меня все хорошо. И я совсем не устал.

— В таком случае, возможно, тебя кто-нибудь обидел? Я замечала, что часто, когда Ренато к тебе обращается, ты опускаешь глаза. Ренато любит зло подшутить или выдумать какую-нибудь ерунду. Но все это обычные мальчишеские выходки, не следует принимать их всерьез. Лучше всего первому засмеяться либо самому его разыграть. Если же ты будешь обижаться и переживать, это лишь подтолкнет Ренато на новые козни.

Она стреляла наугад, но сразу заметила, что попала точно в цель. Марио побледнел и посмотрел на нее усталым взглядом человека, который отказывается от дальнейшей борьбы.

— Это не выдумки Ренато. Я и в самом деле не такой, как другие. Я сам давно это заметил. — Он неуверенно улыбнулся. — Ренато не ошибся.

— Не такой, как другие! Чем же ты от них отличаешься? Разве только тем, что учишься лучше. Не понимаю, почему это должно тебя огорчать? Вот если б ты был последним учеником в классе…

— Дело совсем не в учебе. Я иной, потому что родился по-иному. И тут уж ничего не поделаешь.

— По-иному? Но как?

— Я рожден не так, как все.

Учительнице не оставалось ничего другого, как обратиться к директору. Но много ли от пего проку? Увы, директор школы действительно ничем не мог ей помочь. Он посоветовал набраться терпения и внимательно понаблюдать за мальчиком. Ничего не скажешь, полезный совет! А между тем Марио стоял в коридоре и ждал, У учительницы сильно забилось сердце, она видела, понимала, что проигрывает сражение. Она попросила у директора разрешения позвать мальчика. После минутного колебания тот согласился. Марио вошел в кабинет и сел на краешек стула так, словно его привели на казнь.

— Здравствуй, Марио, — бодрым тоном скверного актера сказал директор. — Ну, что ты хотел нам рассказать?

— Ничего, — ответил Марио.

— Маловато, однако. Видишь ли, мне передали, что у тебя появились… какие-то странные мысли. Как я понял, тебе рассказали всякую чушь. Признаться, меня удивляет, что такой рассудительный мальчик, как ты, мог поверить ерунде. Что ты можешь нам сказать?

— Ничего, — повторил Марио.

— Знаешь, дружок, я думаю, что ты, да и не только ты, слишком торопишься. Все вы перегружены, как… как некоторые телефонные линии… сведениями, почерпнутыми из учебников, книг, газет, журналов, телевидения, кино. Ты согласен?

Марио невидящим взглядом смотрел на стену, и по его лицу было видно, что отвечать он не собирается.

— Ну, если ты и впредь намерен молчать… не захочешь мне помочь, — продолжал директор, — мы никогда не разберемся в этой истории. Я прочту тебе очередную нотацию, — он нервно улыбнулся, — а ты и без того устал от них… Ты чувствуешь себя не таким, как остальные. Но, черт возьми, мы все не похожи один на другого! К счастью для нас. Один рожден для того, чтобы стать торговцем, другой — чтобы стать ученым, как ты, например. Конечно, любой из нас может стремиться к большему, но каждому от природы даны разные способности. Пусть это несправедливо, но человек уже при рождении получает в наследство от родителей…

— Вы правы, синьор директор, — равнодушно прервал его Марио. — Но мне надо идти.

Во дворе мальчишки играли в баскетбол, грубо, с отчаянными криками и руганью. Рядом несколько мальчишек неутомимо состязались в прыжках в длину. Марио подошел к группе ребят, собравшихся играть в футбол. Они предложили ему присоединиться, но он сурово ответил:

— Нет, мы не играем в футбол.

Пораженные его тоном, мальчишки в растерянности уставились на него.

А Марио продолжал, и по мере того, как он говорил, голос его креп.

— Пока нас мало, но придет время, мы объединимся и захватим власть в стране. И тогда уже не будет войн. Потому что между собой мы никогда не воюем, а напасть на нас никто не решится. Мы уничтожим все атомные бомбы и ракеты и будем бесплатно снабжать всех атомным топливом. И за еду не станем брать денег. В мире не останется бедняков и голодных. И все будут рождаться так же, как я.

— А как? — робко спросил кто-то.

— В колбе. Да, да, и не смотрите на меня так. Я один из первых, и, верно, ученые, создавая меня, где-то просчитались. Но теперь испытывают новые образцы. Скоро можно будет «заказать» ребенка, сильного, здорового, умного, и, по желанию родителей, доброго, храброго, справедливого. Одни будут иметь жабры, как рыбы, другие, подобно птицам, смогут летать. В мире исчезнет несправедливость, и все станут счастливыми.

Не думайте, что один я такой. Есть и другие. Скажем… Скотти Мазера. Раньше я только подозревал, а теперь точно знаю. Я догадался по ее произношению, по походке, по тому, что она никогда не горячится и не повышает голоса. Это очень важно — никогда не горячиться. Значит, ты научился владеть собой. А когда человек умеет подчинять любое желание своей воле, он может приучить себя не чувствовать боль, приказать сердцу остановиться… Скотти — одна из наших. Я заметил это вчера, когда она отозвала меня в сторонку.

— Такая старая? — недоверчиво спросил Джордже, пробившись сквозь толпу ребят.

— Она совсем не старая. Да и вообще, причем тут возраст?

— Очень даже причем, — ответил Джордже. — Ты же сам только что сказал, что вас научились создавать совсем недавно!

Марио растерянно посмотрел на него, но сразу же нашелся:

— А может быть, она моложе, чем кажется, может, она родилась такой.

— Как? Старой? — изумился Джордже.

— Я по привычке сказал «родилась». На самом деле ее создали такой. Мы не можем ждать, не имеем права терять даром драгоценное время! Совсем скоро на Земле будет десять миллиардов человек. Понимаете, десять миллиардов! Скоро настанет голод. Но даже если этого не случится, вода и воздух будут отравлены. Даже на вершине Эвереста уже не удастся спастись от смога, реки и моря обмелеют, вода станет дороже золота. И это не моя выдумка, вы сами знаете, как трудно дышать в нашем городе! Вот почему нужно, чтобы такие, как я, появлялись на свет уже образованными. Мы не можем ждать, пока младенцы подрастут и смогут приносить миру пользу.

К Марио, угрожающе вскинув руки, подскочил Ренато. Он был полон гнева и безотчетного страха.

— Хватит тебе молоть чепуху, шут гороховый! Скотти никакой не инженер и не биолог. Она самая настоящая старая ведьма!

В ответ Марио крикнул так громко, что даже мальчишки в школьном коридоре услышали его и подбежали к окнам:

— Нет, она не ведьма! Она одна из наших. Мы встретились сегодня в коридоре, и она подала мне условнын знак.

— Какой еще знак? — зло спросил Ренато.

Марио посмотрел на него, лицо его внезапно потухло, руки бессильно повисли, он опустил голову. Потом изменившимся голосом, еле слышно, сказал:

— Уходи, Ренато, мне противно на тебя смотреть. Ты своего добился. Заставил меня заговорить, открыться, и вот я стал таким же, как вы. Уходите, все уходите, никого не хочу видеть!

Он отступил к стене и затем юркнул в дверь.

Джордже нашел его в пустом гимнастическом зале. Марио сидел на полу, обхватив голову руками, и судорожно всхлипывал.

От призрачного голубоватого света комната казалась еще просторнее. Матово-белые стены уходили в слепящую вышину, туда, где гладкие белые пилястры поддерживали едва различимый свод.

Сильвестро в белоснежном халате сидел на высоком табурете у чертежного стола в центре комнаты. Он выглядел очень молодо, совсем юношей. Все его внимание было сосредоточено на сложной схеме: длинные темно-коричневые линии радиально расходились из одной точки в левом нижнем углу желтоватого ватмана и красиво сходились вверху. На полях довольно неразборчиво, очевидно впопыхах, были нацарапаны какието условные знаки и фразы.

Сильвестро работал напряженно, но часто прерывался — то ли для обдумывания запутанной проблемы, то ли просто для отдыха. Где-то тихонько прозвенел звонок, но Сильвестро его не слышал и продолжал чертить. Секунду спустя звонок повторился. Сильвестро на миг поднял голову, но тут же вновь склонился над чертежом. Звонок не унимался. Тогда Сильвестро отложил циркуль в сторону, слез с табурета и направился к дверям. Он пересек длинный коридор и вошел о маленькую гостиную с таким низким потолком, что до него можно было дотронуться рукой. В гостиной его ожидали трое: широкоплечий молодой человек, красивая блондинка средних лет и худой седовласый мужчина.

На какое-то мгновение Сильвестро в нерешительности застыл на пороге, затем довольно сухо произнес:

— Прошу вас, садитесь.

Он сел. Трое незнакомцев последовали его примеру. Досадуя, что неожиданный визит помешал его работе, Сильвестро все так же сухо поинтересовался:

— Что вам угодно?

В этот момент взгляд его упал на стоявший на столе чемоданчик и, не скрывая разочарования, он протянул:

— А, понятно.

Молодой человек без всяких предисловий открыл чемодан.

— Нет, вы ошибаетесь, — сказал он. — Во избежание недоразумений должен вас сразу же предупредить — мы не страховые агенты и не коммивояжеры. Мы ничего не намерены вам продавать, точнее — никаких товаров.

— Так, значит, вы те самые люди, которые…

— Вот именно.

— Что же вы можете мне предложить?

— Землю, — с улыбкой ответил молодой человек. — Мы специалисты по Земле, небезызвестной вам третьей планете Солнечной системы. И, с вашего позволения, постараемся доказать, что это совсем неплохое место.

Он заметил искру сомнения во взгляде Сильвестро и тут же спросил:

— Вы удивлены? Не ждали подобного предложения?

— Признаться, ждал. Правда, за последние годы распространились всевозможные слухи… Несколько профессоров, моих коллег, исчезли внезапно и при весьма таинственных обстоятельствах. Но я… Видите ли, говоря откровенно, в глубине души я к этому еще не готов. Сами знаете, как бывает, когда не устанавливают точного срока: тянешь, откладываешь окончательное решение со дня на день.

Молодой человек кивнул.

— Да, обычно так и бывает. Но вы не беспокойтесь. Это в порядке вещей. Очень трудно найти кандидата, который сразу бы твердо ответил «да» или «нет». Впрочем, подобная нерешительность вполне оправдана — нелегко составить ясное представление о том, что тебе предстоит, сидя в кабинете и не ознакомившись с нужными материалами, не поговорив с людьми. Для этого мы и пришли. Если вы согласитесь уделить нам несколько минут… Нет, нет, мы не отнимем у вас много времени. У нас самих все расписано по часам, хотя мы и вынуждены это скрывать. Иначе кто же захочет иметь с нами дело?

Он порылся в чемоданчике и вынул пачку рельефных изображений Земли — снимки, сделанные с космических кораблей. Протягивая фотографии Сильвестро одну за другой, он заговорил профессиональным тоном, чуть назидательно:

— Взгляните на эти фотографии. Как я уже говорил, мы специализируемся по Земле и в первую очередь интересуемся человеком. Сейчас Земля — обжитая планета с умеренным климатом. Максимальные перепады температур не превышают 120 градусов, атмосферное давление фактически постоянно. В земных сутках 24 часа, в году 365 дней. Очень красивый спутник, именуемый Луной, освещает Землю по ночам. Он гораздо меньше Солнца, но ориентирован таким образом, что внешне его диаметр кажется равным диаметру Солнца. Благодаря этому на Земле периодически происходят затмения, которые высоко ценятся любителями прекрасного. Наконец, на Земле есть океаны соленой воды, они были спроектированы с большим размахом. Вот, посмотрите. Сейчас я вам покажу океан в движении.

На фотографии был изображен уходящий к горизонту огромный песчаный пляж. На него, осыпая берег пенными брызгами, накатывались волны.

— Увы, фотография не в состоянии передать всей красоты этого незабываемого зрелища, — сказал молодой человек. — Некоторые из наших клиентов, люди уже в летах, часами стоят на берегу и любуются волнами, которые из века в век стремятся куда-то, такие одинаковые и вместе с тем такие непохожие. Ради одного этого стоит совершить длительное путешествие. Жаль, что у вас мало свободного времени, иначе бы… Да, забыл сказать, что земная ось слегка наклонена.

Он вытащил из стопки видеокарту Земли и нажал кнопку. Земля начала медленно вращаться.

— С помощью этой несложной уловки на Земле достигается разнообразие климатических условий. Атмосфера планеты совершенно уникальна для всей Галактики и, право же, создать ее было нелегко. Представьте себе только, в атмосфере содержится около 20 процентов кислорода, этого неиссякаемого источника энергии! Разумеется, на Земле есть также и углерод, водород, метан. Но я знаю планеты, где метана полным-полно. Только какой от него прок без кислорода?.. Впрочем, я, кажется, немного увлекся и невольно проявил неуважение к своим конкурентам. Безусловно, и другие планеты имеют свои достоинства.

Он вынул визитную карточку и протянул ее Сильвестро.

— Разрешите представиться. Меня зовут Джусти, а это мои ассистенты: синьора Биокки и синьор Ростаньо. Синьора Биокки ознакомит вас с взаимоотношениями людей на Земле, а наш коллега Ростаньо ответит на вопросы исторического и философского характера.

Синьора Бпокки улыбнулась и слегка наклонила гояову, синьор Ростаньо встал и вежливо поклонился.

— Очень приятно, — сказал Сильвестре. — Я в вашем распоряжении. Но предупреждаю, я не беру на себя заранее никаких обязательств. Мне бы не хотелось, чтобы…

— О, не беспокойтесь! — воскликнул Джусти. — Этот разговор ровно ни к чему вас не обязывает. Более того, мы со своей стороны обещаем не оказывать на вас никакого морального давления. За вами остается полная свобода выбора. Мы постараемся лишь как можно полнее и объективнее изложить все интересующие вас сведения. Однако должен предупредить: второго визита не будет. Кандидатов великое множество, а нас, служаих, которые призваны вдохнуть душу в их тела, очень мало. Увы, нам приходится сталкиваться с немалыми трудностями. Разумеется, в случае успеха мы получаем большое моральное удовлетворение, но далеко не все добиваются успеха. Словом, наш рабочий день уплотнен до предела, и, за редчайшими исключениями, мы просто не в состоянии дважды встретиться с одним и тем же кандидатом. Поэтому рекомендую вам самостоятельно посмотреть и оценить весь материал, а уж затем принять решение. Независимо от его исхода мы расстанемся добрыми друзьями. А теперь позвольте перейти к сути дела.

Он вынул из чемодана новую пачку фотографий и протянул ее Сильвестро со словами:

— Это наши образчики, в них главная наша сила. Здесь собраны новейшие и абсолютно достоверные данные. Мы обновляем материалы каждые шесть месяцев.

Сильвестро с любопытством уткнулся в фотографии. По большей части снимки были цветные. На них были изображены молодые, ослепительно красивые женщины и атлетически сложенные мужчины с чуть фатоватой улыбкой на лицах.

— Это все мужчины? — спросил Сильвестро.

— Нет, мужчины и женщины, — ответил Джусти. — Вот юная полинезийка… А это сенегальский охотник… Перед вами банковская служащая из Лос-Анджелеса, а это австралийский боксер. Хотите посмотреть его на ринге в момент поединка? Какая реакция, какая сила! Он похож на пантеру, не правда ли?.. Это юная мать-индеанка.

Очевидно, юная мать-индеанка попала в образчики по ошибке. Вид у нее был малопривлекательный. Высохшая от голода, она кормила грудью истощенного младенца со вздувшимся животом и тонюсенькими ножками. Джусти быстро спрятал фотографию в чемодан, прежде чем Сильвестро успел задать вопрос, и протянул фотографию светловолосой и пышнотелой датской студентки. Сильвестро долго и внимательно ее разглядывал, потом спросил:

— Они что, рождаются такими? Ну, такими крепкими, полными?

В разговор, привычно улыбаясь, вступила синьора Биокки.

— Нет, они рождаются маленькими и, по-моему, более привлекательными.

Она обратилась к Джусти.

— Будьте добры, найдите фотограммы роста.

Порывшись в ворохе фотографий, Джусти вытащил снимок обнаженного молодого человека с непомерно развитой мускулатурой. Он стоял, широко расставив ноги и вскинув над головой руки, и тупо улыбался. Внезапно, не меняя позы, а лишь уменьшившись в размерах, юноша превратился в подростка, затем в мальчика, малыша, младенца. С лица его по-прежнему не сходила тупая улыбка.

Синьора Биокки мягко попросила:

— А нельзя ли показать в обратном порядке и чуть медленнее?

Следующие друг за другом фотографии отобразили метаморфозу превращения крепкого, розового младенца в могучего атлета. Он приветствовал Сильвестро, потрясая сжатыми над головой руками.

— Ну вот, — сказала синьора Биокки, — вам, вероятно, все стало понятно? Это один и тот же человек, но разного возраста: месяц, год, шесть, четырнадцать, восемнадцать и двадцать пять лет.

— Любопытно, — произнес Сильвестро. — Надо думать, женщины проходят тот же цикл?

— Конечно, — ответила синьора Биокки. — Хотите посмотреть?

— Нет, не беспокойтесь, мне все ясно. Ну, а что потом? Человек продолжает расти бесконечно?

— Нет, на определенной стадии рост прекращается. Но происходят другие изменения, которые трудно передать на фотографии? А затем наступает известный физический упадок…

Как бы в подтверждение ее слов двадцатипятилетний атлет на фотографии превратился сначала в пожилого лысого мужчину, затем в обрюзгшего бледного человека преклонного возраста и наконец в морщинистого немощного старца. Синьора Биокки поспешно сунула фотографию в чемодан и невозмутимо продолжала:

— …который, однако, вполне компенсируется богатым жизненным опытом и нередко большим душевным спокойствием. Но самое интересное — это акт рождения. — Она обратилась к Джусти: — Есть у нас сцена родов?

— Нет, синьора Биокки, — сухо ответил тот. — Вы же отлично знаете, что нам запрещено показывать момент зачатия и родов. Собственно, в этом нет ничего противоестественного, — продолжал Джусти, обращаясь к Сильвестро, — но речь идет о явлении, столь необычном для лиц, не рожденных женщиной, скажем для вас, что оно может привести их в некоторое замешательство. Прошу прощения, но такова инструкция.

— Впрочем, мы могли бы показать несколько супружеских пар, — задумчиво произнесла синьора Биокки.

— Разумеется, — тут же отозвался Джусти, — это в наших силах. Как вам известно, самец и самка, в нашем случае мужчина и женщина, дополняют друг друга не только морфологически. Поэтому супружество, или на худой конец просто жизнь вдвоем, — основная предпосылка душевного равновесия. Можете убедиться в этом сами. Взгляните на эту супружескую пару… или на этих молодоженов в лодке… Это Лидо, прекрасное курортное местечко, я отдыхал там в прошлом году. Но ехать туда одному глупо и даже нелепо. А вот еще двое — молодой конголезец и конголезка. Не правда ли, они хороши собой и стройны? А на этом снимке изображены пожилые супруги…

Джусти вторила синьора Биокки своим теплым, чуть хриплым голосом:

— Поверьте нам на слово: самое интересное и приятное приключение на Земле — это поиски партнера другого пола, человека, с которым можно было бы прожить вместе если не всю жизнь, то хотя бы несколько лет. Мы по собственному опыту знаем, что супружеская жизнь приносит людям огромное счастье. Если вам суждено будет родиться женщиной, ни за что не отказывайтесь от радости материнства. Кормление малыша — вы видите его на этом снимке — создает такую глубокую внутреннюю связь с ребенком и мужем, которую невозможно передать словами… Это надо испытать самому.

— А вы… вы это испытали? — спросил Сильвестро.

— Конечно! Нам не выдают диплома до тех пор, пока мы не предъявим полный земной послужной список.

В разговор снова вступил Джусти.

— Но и родиться мальчиком тоже совсем неплохо. Собственно, преимущества и недостатки распределены между полами весьма гармонично.

Он вынул из кармана пачку сигарет и угостил всех. Затем откинулся на спинку стула и спросил:

— А не сделать ли нам небольшой перерыв?

Но, видимо, его переполняла неудержимая жажда деятельности. Он тут же вскочил и стал рыться в чемоданчике. Вынув оттуда несколько предметов, он разложил их на столе перед Сильвестро.

— Это уже не образчики, а частная коллекция, которую я собирал по собственной инициативе. Я всегда ношу ее с собой. По-моему, эти предметы способны многое сказать кандидату, помогут ему зримо представить себе, что его ожидает на Земле. Вот перед вами шариковая ручка, стоит она всего пятьдесят лир, а позволяет без всяких усилий написать сто тысяч слов. А это нейлоновые чулки. Взгляните, какие они легкие, просто невесомые! Ну, а это… это человеческий череп. Посмотрите, какой он мощный и в то же время небольшой по размеру. А это пластиковый митральнын клапан, настоящее чудо техники, не правда ли? Крошечный, как игрушка, и необыкновенно надежный. Или возьмите стиральный порошок: позволяет за считанные минуты выстирать горы белья.

— Простите, — перебил его Сильвестро, — нельзя ли еще раз взглянуть на фотографии, которые вы показывали последними? Да, да, на молодого конголезца и конголезку. Так, значит, у людей бывает разный цвет кожи. А я-то думал, они все одинаковые.

И тут в разговор вступил наконец синьор Ростаньо, до сих пор сидевший молча.

— Собственно, так оно и есть, — сказал он. — Различия весьма незначительные и не имеют ровно никакого биологического значения. У нас нет при себе фотографий смешанных супружеских пар. Но таких браков заключается очень много, и по большей части они оказываются весьма удачными. В сущности, вся разница только в пигментации. Черная кожа лучше защищает тело от ультрафиолетовых лучей, и потому она присуща людям, живущим в тропиках. На Земле есть также люди с желтой кожей.

— Понял! — воскликнул Сильвестро. — Значит, несмотря на разницу, они взаимозаменяемы. Ну, скажем, как два винта с одинаковой нарезкой?

Синьор Ростаньо и синьора Биокки в замешательстве посмотрели на Джусти. После небольшой паузы Джусти заговорил, но в голосе его не чувствовалось прежнего энтузиазма:

— Не в наших правилах расписывать все в розовых красках. Нет, на Земле не все протекает гладко. Еще есть некоторые трудности, хотя и не слишком серьезные. Проблема взаимоотношений людей с разным цветом кожи, увы, тоже пока существует. Мы не сомневаемся, что в дальнейшем произойдет полное смешение рас, и тогда все трудности отпадут сами собой. А пока кое-где еще бывают столкновения, и иной раз весьма неприятные. Видите ли, на Земле еще не все запрограммировано, могут произойти самые непредвиденные случайности. Но это вопрос времени. Через два-три века о расовых столкновениях никто и не вспомнит.

— Но ведь мне предстоит родиться в самое ближайшее время, не так ли?

Джусти собрался было ответить, но его опередил синьор Ростаньо.

— Если вы пожелаете, то хоть завтра. Для этого вам потребуется лишь подписать договор. Мы не бюрократы и не любим волокиты.

— Я хотел бы еще немного подумать. Ваши доводы не вполне меня убедили. Мне не нравится, что из-за того, что люди рождаются с разным цветом кожи, происходят беды.

Ростаньо натянуто улыбнулся.

— Отлично вас понимаю, но отнюдь не разделяю ваших опасений. В любом деле есть элемент риска. В данном же случае риск невелик.

Однако Сильвестро, очевидно, очень волновала эта проблема. Быть может, он не впервые о ней слышал. Как бы то ни было, он вежливо, но решительно выразил желание посмотреть еще несколько фотографий.

— Пожалуйста, — ответил Джусти. — Здесь вы найдете все, что вас интересует. Мы поступили бы нечестно, если бы не показали всех материалов. Вот, на выбор: демонстрация пацифистов, занятия в школе — смотрите, здесь дети и белых и черных… А это экипаж торгового корабля. Как вы легко можете убедиться, белые и негры работают вместе.

Пока Джусти разглагольствовал, Сильвестро незаметно придвинулся к чемодану и, улучив момент, завладел фотографией, на которой было запечатлено столкновение между неграми и полицией. На переднем плане верзила-полицейский целился из пистолета в юношу-негра.

— А это что такое?

— Послушайте, — с явным раздражением ответил Джусти, — вы ведете себя некорректно. Поймите, у нас свои задачи и планы. Мы в равной мере заинтересованы в объективной информации и успехе предприятия. В этом чемодане находится и секретная документация, предназначенная совсем для других целей. Не сочтите это бестактным, но вынужден вам напомнить, что материал отбираем мы… Впрочем, раз уж так случилось, могу только повторить: мы вовсе не собираемся продавать иллюзии. Да, на Земле еще случаются кровавые столкновения — либо из-за территориальных споров, либо по соображениям престижа, а иной раз просто в силу агрессивности определенных группировок людей. Но такие случаи становятся все более редкими.

Между тем Сильвестро не отводил взгляда от другой фотографии: на ней был виден помост, виселица, человек в белом капюшоне и повешенный негр.

Джусти поспешно сказал:

— Подобных историй уже давно не было, хотя в принципе они происходят.

Сильвестро внимательно рассматривал фотографию. Наконец, ткнув пальцем в изображенный на ней черный предмет, он спросил:

— А что это такое?

— Пистолет, — неохотно ответил Джусти. — Он, между прочим, стреляет. Ну как, теперь вы удовлетворены?

На какой-то миг изображение ожило, задвигалось: полицейский выстрелил, негр покачнулся и побежал, оставляя на мостовой кровавый след. И снова перед ними неподвижная фотография.

— Что с ним стало? — с тревогой спросил Сильвестро.

— Кого вы имеете в виду?

— Негра, в которого стреляли.

— Боже праведный, откуда мне знать! Не могу же я помнить на память все эпизоды. И потом, вы сами видели: он исчез за кадром.

— Он… он, верно, умер?

Джусти с мрачным видом забрал у Сильвестро фотографию и молча сунул ее в чемодан.

Ответил синьор Ростаньо.

— Пожалуй, вы излишне впечатлительны. Кроме того, не следует судить о положении по отдельным мелким эпизодам. Такое бывает, к счастью, не каждый день. А признайтесь, общее впечатление проще составить на типичных ситуациях. Минутку…

Он порылся в чемодане и протянул Сильвестро три цветные фотографии. На первой была изображена группа молодых поющих крестьянок, возвращавшихся с работы. Вторая запечатлела крутой склон и мчащихся лыжников с горящими факелами в руках.

На третьем снимке, который особенно заинтересовал Сильвестро, был изображен читальный зал библиотеки и склонившиеся над книгами люди.

— Постойте, не убирайте его! Я хотел бы посмотреть еще раз. Это почти как у нас здесь. Они ведь что-то изучают?

— Кажется, — ответил Джусти.

— Что именно?

— Не знаю, но можно посмотреть.

Фотография ожила, и при внимательном рассмотрении можно было разглядеть, какие книги лежат на столах. И хотя в этом не было необходимости, Джусти счел своим долгом пояснить:

— Студент справа изучает архитектуру. Его соседка готовится к экзамену, по теоретической физике. А вон тот… Я не очень хорошо вижу… Ага, он изучает философию, вернее, историю философии.

— Интересно, что с ними стало после?..

— После чего?

— После окончания учебы. А может, они продолжают учиться?

— Право, не знаю. Я вам уже говорил, что нам трудно запомнить сюжеты всех имеющихся у нас фотографий. Не могу же я с места в карьер объяснить, что было с каждым прежде и что будет потом!

Но, несмотря на всю свою вежливость, Сильвестро оказался упрямым. Он твердо повторил:

— Нельзя ли оживить эту фотографию?

— Если вы так настаиваете… — нехотя согласился Джусти.

На какое-то мгновение изображение расплылось, по нему побежали точки и разноцветные полосы, но вскоре отчетливо выступила фигура бывшего студента-философа: он сидел за окошком почтового отделения.

— Тот же человек год спустя, — сказал Джусти. — Он же два года спустя.

Бывший студент по-прежнему сидел за окошком почтового отделения.

Новая смена разноцветных полос и точек.

— Десять лет спустя, — бесстрастно произнес Джусти.

Лицо бывшего философа украсили очки, но место его работы не изменилось. Спустя тридцать лет он, уже совсем седой, все так же сидел за окошком.

— Судя по всему, он совершенно лишен инициативы, — сказал Джусти. — Но должен признаться, дорогой Сильвестро, вы слишком недоверчивы. Не многого бы мы добились, окажись остальные кандидаты такими же, как вы.

Однако вопреки логике в голосе его прозвучало восхищение.

— Поймите, не так-то просто принять решение, я хочу четко уяснить себе положение дел на Земле, — ответил Сильвестро. — Не обессудьте, но меня интересует дальнейшая судьба и этого человека.

И он показал на фотографию другого читателя библиотеки.

— Что ж, посмотрим, — сказал Джусти. — Вот он два года спустя.

Уже знакомый по фотографии мужчина, сидя в удобном кресле, читал какую-то книгу.

— Он же четыре, простите, пять лет спустя.

Внешне мало изменившийся мужчина за обеденным столом. Напротив него — молодая женщина, рядом с ней — малыш с чайной ложкой в руке.

— Приятная семья, не правда ли? — с удовольствием заметил Джусти. — Посмотрим на главу семейства семь лет спустя.

Но, очевидно, произошла какая-то неувязка, и перед Сильвестре один за другим замелькали кадры из жизни интересующего его человека.

Вот, одетый в военную форму, он прощается с плачущей женой и садится в военный транспортный самолет.

Белые купола раскрывающихся парашютов…

Герой, сжимая в руке автомат, приземляется и укрывается в засаде за огромным камнем.

Вот он лежит, и из груди его сочится темно-красная кровь.

Маленький холмик, и на нем грубый деревянный крест…

— Но ведь это… война? — помолчав, спросил Сильвестро.

Растерянный Джустя не нашелся, что ответить. На выручку ему поспешил прийти синьор Ростаньо.

— Да, это война. Но мне хотелось бы предостеречь вас от скоропалительных выводов. Прежде всего, отнюдь не доказано, что война неминуема и что ни одна страна не в состоянии ее избежать. За последние двадцать пять лет произошло всего несколько мелких локальных войн. Поэтому кадры, которые вы видели, имеют, если можно так выразиться, ретроспективное значение. Я бы даже сказал, что сейчас начался второй золотой век. К тому же война не всем приносит зло. Многие наши клиенты не только не пострадали в последней войне, но и изрядно заработали на ней.

Джусти закашлялся. Но синьор Ростаньо не понял намека.

— …и стали знаменитыми, уважаемыми людьми.

— Словом, — вмешался Джусти, — не следует воспринимать войну как непоправимую трагедию. Каких-то пятьдесят миллионов погибших из многомиллиардного населения Земли… Поймите, в жизни есть лицевая и оборотная стороны, в ней слились воедино победы и поражения, радости и неудачи.

Здесь, на вашей планете, все события приобретают космические масштабы. Но на Земле вы станете личностью, индивидуумом, который живет только своим умом. Вы будете единственным в своем роде, не похожим на других.

Мне трудно судить, у кого больше прав — у рожденного или нерожденного. Но я по собственному опыту знаю, что тот, кто получил в дар жизнь, не в состоянии от нее отказаться. За редчайшими исключениями, все, кто рожден, цепляются за жизнь с упорством, поражающим даже нас, призванных ее рекламировать. Это ли не лучший довод в пользу жизни?! Смотрите!

И Джусти показал Сильвестро фотографию измученного, оборванного мужчины, который киркой пробивал себе путь в обвалившемся забое.

— Этот человек был ранен, обвал отрезал его от внешнего мира. Он ослаб от голода, жажды, пребывания в кромешной тьме. Он мог бы спокойно принять смерть, для него она была бы всего лишь переходом из одной тьмы в другую. Он даже не знал, где спасительный выход. Но он рыл и рыл, двенадцать дней подряд, пока не выбрался на поверхность…

А теперь я хочу привести вам другой, менее драматический, но более распространенный пример.

Джусти протянул Сильвестро четыре снимка, На первом был изображен мужчина, сидящий в захламленном темном помещении. Его рабочий стол был завален бланками. Второй снимок запечатлел того же мужчину в домашней обстановке. Он читал, прислонив газету к бутылке вина, а в глубине комнаты жена, повернувшись к нему спиной, разговаривала по телефону. На третьей фотографии Сильвестро увидел его отправляющимся на работу пешком, в то время как сын ехал на мотоцикле. На четвертом все тот же человек со скучающим видом сидел у телевизора.

— Человек, которого вы только что видели, — продолжал Джусти, — ведет такую монотонную жизнь уже на протяжении сорока лет. Работа вызывает у него только бесконечную скуку, жена его презирает и, судя по всему, любит другого, сыновья выросли и смотрят на него, как на пустое место. И все-таки он терпит, сопротивляется и долго еще будет сопротивляться. Каждый день он будет ждать «завтра», каждый день таинственный голос будет шептать ему, что завтра в его жизни произойдет что-то прекрасное и необыкновенное… Положите, пожалуйста, эти фотографии в чемодан, — обратился Джусти к синьору Ростаньо, — и оставьте нас вдвоем на несколько минут. Я хотел бы поговорить с синьором Сильвестро с глазу на глаз.

Когда они остались одни, Джусти доверительно сказал:

— Вы, верно, уже поняли, что в жизни землян немало несуразностей и пороков. Допущено слишком много ошибок. Долгое время люди делали вид, будто ничего не произошло. Но теперь все тайное стало явным и ждать больше нельзя. Необходимы решительные меры, а для этого нам нужны такие люди, как вы. Вы удивлены? Я не сказал вам об этом сразу, так как хотел сначала кое в чем удостовериться. Но теперь я могу вам открыться — мы пришли сюда не случайно. Нас заранее информировали о вас, Сильвестро.

— Обо мне?

— Да. Нам нужны вдумчивые, смелые и подготовленные помощники. Вот почему мы так упорно вас уговариваем.

— Значит… мое рождение будет отнюдь не случайным и моя судьба предопределена заранее? Она как бы уже занесена в Книгу бытия?

— Я бы не сказал, что в книге вашей судьбы уже заполнены все страницы. Мы верим в свободное волеизъявление, во всяком случае, стараемся вести себя так, будто верим. Поэтому судьба наших кандидатов во многом зависит от их действий. Но мы можем предложить вам превосходные варианты, предоставить изначальные преимущества. Взгляните на этот снимок. Это вы. Мы наделили вас крепким, стройным телом и создадим соответствующую обстановку для плодотворной работы. А это тоже вы, но уже там, где закладываются основы милосердия и правосудия Вы сможете утолить боль и продлить людям жизнь. Со временем именно вы, ученые, станете подлинными властелинами мира.

Сильвестро внимательно посмотрел на своего собеседника.

— Теперь, когда мы остались одни, — продолжал Джусти, — я могу, вернее, обязан показать вам секретный материал, с которым вы так жаждали ознакомиться.

И он широко раскрыл чемодан. Фотографии не нуждались в комментариях. Их не нужно было оживлять. Они говорили сами за себя.

Многоствольное орудие, ведущее беглый огонь… Разрушенные здания… Горы сожженных трупов за колючей проволокой… Жалкая хижина и умирающий от голода ребенок на земляном полу… Поросшие сорняком поля и вырубленные леса…

Фотографий было больше сотни, но Джусти отодвинул их на край стола и сказал:

— Видите, сколько предстоит сделать, чтобы жизнь на Земле стала лучше. Но вас эти горести и беды не коснутся. Вам не придется с детства терпеть зло, ваша задача — одолеть его. Вместе с человеческим обликом вы получите и оружие, необходимое для борьбы со злом, оружие мощное и одновременно хрупкое — разум, смелость, терпение, жалость. Вы родитесь не таким, как остальные люди. Перед вами сразу откроются все двери. Вы будете одним из наших и продолжите дело, начатое уже давно. Вы не умрете. Когда истечет срок вашей земной жизни, вы, как и я и мои друзья, станете вербовщиком и будете искать тех, кто может и должен бороться со злом.

Джусти умолк, как бы давая Сильвестро возможность осмыслить сказанное, а затем сказал:

— Вот и все. Желаю удачи. Подумайте и дайте мне ответ.

Он сгреб фотографии и положил их в чемодан.

Сильвестро молчал так долго, что Джусти едва не крикнул ему: «Да отвечайте же поскорее!»

После томительной паузы Сильвестро заговорил.

— Я принимаю ваше предложение. Но я хотел бы родиться по воле случая, как и все остальные, без изначальных преимуществ и поблажек. Иначе всю жизнь я буду чувствовать себя ловким пройдохой. Вы меня понимаете, не правда ли? Вы же сами сказали, что каждый человек — кузнец своего счастья. Так лучше самому ковать судьбу. Я предпочитаю сам создавать себя, лишь тогда мой путь будет единственно правильным. И лишь тогда тернистый путь человечества станет и моим путем.