Начнем с дисклеймера. Идея этой книги не оригинальна — она заимствована из позапрошлой книги того же автора, «Прорыв за край мира». Заимствованы также и некоторые фрагменты текста, те, которые не заслужили переписывания. «Антиплагиат» смог бы без труда эти заимствования выявить, но, во-первых, самоплагиат не является злостным преступлением из-за отсутствия потерпевшего, во-вторых, чистосердечное признание автора дополнительно смягчает несуществующую вину.

Речь идет об одной из сюжетных линий «Прорыва», добавленной ради демонстрации мощи научной методологии. Мы находимся в довольно благоприятном положении для обзора Вселенной.

Атмосфера Земли прозрачна в широких спектральных окнах, космос — тоже (что не само собой разумеется — в Галактике довольно много облаков пыли). Интересно попытаться представить картину мира тех, кто находится в худших условиях, у кого пределы видимости находятся перед самым носом. Смогут ли они исследовать свой мир и понять, как он устроен? Смогут ли узнать о существовании других миров? Ради мысленного эксперимента автор придумал пытливых героев, живущих в глубинах внеземного океана, да еще подо льдом, и при том постепенно постигающих окружающий мир. Для определенности в качестве прототипа такого мира был выбран спутник Юпитера Европа — популярное место для фантазий на тему внеземной жизни (внимательный читатель найдет в тексте привет Артуру Кларку, тоже писавшему о европианах).

Однако вместо того, чтобы остаться персонажами мысленного эксперимента типа пресловутых Алисы и Боба, падающих в черную дыру, европиане ожили — обзавелись чувствами, стремлениями, даже крепкой лексикой. Им стало тесно между главами про фазовые переходы в ранней Вселенной и про предысторию космологической инфляции. Поэтому я решил дать им больше объема — выпустить их на свободу настолько, насколько это в моих силах.

— Хватит! Пора валить из Верхушки к жморам дрынёвым! — выпалил в пространство Зуар Грынь. В ответ вспыхнула искорками стайка люминеток, да прокатилось глухое эхо, отраженное от скал. — Жаль, конечно, что родитель[1] будет огорчен, он столько сил приложил, чтобы пристроить меня в эту элитную дыру.

Собственно, Зуар Грынь и так был на грани исключения из Высшей школы философии. В настоящий момент он был отстранен от занятий за непочтение к наставнику. Недавно на семинаре зашла речь о крае мира. Наставник утверждал, что край — это место, где кончается твердь, — так сказано в Учении.

— А если поплыть от края вниз, можно будет подплыть под мир снизу? Или там будет стена, уходящая в бездну? — спросил Зуар Грынь.

— Об этом в Учении не сказано.

— Почему не сказано?! Ведь это самое важное! Что такое мир — диск, окруженный со всех сторон водой, или столб с плоской вершиной?

Концы четырех боковых рук наставника стали нервно сгибаться-разгибаться, но Зуар Грынь продолжал:

— А вообще, кто-нибудь видел этот край мира? Мы же со всех сторон окружены темными далями, которые еще никто не осмелился пересечь…

Доложили начальству школы. Зуар Грыню грозил вердикт «непочтение к Учению», за которым автоматически следовало немедленное исключение. Но Наставник сжалился и попросил перефомулировать вердикт на более мягкий, переведя непочтение на свой адрес. Исключение следовало лишь за двукратным «непочтением к наставнику».

Да и жмор с ними, он и впредь не будет почтительно молчать на семинарах по Учению, пускай исключают, зато как хорошо на воле!

Зуар Грынь направлялся в долину теплых струй — любимое место, где можно отвести душу. Разгоняешься, врезаешься в струю, бьющую из недр, распластываешь все руки, она подхватывает тебя и, болтая туда-сюда, забрасывает ввысь. Потом уходишь вбок в нисходящий поток, и так — пока есть силы.

Зуар Грынь прибавил ходу, испуская отрывистые локационные посвисты. Как же прекрасен мир! Многоголосый, звучный, откликающийся переливчатым эхом. Пологие холмы, колышущиеся леса длинноленточника, отвесные утесы, горы, долины, вулканы и струи.

И всё кишит жизнью! Скалы слева отзываются бархатистым тоном — они покрыты двустворками, надо будет подкрепиться на обратном пути. Впереди высвистываются три ленивых круглобрюха, медленно плывущих наперерез. Скоро он увидит их бледно-розовые светящиеся плавники. Дальше — шестигранные столбы, потом наконец долина теплых струй. Еще дальше начинается подъем — склон Индаргрука. Туда лучше не соваться даже тогда, когда вулкан спит — отвратительно воняет и щиплет глаза. Вулкан надо огибать по большой дуге, но этого не стоит делать — там дальше живут беглые. Говорят, им лучше не попадаться. А еще дальше? Хребет, а за ним, по легендам, живут сизоголовые дикари. А дальше — темные дали; темные потому, что для них нет лоций, потому что там без лоций можно заблудиться и не вернуться. Но ведь протянут лоции в пределы темных далей когда-нибудь! Там наверняка окажется то же самое — горы, равнины. Что дальше? Не этот же дурацкий обрыв, из-за которого он отстранен от занятий! Там те же равнины и горы и так без конца. Тысячи поколений недостаточно, чтобы изучить те края, и всегда найдется место еще дальше — равнины, вулканы, живность, дикари. Бесконечность, чудесная и загадочная — хватит на всех! Бесконечный мир, который был и будет вечно. Дух захватывает!

Вот и круглобрюхи. Как плывут, красавы! Плавно колышут огромными светящимися крыльями, будто не перебираются с объеденного пастбища на свежее, а плывут из прошлой вечности в будущую вечность… Из левой бесконечности в правую бесконечность.

Разминувшись с огромными равнодушными круглобрюхами, Зуар Грынь услышал посвист и сразу узнал по нему друга Амбур Грага, которого уже выгнали из Вышки. Он плыл навстречу, видимо, с тех же теплых струй, и сильно спешил, судя по скорости перемещения.

— Привет, — просигналил Зуар Грынь.

Скоро они встретились.

— Поворачивай назад, там наползла вонь — вот-вот начнется.

Индаргрук просыпается.

— Жалко, так хотел покувыркаться! Теперь это надолго…

Друзья уныло неспеша отправились назад в город — на таком расстоянии от вулкана опасаться было уже нечего. Вскоре они услышали два громовых удара с раскатами.

— Грукабур разгневался, — заключил Амбур Граг, — подождем, послушаем, что ответит Ензидрин.

Гнев Грукабура, бога недр, и Ензидрина, бога небес, наводил священный ужас. Согласно Учению, гнев богов обрушивался на мир, когда народ погрязал в грехах. Все благочестивые жители, услышав гнев богов, были обязаны бросить все дела и молиться десять смен. Но Зуар Грым и Амбур Граг не были благочестивыми жителями. Поэтому им было не столько страшно, сколько любопытно, тем более, что они никогда не слышали раскатов гнева так близко.

Поэтому друзья остановились и стали ждать. И Ензидрин наконец ответил — сверху пришли приглушенные, но объемные раскаты, причем двумя порциями.

— Ензидрин явно халтурит, — заключил Зуар Грым, — по-моему, он просто повторил реплику Грукабура. Мог бы что-то от себя добавить.

— Давай еще подождем, может, они продолжат…

И они продолжили! Грукабур выдал еще три удара — два почти подряд и третий с заметной задержкой.

— Давай засечем время. Считай стуки[2]. Один, два, три… На сто двадцатом стуке Ензидрин отозвался — сначала длинной серией раскатов, в которой угадывались две волны, потом с задержкой еще одной серией.

— Опять повторяется. Сто двадцать стуков плюс примерно десять до того, как начали считать. Если Ензидрин откликается сразу, то расстояние до него около ста свистов[3] в один конец.

— Слушай, а может быть, там и нет никакого Ензидрина?! Какой смысл ему повторять за Грукабуром эту грозную ахинею? Может быть, это просто эхо? Может быть, там наверху есть что-то твердое? О, опять! Считаем стуки…

— Сто тридцать пять. То же самое. Но если там что-то твердое, то почему эхо не дает нам его форму? Ведь если я сейчас свистну (что Амбур Граг тут же сделал), ты ощутишь форму скал, что по пути к струям.

— Да, ты прав. Ну а если там наверху что-то бесформенное?[4] Ну никак это не похоже на перекличку богов. Может быть, и нет никакого Ензидрина? Да и Грукабура выдумали?

— Хорошо, что нас никто не слышит. Мы бы уже заработали по три непочтения на брата. Но слушай, если там нет никаких богов, если наверху просто существует что-то твердое, то откуда берется высотный ужас? Иначе кто-нибудь уже доплыл бы до этого твердого и рассказал об этом.

Зуар Грынь хорошо знал, что такое высотный ужас. Однажды он попробовал подняться за тридевять свистов в мощной теплой струе. Он никогда не испытывал такого восторга, как в тот момент, когда струя подхватила его и, болтая из стороны в сторону, понесла вверх. Он расслабился, отдавшись турбулентному потоку, позволив ему трепать себя, как клок путобородника, — в этом было некое залихватское удовольствие, не омрачаемое мыслью о том, что придется возвращаться вниз.

Но вскоре, когда поток поостыл, эта холодная мысль пришла-таки в голову, отчего Зуар Грыню стало немного не по себе. Он засвистел, что есть мочи, но пространство не отозвалось ни малейшим эхом: твердь осталась далеко в глубине. Зуар Грынь поплыл в сторону, рассчитывая вскоре выйти из восходящего потока и спокойно спуститься в нисходящем. Однако восходящий поток не кончался — он стал медленней, но, объединившись со многими теплыми струями, превратился в широкое вертикальное течение. Беспокойство переросло в страх. Зуар Грынь прибавил ходу, взяв немного книзу, но чувствовал, что его всё равно несет вверх. И тут пришел настоящий высотный ужас. По всему телу пошло покалывание. Зуар Грынь непроизвольно засвистел и затрещал что есть мочи. И эхо пришло, эхо из пустоты нарисовало гигантские щупальца, тянущиеся к нему сверху, потом щупальца исчезли и с небес повалились огромные глыбы, скалы. Он вытянулся стрелой и рванул вниз изо всех сил, которые внезапно удвоились.

Потом он долго отлеживался, восстанавливая силы, поедал донных моллюсков и дожидался, пока пройдет головная боль, прежде, чем вернуться домой.

Амбур Граг в свое время тоже испытал высотный ужас, но уже по своей воле — поднимаясь вверх в спокойной воде до предела, пока ужас не стал невыносимым.

— Думаю, — ответил Зуар Грынь, — в небесах есть нечто твердое и очень важное, что нам не положено видеть. Высотный ужас нужен для того, чтобы мы никогда не увидели ту твердь, иначе случится нечто плохое[5].

Очевидно, что с такими мыслями Зуар Грынь как ученик Высшей школы философии был обречен. Тем более с его простодушием. Он просто спросил, почему задержка между раскатами гнева Грукабура и ответным громом Ензидрина всегда одинакова. Наставник, сам того не желая, налился багровым свечением и медленно процедил: «Пошел вон!»

Зуар Грынь так и сделал. Плюнув на придворную карьеру, он пошел в подмастерья к своему родителю, vеднику. Каждый раз, как только вулкан подавал признаки жизни, он бросал все дела и отправлялся поближе к нему, считал стуки до прихода эха и записывал результаты. Однако счет вносил свою ошибку — иногда получалось 132 стука, иногда 135, иногда 138. Тогда Зуар Грынь изобрел часы.

У него была привычка всё хватать, толкать, крутить. Родитель обычно подвешивал тяжелые круглые отливки[6] к потолку на проволоке. Зуар Грынь любил их подкручивать и долго смотреть, как они вращаются туда-сюда, постепенно тормозясь. Благодаря приобретенной привычке считать стуки, он довольно быстро обнаружил, что период кручения отливок не меняется даже тогда, когда они почти успокоились и поворачиваются совсем немного. Это было несложно проверить — Зуар Грынь взял две одинаковые заготовки на одинаковых подвесах, одну подкрутил сильно, другую — совсем чуть-чуть, а потом с удовольствием следил за их синхронным кручением. Достаточно было время от времени легонько подкручивать отливку, чтобы процесс продолжался сколь угодно долго.

Обстоятельный Зуар Грынь отрегулировал длину подвеса так, чтобы крутильный маятник считал именно стуки — те стуки, которые отмерял его мозг по ритму, переданному родителем в наследство. Осталось подождать, когда проснется вулкан. Чтобы зря не терять время, он сложил из камней на отроге вулкана небольшой наблюдательный пункт и перенес туда «часы», что оказалось хорошим физическим упражнением. Через пару сроков вулкан проснулся, время между приходом прямого звука от удара из жерла и началом раскатов сверху оказалось почти постоянным — 133 с половиной стука, если считать за стук период колебаний конкретного крутильного маятника, изготовленного Зуар Грынем. По иронии судьбы именно этот маятник с его периодом в будущем станет эталоном: до потомков дойдет документ с записью, что по данным первых измерений время задержки эха вулкана от неба равна 133,5 стука. Положение жерла вулкана не изменилось, положение «обсерватории» было зафиксировано в документе и подтверждено археологами. Так, по первому историческому документированному определению, откалибруют единицу времени, стук. Никаких астрономических явлений, задающих естественную шкалу времени, на Европе нет.

Судьба Наставника, выгнавшего Зуар Грыня вон, против всех ожиданий оказалась драматичной и яркой. Вопрос ученика засел у него в мозгу как заноза. Пока вулкан извергался и грохотал, он, услышав раскаты, против воли начинал считать стуки до ответного грома, и всегда получал примерно одно и то же. Картина мироздания в сознании Наставника начала рушиться. Самой страшной стала мысль о том, что Учение поддается проверке. И если начать всерьез проверять, ставить вопросы (о том же крае Мира, например) то можно найти ответы не в Учении, а в жизни. И они могут оказаться совсем другими! Тем и был страшен для Наставника тот самый вопрос про небесный гром.

Однажды Наставник почувствовал, что не может больше учить тому, во что сам перестал верить, и сбежал. Его видели вдали от города — там, куда Индаргрук дотянулся своими отрогами. Он поселился в гроте рядом с теплым ключом, среди кустов ароматного лапчатника. С Наставником подружилась пара диких улзеней, изнемогавших от любопытства, так что вряд ли он страдал от одиночества. Наверное, о чем-то думал всё это время. И явно что-то надумал, поскольку оборудовал письменный стол, найдя гладкий камень, надрал кожицы пухловика и начал писать некий труд. Царапал иглой спинокола, чертил некие схемы с треугольниками, проявлял, натирая разрезанным плодом чернильника, обрезал листы. Труд назывался «Трактат о познаваемости мира».

Когда Наставник через четыре срока объявился в городе, он выглядел уверенным и веселым. Даже посвежевшим. Прибыв на Белую площадь, он провозгласил с высоты: «Привет благочестивому Агломагу!» — два десятка досужих горожан резко обернулись, двое узнали его и помахали руками. Затем Наставник сразу разыскал Зуар Грыня, косвенного виновника столь резкого перелома в своей судьбе.

— Ну как, держишь на меня зло?

— Да уж забыл давным-давно, к тому же всё, что ни делается, — всё к лучшему. А то учил бы сейчас юных олухов-аристократов всякой ерунде. А так, смотри, какой прибор сделал — время измеряет.

— Да… Не зря я считал тебя одним из лучших учеников. Ну ты уж прости меня за прошлое. Глуп я был, хотя и учил вас, юных олухов, как ты сам сказал. С тех пор я многое передумал… А сейчас я к тебе не просто так. У меня идея есть. Как раз тут твой прибор пригодится. Ты посчитал стуки между приходом звука от вулкана и от неба.

Конечно, самое очевидное объяснение, что это не боги переговариваются, а эхо вулкана от чего-то там отражается, ты прав. Но тут можно возразить: а если там, на высоте ста свистов над Индаргруком, — дворец Ензидрина, который вторит Грукабуру, как только услышит его гром?

— Прямо как поприк?

— Допустим, как поприк. Суть не в этом. Надо отмести все возражения, так, чтобы у проповедников хобот морщило, когда они заикаются о перекличке богов. Есть хороший способ определить, от чего отражается эхо. На слух это понять сложно — раскаты идут как будто сразу с разных направлений — из широкого пятна, а не из точки. Допустим, эхо приходит только от какой-то точки над Индаргруком, неважно — Ензидрин там сидит, поприк, или нечто твердое отражает звук. Ты же был близко к вулкану, когда насчитал 133 стука. Кстати, на каком расстоянии от жерла?

— Свистов десять, наверно.

— Время на эти десять свистов надо прибавить к задержке. Понимаешь почему?

— Сам же сказал: лучший ученик. А теперь за идиота принимаешь?!

— Хорошо. Значит, путь звука от жерла до неба и назад до твоей обсерватории занимает 140 стуков, 70 — в один конец. Сто с лишним свистов до неба. Возьмем для простоты 100 свистов и 67 стуков. Теперь главное: если слушать издалека, задержка между прямым звуком и откликом будет меньше. Насколько меньше?

— Треугольники рисовать надо. Этому-то ты нас правильно учил.

Как сейчас помню: а квадрат плюс бэ квадрат равняется цэ квадрат.

— Правильно. Допустим, мы в двухстах свистах от вулкана, а Ензидрин висит в ста свистах точно над ним. Грукабур грохнул, и его звук пошел напрямую к тебе вдоль тверди, а еще он пошел прямо вверх, через 67 стуков дошел до Ензидрина, тот тут же гаркнул, и его крик пошел к тебе по прямой. Считаем расстояния. Первый путь — двести свистов. Второй? Ну-ка, вспоминай!

— Чего тут вспоминать — сто плюс сто на корень из пяти — триста двадцать четыре получается. Разница — сто двадцать четыре свиста.

— Вот видишь, чему-то я вас полезному все-таки научил. Теперь допустим, что нет никаких грукабуров и ензидринов, а есть над нами и над вулканом необъятное плоское небо. И мы опять в двухстах свистах от вулкана. Вулкан грохнул. Когда придет отраженный звук от неба?

— Раньше всего придет тот звук, что отразится посередине. Берем равнобедренный треугольник, делим его на два одинаковых прямоугольных. Сумма их гипотенуз — 283 свиста, если правильно корень из двух извлек. Разница — 83 свиста.

— Правильно. Ты всегда был способным учеником. Как я переживал, когда тебя выгнал! Делим на скорость звука — мы ее знаем неточно, пусть будет полтора свиста на стук. В первом случае задержка 82 стука, во втором 55. Сможем мы отличить одно от другого?

— Еще как сможем, даже без моего маятника.

— Лучше с маятником. Важен обстоятельный результат, чтобы всё было точно записано, как измеряли, каким маятником, чтобы другие могли повторить и убедиться.

— А как отмерить двести свистов?

— По столбовому пути из Агломага в Ардадзыр. Там отмерен каждый свист. Дорога почти прямая: двести свистов от вулкана будет на сто семидесятом свисте дороги — чуть больше половины пути.

— Погоди, но Индаргрук не любит ждать. Допустим, мы отправимся в сторону Ардадзыра при первых ударах. Сто семьдесят свистов — это восемь, а то и все десять смен пути. А если он затихнет через три смены? Назад ползти, сморщив голову?

— Есть простое решение. Сейчас ты делаешь два одинаковых маятника, чтобы их периоды точно совпадали. Я отправляюсь с одним из них на сто семидесятый свист пути в Ардадзыр. Там поселяюсь. Мне не привыкать жить в уединении. Мне еще многое надо обдумать в тишине. Ты остаешься здесь в Агломаге. Как только вулкан просыпается — за три срока[7] он точно проснется, а скорее всего раньше, — ты берешь маятник и двигаешь в свой наблюдательный пункт у вулкана. Тут всего двадцать свистов — успеешь. При каждом ударе мы оба для полноты картины измеряем время от прямого звука до отраженных раскатов и записываем результат. После чего я возвращаюсь сюда, и мы объявляем миру о твердом небе, распростертом над нами.

— И нас объявляют еретиками и ссылают в темные дали.

— Ну, ты можешь помалкивать, я объявлю от своего имени. Мне звание еретика очень даже нравится — меня запомнят и оценят потомки. А темных далей я не боюсь: там мне точно никто не будет мешать. У тебя другая задача: сидеть тихо и переписать вот это.

А если есть надежные друзья, дай им, пусть они перепишут себе по копии.

Всё примерно так и произошло, развернувшись следующей серией событий. Наставник поселился на сто семидесятом свисте пути в Ардадзыр. Через полтора срока вулкан начал извергаться.

• Наставник на сто семидесятом свисте измерил задержку эха для 11 ударов, все результаты легли в интервал 50–51 стук.

Потом, пока извержение продолжалось, он поспешил к Агломагу и успел замерить задержки на сто двадцатом свисте и на семидесятом. Всё примерно сошлось с тем, что диктовала нехитрая геометрия. Интересно, что на сто семидесятом свисте дороги прямой звук оказался приглушенным и низким, а отраженные раскаты в сравнении с ним — четкими и сильными. К тому же эхо приходило на полтора-два стука раньше расчетного. Это объяснят лишь далекие потомки. Зуар Грынь измерил задержку для семи ударов своим маятником. Оказалось почти то же самое — 133–134 стука. Геометрия с твердым горизонтальным небом подтвердилась Наставник описал результаты измерений в виде приложения к трактату и отправился по всем знакомым, знакомым знакомых и незнакомым горожанам, по торговым площадям и ярмаркам рассказывать о твердом небе и своих измерениях.

• На Наставника донесли, он был объявлен еретиком. Но сослан в темные дали не был, поскольку всегда появлялся неожиданно в непредсказуемом месте и вскоре исчезал неизвестно куда. Несмотря на то, что он успевал от души поговорить с горожанами, выследить и схватить его так и не смогли — пока кто-то донесет, пока прибудет отряд, его уж и след простыл в трехмерном пространстве.

• Зуар Грынь успешно запустил цепной процесс копирования трактата Наставника, который стал популярным. Его боялись показывать открыто кому ни попадя, но с удовольствием давали почитать надежным друзьям и тем более переписать по секрету.

• Потомки действительно запомнили и оценили Наставника, который вошел в историю под прозвищем «Ензивер», что значит «испытатель небес». Его портрет, не имеющий ни малейшего сходства с оригиналом, через двадцать колен был высечен на цоколе монумента героям-покорителям небес в Агломаге.

Небесная твердь Как Рузен Мран наткнулся на высотное зелье? Кажется, что вероятность подобных открытий стремится к нулю. Попробуйте изобрести тот же порох, не имея ни малейшего представления о химии! Однако львиная доля открытий делается именно так, без малейшего понимания сути — методом тыка. В данном случае роль сыграли дурное пристрастие Рузен Мрана к настою сока пупырышника плюс вечный зуд — что-нибудь смешивать, комбинировать, да еще непобедимая тяга к высоте.

Как он догадался, что если в экстракт пупырышника добавить растертого корня гонагары, запечатать смесь смолой в кожаном мешочке, прикопать в теплом грунте неподалеку от вулкана, а потом через долгое время вспомнить и откопать, то получится нечто потрясающее? Нечто, от чего тянет на подвиги, бегут мурашки по всем плечам и хочется вверх! Никто не знает, что его дернуло проделать всё это. Да и если кто-то бы спросил по горячим следам самого Рузен Мрана, вряд ли бы тот ответил что-то вразумительное.

Как бы то ни было, но однажды Рузен Мран, приняв зелье, отправился в небеса, предусмотрительно захватив связку жирных кухляков. Там, где обычно начинался ужас, он испытал восторг, несмотря на подступающую головную боль. Казалось, вся высь ему сейчас раскроется со всеми своими тайнами. Не раскрылась… Головная боль вернула героя к реальности. Плыть вниз с высоты, где еще никто не был, было трудней, чем вверх, — Рузен Мран вряд ли бы дотянул до дома, если бы не запасенные кухляки, отвратительно скрипевшие в зубах, но хоть немного добавлявшие силы.

В те времена уже многие верили, что в небесах есть что-то твердое и вполне материальное. Идеи Ензивера пошли в народ. Учение трещало по швам — с еретиками поначалу боролись, но ересь уже было невозможно запихать назад в те щели, из которых она лезла.

Жречество делало вид, что ничего не происходит.

— Да пропади они пропадом! — вскричал верховный жрец на ассамблее, выслушав нерадостный доклад председателя комиссии по борьбе с ересью. — Так мы все нервы потратим на этих экстремистов! Надо было казнить еретиков, когда их было мало. А теперь поздно. Забудем и продолжим верой и правдой служить Учению!

Правитель со своей стороны решил не класть все яйца в одну идеологическую корзину и учредил Придворную академию наук, пригласив философов-агностиков, не отрицающих истинность Учения, но и не настаивающих на его догматах. Они и в академии продолжали не отрицать и не настаивать, а больше от них особо ничего и не требовалось.

А еретики рвались ввысь. Рузен Мран был не единственным, кто бросил вызов небесам. По крайней мере, еще пятеро достигли тех же высот. Еще двое не вернулись — кто знает, может быть, они поднялись выше всех. Увы, скромных физических сил первопроходцев[8] оказалось недостаточно для подъема до источника небесного эха на сто с лишним свистов с огромным перепадом давления. Требовались какие-то вспомогательные силы природы. И они были найдены столь же случайно, как и высотное снадобье.

Один крестьянин по имени Курман Брин изобрел струйный парус — простое приспособление, доставлявшее ни с чем не сравнимое удовольствие. По сути, это был круглый кусок кожи с восемью стропами, привязанными по краям. Свободные концы строп связывались, и к ним крепился увесистый камень. Кладешь камень у выхода струи, заплываешь в струю со свернутым парусом, расправляешь — и струя несет тебя вверх вместе с камнем. Главное — парусом можно управлять, подтягивая стропы с той или иной стороны.

Можно крутиться и болтаться туда-сюда, можно опуститься вниз и снова подняться — восторг!

Неподалеку от хозяйства Крестьянина била небольшая струя из разряда вонючих ключей. Таких струй довольно много, в них редко катались, даже не из-за неприятного запаха, просто они слабей обычных струй. Однако надо было испытать новый парус, Крестьянину не терпелось, и он отправился на ближайший вонючий ключ.

Парус вел себя нормально, но когда Курман Брин вывел его из струи, купол не захотел ложиться на дно. Камень покоился на дне, а купол, наполовину сложившись, натянул стропы — ему явно хотелось улететь вверх. Будто внутри оказалась большая медуза[9], пытающаяся всплыть. Курман Брин легонько потянул вверх за две стропы. Камень приподнялся, будто почти ничего не весил. Тогда Курман Брин по наитию сильно потянул за две стропы вниз. Один край паруса опустился, другой поднялся, и будто бы невидимая округлая тварь выскользнула из-под купола, после чего последний сложился и опустился на дно.

Крестьянин некоторое время в задумчивости тер заднюю часть головы второй передней правой рукой. После чего аккуратно завел парус краем в струю и, зачерпнув из нее, осторожно вытянул. Парус снова наполнился чудесной субстанцией[10], поднял своего хозяина вместе с камнем, и уверенно направился прямо в небеса безо всяких струй.

Крестьянин не был знаком с Рузен Мраном, но много слышал про него. Еще бы, он был широко известен под кличкой Ензидорт, что означало «одержимый небесами». Отыскать его было проще простого — третий встречный указал путь к мастерской, где Одержимый небесами работал над очередным средством их покорения.

Рузен Мран что-то мастерил из ремней — нечто очень сложное.

В помещении было довольно светло — хозяин сверху подвесил две сетки с сытыми люминетками, чтобы не тратить лишние силы на собственное свечение. Не поворачивая головы, он поприветствовал гостя:

— Добро пожаловать!

— Дух в помощь! Что это, никак упряжь?

— Вот, пытаюсь наладить гужевой транспорт в небеса. Если у нас не хватает сил, то это не значит, что их не хватит у животных. Это упряжка для улзеней. Я уже пробовал подниматься на обычных ломовых кобулаках — хоть убей, эти твари не идут вверх выше одного свиста. Как только перестают слышать поверхность — нервничают и разворачиваются вниз, что с ними ни делай, как их не шпыняй — не идут выше.

— Кальмаров пробовал?

— Кальмары, они, конечно, порезвей будут, но все-таки это полудикие твари, норовистые. Сладу с ними нет. Вдруг перестают слушаться и тянут, куда хотят. А один даже пытался меня цапнуть, в сарсынь его! Пришлось копьем вразумлять. Как я раньше не догадался про улзеней?! И мозги не в пример есть и характер хороший.

Ну да, они небольшие, но можно числом взять — вот на восемь штук шью упряжку. Рванем в небеса, только за спиной колотить будет!

— Слушай, не надо мучить улзеней. Есть другой способ, куда надежней, я к тебе за тем и пожаловал. Ты в вонючих ключах когда-нибудь кувыркался?

— С какой стати? Я этот запах терпеть не могу, да и квелые они — нет куража.

— Ты, наверное, не понял — в вонючих ключах бьет не вода, а что-то, тяготеющее вверх, стремящееся всплыть. Если эту — как жмор ее охрясь назвать? — поплавень зачерпнуть в кожаный парус — она тянет вверх. Если зачерпнуть в большой кожаный мешок — потянет сильно. И сил не надо тратить, и животных не надо мучить. У меня рядом с фермой есть один такой. Это не так далеко. Поплыли?

Через пятьдесят смен была готова оболочка, сшитая из кожи круглобрюхов: здоровенный «небесный мешок», пропитанный жиром кухляков. К мешку, повернутому узким горлом вниз, крепились стропы, к стропам — корзина.

Первое испытание окончилось непредусмотренным образом.

Трудно сказать, был ли исход триумфом или неудачей — это как посмотреть. Весь труд улетел в небеса вместе с несколькими камнями, уложенными в корзину. Когда Крестьянин с Рузен Мраном наполнили оболочку поплавенью из вонючей струи, она резко потянула их вверх. Оба от неожиданности отпустили стропы — камни должны были удержать небесный мешок, но не тут-то было. Новый транспорт с места в карьер отправился куда и полагалось — вертикально вверх. Бросившись вверх изо всех сил, они догнали свое детище и попробовали вернуть его, гребя вниз синхронными рывками, но тщетно. Вскоре силы кончились, и незадачливые высокоплаватели забрались в корзину.

— Балласт оказался маловат, — заключил Курман Брин — Мозгов у нас оказалось маловато — поправил Рузен Мран — Что делать будем?

— Что делать? — вылезать и плыть домой! У нас с собой даже ножа нет, чтобы продырявить мешок. И высотного снадобья нет, ничего нет!

— Но как тянет, зараза!

— Хорошо тянет. Придется новый шить. Еще пятьдесят смен долой, и кожу новую покупать.

Высокоплаватели выбрались из корзины, потом некоторое время висели в пустоте, высвистывая уплывающее навсегда детище, пока оно не оказалось за пределами локации.

— Через смену он достигнет небесной тверди.

— Достигнет. Без нас ему будет легче.

Новый небесный мешок был готов через сорок смен. На сей раз он имел важную деталь: кожаный рукав, пришитый к верхушке купола. В рабочем состоянии рукав шел вниз, будучи привязанным к стропе около горла мешка. Если надо было спускаться, рукав отвязывался, сам вытягивался вверх, поплавень из оболочки вытекала через него, обмякший мешок терял подъемную силу.

Всё было предусмотрено до мелочей — можно отправляться к небесной тверди. Но высокоплавателей ждала новая напасть, передозировка высотного снадобья, — они перепутали раствор и концентрат. Их скрутило так, что, поднявшись всего на один свист, смогли лишь обрезать стропы и вцепиться в корзину, дожидаясь, пока она чудовищно медленно не опустится на дно, где можно отлежаться в зарослях и прийти в себя.

Следующая попытка привела к рекорду, но не к цели. Они поднялись туда, где никто еще не был, — свистов на двадцать, — но почувствовали, что поток воды ослабел.

— Кажется, мы приплыли. Смотри, мешок-то наш скукожился.

— Неужели протекает? Третий по счету, жморов дрынь! Неужели швы плохо заделали?

— Выкинем балласт?

— Ты что, а как возвращаться? Этот мешок будет страшно тормозить — такой огромный. Замерзнем и оголодаем тут. Или своим ходом? Тогда потом где мешок искать? Или четвертый шить? Да и непонятно, доплывем ли сами с такой высотищи. Отвязывай рукав!

— Подожди, давай еще немного… Только один камень выкинем.

— Что нам даст еще немного? Ну, поднимемся на пару лишних свистов, а смысл?! Отвязывай рукав!

Долгий и унылый спуск не убавил упрямства первопроходцев.

Оболочка была целой, значит, проблема заключалась в швах. Рузен Мран и Курман Брин обратились за помощью к опытному скорняку.

— Да-а-а, — сказал Скорняк, оглядев швы и поковыряв в них шилом. — К ялдабродам такие швы! Вижу, старались, да тут уметь надо, а не стараться.

— Неужели всё перешивать?!

— А возьмете меня наверх? — Скорняк хитро изогнул переднюю левую руку.

— Ну что ж с тобой делать…

— Тогда так: швы на самой оболочке перешивать не будем. Пропитаем смолой черного стланика. Самая сарсынь вот тут — шов между оболочкой и рукавом — через него всё и утекло. Его я перешью и пропитаю.

Через двадцать смен обновленный «гидростат», зачаленный толстой веревкой, рвался ввысь, натянув стропы. Последним к старту прибыл Скорняк, и не один — за ним увивался, радостно сверкая зелеными огоньками, небольшой улзень.

— Это еще что за чудо?

— Да вот, прибился недавно и не отплывает от меня ни на взмах.

Он смышленый и шустрый — такого улзеня еще поискать! Я его назвал Дзынь, уже откликается.

— Но мы на тебя одного договаривались.

— Да как его оставишь?! Он теперь за мной хоть на край мира.

Он же за нами поплывет и сам в корзину юркнет, не выгонишь. Да он не прожорлив совсем. Зато нюх хороший. Глядишь, пригодится.

Пришлось согласиться. Загрузка окончена; все, включая Дзыня, заняли места, и Рузен Мран с возгласом «Понеслись!» обрубил швартовый канат.

Какое счастье отправляться в путешествие к чему-то неведомому! Особенно когда тебя тянет обузданная сила природы, да так, что весело потряхивает завихрениями, а по сторонам вспыхивает перепуганный планктон. Всё шло замечательно — оболочка держала, но через полсмены веселье постепенно кончилось вместе с малейшими признаками жизни по сторонам.

Высотное снадобье избавляло от животного ужаса, но не спасло трех первопроходцев от отчаяния, подступавшего по мере изматывающе долгого подъема в полной пустоте, мраке и безмолвии.

Путешественники своим трезвым разумом понимали, что там нет никаких ужасных небожителей, которыми с древних пор пугали проповедники. Но когда тянется время, которому, кажется, нет конца, и на твое звонкое щелканье нет ни малейшего ответа, словно всё пространство забито ватой, разум перестает быть трезвым и вся жуткая орава сказочных монстров оживает и корчит рожи в съежившемся сознании.

Дзыню было куда легче — он прекрасно переносил высоту без всякого зелья, и его никто не пичкал с детства рассказами о небесных чудовищах. А раз хозяин рядом, значит, всё в порядке, несмотря на странное безмолвие пространства. Он прильнул к хозяину, который, забившись в угол корзины, завернувшись в покрывало, рефлекторно продолжал издавать локационные щелчки и посвисты. В таком же состоянии находились два других члена экипажа.

Вдруг Дзынь встрепенулся, поднял голову и начал попискивать и щелкать.

Следом очнулся Скорняк и растолкал остальных.

— Смотрите, Дзынь точно что-то учуял или услышал.

— А ну-ка, свистни изо всех сил — у тебя это лучше получается!

— Есть! Точно! Там твердое небо! Тихо… Оно, кажется, чуть волнистое!

Ко всем мгновенно вернулось ясное сознание, хотя голова у каждого гудела и казалась распухшей. Вскоре оболочка обо что-то ударилась, немного отскочила, корзина с экипажем врезалась в оболочку, потом снова опустилась и после нескольких колебаний вверх-вниз успокоилась.

Твердое небо оказалось состоящим из неведомого прозрачного материала, поддававшегося зубилу. Отколотые куски стремились вверх, как камни стремятся вниз, поэтому их пришлось завернуть в сетку из-под съеденных моллюсков и придавить ко дну корзины камнями балласта. Холод и головная боль вынудили путешественников поскорей отвязать рукав и двинуться в обратный путь.

Боль в голове была тупой и безнадежной. Никто, включая Дзыня, не светился — любое дополнительное усилие казалось невыносимым. И всё же Крестьянин провел рукой по сетке с кусками неба — что-то с ними было не так. Он засветился и увидел, что куски неба стали чуть меньше и изменились — исчезли острые края обломков.

— О, жморство! Смотрите, что с ними стало, — Крестьянин растолкал остальных.

— Да ладно, в таком виде они даже красивей, — успокоил Крестьянина Рузен Мран и снова ушел в тяжелое забытье. Наконец потеплело, голова у всех прошла, и экипаж заснул настоящим здоровым безмолвным сном. Только Дзынь время от времени в полусне издавал резкие посвисты и прервал общий сон, заверещав, когда услышал первое эхо тверди. Крестьянин спросонья провел рукой по сетке — она оказалась пуста.

— Где куски неба?! — закричал он.

Рузен Мран приник к сетке, засияв во всю мощь. Всё, что он нашел, — маленький прозрачный холодный овал, застрявший в спутавшихся ячейках. И тот тут же пропал, выскользнув во тьму.

— Вот и всё… Что произошло с веществом неба?

— Непонятно, мистика какая-то. Кто же теперь нам поверит?!

— Значит, поплывем снова. Возьмем пару жрецов, пусть увидят своими глазами.

Едва восстановившись физически и морально, Рузен Мран, Крестьянин, Скорняк и Дзынь повторили экспедицию в прежнем составе — ни один жрец не согласился. На сей раз они откололи куски побольше и по наитию завернули их во много слоев кожи. Драгоценные образцы неба были показаны толпе горожан и представлены руководству Придворной академии наук, где постепенно растаяли на глазах у изумленных ученых мужей.

— Да-а-а… — сказал президент академии.

— Не знаю, что и сказать… — добавил первый вице-президент.

— Надо как-то отреагировать, — сказал второй вице-президент.

— Э-э-э… — задумался президент. — А ты знаешь, как надо отреагировать, чтобы там это не вызвало гнева?

— Не знаю, — ответил второй вице-президент, — а также не знаю, не вызовет ли это недовольство здесь, даже если не вызвало гнева там.

— Давайте никак не реагировать, — подвел итог президент, — да и не на что: свидетельство-то исчезло.

— Но ведь они еще привезут! — возразил первый вице-президент.

— Вот пусть тогда и выпутываются сами, а там посмотрим на результат и поймем, как реагировать, — завершил дискуссию президент.

В следующую экспедицию к небу отправились друзья Скорняка — тоже скорняки. Их славная профессия сыграла ключевую роль в исследовании небес: они захватили с собой большое количество кожаных мешочков, пропитанных жиром. В каждый положили по куску неба, затянув мешочек так, что кожа плотно обтягивала содержимое. В результате стало ясно, во что превращается материал неба — в жидкость, точнее говоря в воду, правда в такую, в которой будто чего-то не хватает, безвкусную. Так был открыт лёд, и стало удивительным, как это сразу не поняли, что он — твердое состояние воды, подобно тому, как бывает жидкая горячая лава и холодная твердая лава.

Прежняя официальная картина мира пошатнулась, затрещала и рухнула.

— Что-то, мне кажется, устарело ваше Учение, — заявил Правитель на ассамблее жрецов. — Пора обновить.

По рядам жрецов прошел скорбный ропот.

— Ладно, — сказал Правитель. — Закажу новое учение нашим академикам. Пусть только попробуют роптать! Сниму с довольствия!

Но невозможно запретить кому-то роптать. Можно только заставить роптать вполголоса.

— Да-а-а… — тихонько сказал президент академии в кругу своих двух заместителей, — полная сарсынь нам…

— Какой жмор его дернул… — прошептал первый вице-президент.

— Что ж делать-то будем? — еще тише прошептал второй вицепрезидент. — Что ни придумаем — всё дрынёв отвалят. Не те, так эти.

— Я и говорю — сарсынь, — пробормотал президент. — Попробуем действовать методом минимизации суммы ожидаемых конфликтов.

— Да ты что, одна оценка этой суммы ожиданий — тяжелая работа. Кто ее делать будет? Мы что ли?

— По наитию, мой друг, по наитию будем оценивать. Например, если мы совсем проигнорируем жречество, то получим истерику духовенства. Нам оно надо? А если серьезно поддадимся этим замшелым идиотам, до конца жизни не отмоемся перед образованным сословием. Правитель наш родной — вообще потемки. Никогда не знаешь, за что от него огребешь.

— Понял, — сказал второй вице-президент. — Есть один хороший прием: кавычки в трудных местах. Хочешь, трактуй как метафору, хочешь — буквально.

— Есть еще один хороший прием, чаще использовать «или».

И два варианта на выбор.

— Ну что ж, давайте попробуем, может быть, и пронесет. И, главное, короче, без лишних деталей.

Плод творчества академиков стал шедевром лаконичности.

Замысел, в общем, удался. Духовенство было недовольно, но до истерики не дошло благодаря упоминанию божественных имен.

Образованная публика слегка посмеивалась над обтекаемостью формулировок, но вполне беззлобно. А Правитель почти сразу потерял интерес к проблеме. Бре́ши в новой картине мира открылись чуть позже.

По равнине, почти лишенной примет и ориентиров, тащился маленький караван — восемь кобулаков, четыре телунды, семь улзеней и одиннадцать первопроходцев. Точнее, одиннадцать беглецов, волей-неволей ставших первопроходцами.

— Стой, жморовы отродья! — скомандовал возница головной телунды. Кобулаки послушно остановились, грузная посудина мягко легла на илистый грунт. Остальные три подошли и встали рядом.

— Мне всё больше кажется, что мы идем по кругу. Столько идем, а всё одно и тоже: что куст, что камень будто бы уже попадались на пути. Как только вышли в темные дали, началась эта унылая тягомотина, и нет ей конца. Ни холма, ни оврага — зацепиться не за что. У нас осталось два выхода — волочить якорь или положиться на кобулаков — уж они-то обратный путь по запаху своего дерьма точно найдут.

— Обратный путь?! К Мутноглазому нашему с его отрядами?

Куда угодно, хоть к ялдабродам в гости, но не назад! Уж лучше тут осесть. Еда, хоть и скудная, есть — не пропадем.

— Якорь волочить — тоже не так просто — то и дело кусты да коряги. Да и толку не так много — где-то камень, где-то галька, след прерывистый, легко пересечь и не заметить.

— Здесь нас не ждет ничего хорошего. Здесь никаких ключей и в помине нет — ни горячих, ни вонючих. Где возьмем поплавень?

Через срок телунды потеряют плавучесть, без транспорта останемся. Жилье нормальное не построишь. Меди тоже, похоже, нет, да ничего нет — камни, и те поодиночке разыскивать надо. Да и мало прошли. Вдруг Мутноглазый и сюда дотянется своими погаными руками?!

— Вряд ли дотянется, но место мне тоже не нравится. Давайте идти и идти вперед. Туда, куда чутье подсказывает. Не может же эта тягомотина быть бесконечной.

— Идти, так идти, хоть к ялдобродам, хоть прямиком в преисподнюю! А ну, налегай! — Кобулаки натянули стропы, улзени радостно засверкали и зачирикали, носясь кругами. Телунды одна за другой, чуть проехав по илу, тяжело поднялись, караван отправился наудачу.

Так они и шли не спеша по унылой пустынной равнине, благо кобулакам хватало растений, а беглецам с улзенями — моллюсков.

Говорили мало, да и не о чем было говорить, разве что иногда делились мечтами о неведомых приветливых краях, куда они когда-нибудь обязательно попадут. Были огорчения — умер старый умный улзень — и радости — родились три мальца-улзеня, — нашли кусты пупырышника — попировали и пополнили запасы. Сознание съеживалось от однообразия пути. То прилипнет и крутится в голове глупый мотивчик, то одолевают грезы о домашней пище. Сколько они так шли? Полсрока, срок, а может, все полтора. Сколько они прошли? Для этого нужно знать, как петляли, а это одному Ензидрину известно. Так и шли, пока не набрели на небольшой овраг.

Наконец-то встретилось хоть что-то, кроме редких кустов и камней! Караван пошел вдоль оврага, который становился шире и глубже, превратившись в ущелье. Беглецы прибодрились и повеселели. Вдруг улзени резко поднялись вверх и замерли издавая отрывистые щелчки. Кобулаки тоже встревожились и замедлили ход.

— Что там?.. — пробормотал возница. — Судя по улзеням, ничего хорошего.

Все собрались у головной телунды. Никто ничего не понимал.

Там, впереди, не высвистывалось ничего необычного.

— Нет там ни жмора… — сказал старший беглец. — Стойте, всем тихо! Слушайте! — он свистнул, что есть силы.

— Ну, действительно, пусто там, ничего нет.

— В том то и дело, что пусто. Дальнего эха нет. Всегда что-то отражается от кустов, от дна. А там вообще ничего нет… Пустота. Почему, по-вашему, скотина встревожилась? Она отродясь такого не встречала.

Караван осторожно двинулся вперед. Вскоре кобулаки заупрямились и встали.

— Подождите здесь, — сказал старший из первопроходцев.

Я вспомнил нечто подобное — такое же ощущение. Когда мы с друзьями в молодости шлялись по вулкану, эхо так же пропадало перед обрывом. Там был огромный обрыв — край провала. Я уверен, что здесь тоже обрыв.

Старший с двумя товарищами двинулся вперед. Следом, боязливо прижимаясь ко дну, потянулись два молодых улзеня. Конечно, это был обрыв — страшный и влекущий. Страшный — потому что не откликался эхом. Влекущий — потому что будил воображение.

Старший заплыл за край и позвал остальных. Улзени, преодолевая страх, последовали за хозяевами. Все пятеро неподвижно зависли над бездной.

— Как будто край мира, — сказал один.

— Ты веришь в эти старинные сказки? — спросил другой.

— В сказки мы не верим, но тут нечто серьезное, — сказал Старший и изо всех сил свистнул.

Эхо нарисовало почти отвесный обрыв с ребрами и зубцами. Но через три стука улзени встрепенулись, будто услышали что-то еще.

— Все-таки, там внизу что-то есть… должно быть, — заключил старший. — Так не высвистать, нужен гонг. Тяжелый он, жмор его, но делать нечего. Гонг сняли со второй телунды и потащили вшестером, держа за растяжки. Седьмой нес молот с длинной ручкой.

— Растягивай лицом вниз, чуть в сторону от стены, — скомандовал Старший.

— Лупи!

Седьмой с размаха ударил молотом в гонг, и тут же заглушил его, обхватив руками.

— Тихо… тихо… — через три стука зазвучали еле слышные раскаты.

— Есть! Стена переходит в склон, он идет отрогами, между ними долины. Конца склона, так, чтобы он переходил в плоское дно, я не слышал.

— Я тоже не слышал конца склона, но мне показалось, что он становится положе.

— А мне кажется, что склон покрыт растительностью, ведь эхо было мягким. Почувствовали?

— Поплыли назад. Тут надо крепко подумать.

Одиннадцать беглецов разбили лагерь у края пропасти. Они несколько раз заплывали с гонгом — всё дальше. Никто не слышал плоского дна, но улзени упорно реагировали на десятом стуке, когда раскаты эха от отрогов обрыва уже заканчивались, — опускали головы и резко расправляли уши. Слышали ли они дно бездны? Как жаль, что они не умеют говорить! И еще у всех появилось ощущение, что снизу едва заметно веет теплом.

— Что ж, братья, нам остается единственный путь — вниз, — держал речь Старший. — Иначе мы скоро окажемся без телунд, а значит, и без всего снаряжения, без оружия, инструментов и утвари.

Поплавень понемногу утекает, мы уже выкинули весь балласт, а смотрите, как тяжело посудины отрываются от дна. Скоро они станут не под силу кобулакам. Там внизу наверняка есть ключи с поплавенью, иначе бы оттуда не тянуло теплом. Там наверняка полно еды. Не может быть, чтобы среди обрывов и отрогов не было медной руды и прочих руд. Другого пути — назад, на пустынную равнину, — у нас нет.

— Может быть, ты и прав. Но кобулаки не пойдут вниз с отвесного обрыва. Хоть ты что с ними делай. А если мы туда спустимся и не найдем вонючих ключей? Тогда мы точно не сможем поднять телунды назад из пропасти. У нас не будет обратного пути.

— Да, это риск. Но плутая по равнине, мы тоже скоро сядем на дно. Без всяких надежд. А там, внизу, есть хотя бы надежда. Там хотя бы неизвестность, а здесь — безнадега.

— Может быть, вышлем разведчиков вниз налегке? Станет ясней насчет надежды.

— Я против. Там в отрогах жмор заплутает. Слишком легко потеряться в этой бездне.

— У нас же есть гонг. Оставшиеся будут бить в него время от времени. Гонг будет слышен от самих ялдабродовых углов.

Старший задумался. Ему было боязно отпускать товарищей в эту бездну. Десять сроков назад всё решилось бы просто — он сам нырнул бы в пропасть во разведки — самому совсем не страшно, наоборот, заманчиво. Но сейчас он будет обузой. А впрочем, чем он лучше их. Почему, доверяя себе, не доверяешь другим и трясешься за них, как за маленьких. Пусть идут…

— Хорошо. Кто готов? Все?! Ну, это слишком. Достаточно троих.

Давай ты будешь ным, ты у нас потверже рассудком. Еще ты и ты.

Теперь слушайте мои условия. Мы будем бить в гонг каждые две по́годи[11]. Через каждый передых будем бить троекратно. По прошествии смены — восемь ударов. Если где-то в ущелье перестанете слышать гонг, немедленно поднимайтесь выше окружающих холмов. Ни в коем случае не удаляйтесь друг от друга. Вы должны не только слышать друг друга, но еще и видеть. Светитесь как следует!

Времени вам — две смены. Возьмите хоть один арбалет на всякий случай.

Трое с двумя улзенями исчезли в пропасти. Зазвучал первый удар гонга — смысла в этом ударе еще не было, но договор есть договор. Скоро стихли посвисты разведчиков и щелчки улзеней.

Две смены тянулись долго и тяжело. Особенно долго и тяжело потянулись передыхи по истечении двух смен. Разведчики опаздывали. Как часто опаздывают с возвращением те, кто ушел в неизвестность, пропав из виду! Им-то хорошо — тем, кто ушел. Им так хочется посмотреть, что за тем поворотом, за тем холмом, а потом быстренько вернуться и успеть к сроку. Ну, или опоздать, но совсем немного. А товарищи почему-то нервничают, вслушиваются в пустое пространство, места себе не находят.

Старший внимательно глядел на улзеней, зная, что они первыми услышат разведчиков на подходе. И вот на пятом передыхе после двух смен улзени один за другим встрепенулись. Скоро и сами путешественники услышали нечто. Но это не были локационные сигналы. Какие-то протяжные звуки… Ритмичные и раскатистые.

— Да это же они песню поют!

Вскоре стали различаться ритм и слова. Это была простоватая, но хорошая песня. В данном контексте — очень хорошая:

— Мы плы-вем — будет всем жмора́м сарсынь, Всем жмора́м сарсынь, Всем жмора́м сарсынь!

Вот и мы — значит, всем жмора́м сарсынь, Всем жмора́м сарсынь, Всем жмора́м сарсынь!

Вся команда и все улзени рванули навстречу. Только Старший опомнился — кто-то ведь должен смотреть за кобулаками — и вернулся. Вскоре возбужденная компания прибыла в лагерь.

— Там такая страхида на нас напала! Похожа на саурену, только втрое больше!

— Вроде на вас ни одной царапины.

— Да, первым его Банг встретил, увернулся и шарахнул, около хвоста. Эта тварь изогнулась, пытаясь достать улзеня, тут я подоспел и шарахнул ее прямо в морду, а заряд-то у меня побольше, чем у Банга. Она забилась в конвульсиях, тут мы еще добавили. Похоже, готовенькая.

— У вас есть, что сообщить, кроме охотничьих рассказов?

— Да, конечно. Отвесный обрыв на глубине полтора-два свиста переходит в круто спускающиеся отроги. Между ними — ущелья. По верху отрога — кораллы, в ущельях всё покрыто лапчатым кустарником. Ниже из ущелий тянутся осыпи — чем глубже, тем положе.

На осыпи — заросли черного стланика. Идя над такой осыпью, добрались до дна пропасти. Глубина там по ощущению семь-восемь свистов, точнее не скажешь. Противоположный склон пропасти не высвистывается, может быть, его и нет вовсе. Дно холмистое, много плоских камней, длинноленточника, ураминии и рощ длинноствольной араминарии — стройматериала в избытке. Моллюсков и прочих тварей тоже в избытке. Многие крупнее, чем у нас, — например, та тварь, что на нас напала, похоже, и вправду саурена.

Еды — изобилие. Ключей с поплавенью мы не нашли, для этого нужно больше времени. Зато заглянули в одну из расщелин — оттуда тянуло теплом, и чувствовалась едкая вонь, которая часто идет вместе с поплавенью. И еще мы нашли вот что.

Командир разведки вынул из наплечной сумки длинный острый камень.

— Ого, это же наконечник копья! Древний — плохо обтесан.

— Ты уверен, что древний? Мы нашли его на поверхности ила между камней. Был бы древний — затянуло бы давно.

— Похоже, пропасть уже заселена. Скорее всего, дикарями. Это может быть либо плохо, либо вовсе хорошо. Жизнь становится всё интересней. По-моему, надо отбросить все сомнения и нырять вниз всем караваном.

— Но кобулаки не пойдут в пропасть. Тут отвесный обрыв в полтора свиста, а дальше — крутой склон. Они твари солидные и обстоятельные. Зачем им такие приключения?

— Давайте поищем, где ниже и положе. Пройдем налегке вдоль обрыва — двое направо, двое налево. Может быть, найдем не столь отвесный край — ущелье или отрог, вдоль которого не побоятся плыть кобулаки. Справа — ущелье, впадающее в пропасть. Может быть, там не так высоко.

От дна ущелья до выполаживания отвесной стены действительно оказалось не так высоко — полсвиста. Но кобулаки всё равно уперлись. Подплыли к самому краю и уперлись.

— А ну, жморовы отродья, что застыли, как ухумры даргобнутые?! Вперед, трусы! Щас я вам по хвостам шарахну! — кобулаки не пошевелились.

— Стой, — сказал Старший. — Они после такого обращения скорей тебя сами шарахнут, но с места не сдвинутся. Дай-ка я по-другому попробую.

Старший подплыл к Бумбарду, вожаку кобулаков, обнял его сверху и начал ласково гладить по затылку.

— Ты мой хороший, могучий и умный кобулак! Там внизу много вкусной ураминии, там мы остановимся насовсем и никогда не будем больше тащиться среди чахлых кустов. Смотри: Банг и Донг вьются впереди. Бумбард, ты же любишь Банга и Донга, своих лучших друзей. Они уже там побывали, смотри, как они хотят оказаться там снова! Но они не могут пойти, пока ты стоишь, они не могут бросить тебя. Пойдем, мой хороший, пойдем…

Невозможно сказать, понял ли Бумбард смысл этой речи или просто подействовала интонация, но вожак заработал мощными ластами, телунда стронулась с места, напарник Бумбарда тоже натянул стропы, телунда поднялась, миновала край обрыва и плавно пошла вниз, а за ней последовал и весь караван.

Кобулаки соглашались только на пологий спуск вдоль твердой поверхности. Сначала наискосок вдоль стены, мимо башен, громоздящихся друг над другом и исполинских контрфорсов. Потом поперек круто спускающихся отрогов, постепенно забирая вниз.

Сначала влево, потом вправо — серпантином, как прокладывают тропы существа, живущие в менее плотной среде. Кораллы на гребнях по мере спуска становились всё больше и чуть светились. Старшему удалось направить Бумбарда в арку между двух розовых грибовидных кораллов, сросшихся шляпами. Когда склон стал положе, пошли прямо вниз вдоль гребня. Кораллы сменились зарослями лапчатника, тоже аномального размера. Громадные кусты также светились, хотя не сами по себе, а из-за миллионов мелких существ, поселившихся под их сенью. Наконец все вышли на равнину. Сходу, не останавливаясь, сделали несколько петель над всхолмленным ландшафтом. Уши разбегались от разнообразия, и даже глаза — от светящейся фауны всех размеров.

— Здесь! — сказал старший. — Вот наше настоящее место.

Это был широкий холм, покрытый травянистой ураминией, в паре свистов от отрогов стены пропасти. С одной стороны у подножья холма стояла роща стройной высокой араминарии, с другой возвышалась одинокая скала. Распрягли кобулаков, заякорили телунды, поставили дежурного (в этом месте надо держать ухо востро) и уснули так, как не спали уже давным-давно.

Вряд ли существует дело, за которое разумное существо берется с большим энтузиазмом, чем обустройство на своем настоящем месте, обретенном после долгих скитаний. Поиск поплавени, в конце концов увенчавшийся успехом, заправка телунд, разведка, сбор и перевозка плоских камней, возведение стен и перекрытий из прочных стволов ароминарии, сбор кожицы пухловика для письма и черчения карт, волоконника для веревок, путобородника для грубой ткани, охота на круглобрюхов и саурен для кожи, поиски самородной меди, ловля люминеток для освещения жилищ. Работали с таким азартом, что однажды не заметили появление аборигенов, — только встревоженное стрекотание улзеней заставило оглядеться по сторонам.

Дикари с копьями из тонких ветвей араминарии с грубыми каменными наконечниками числом под сотню наблюдали за поселенцами со всех сторон, светясь темно-красным. Кто-то из товарищей схватил арбалет, кто-то — бронзовый дротик.

— Тихо-тихо, — сказал Старший, — вдарьте в гонг, кто поближе.

Мощное гудение гонга произвело чудесный эффект. Аборигены побросали копья и распластались по дну, переливаясь средней частью видимого спектра — от оранжевого до зеленого[12].

— Видимо, они слышали наш гонг, звучавший сверху, и приписали его небожителям, — прошептал Старший.

Один из дикарей медленно пополз по дну к отзвучавшему гонгу, осторожно перебирая руками. Его встретил Старший, достал из сумки несколько медных монет и осторожно передал аборигену. Тот, вспыхнув голубым, быстро-быстро пополз прочь, бормоча что-то типа «Угур ага нолми, угур ага нолми». Подполз следующий.

Сцена повторилась. После третьего паломника Старший замахал руками, прокричал страшным голосом бессмысленную, но выразительную последовательность звуков, потом закрутился волчком и несколько раз подряд ударил в гонг. Аборигены поняли его правильно и пустились прочь.

Через две смены они появились снова — без копий, с дарами.

Красивые, редкие раковины, местные деликатесы (как оказалось, действительно вкусные), круглые камни с просверленными дырками (здешние деньги?). Попытались наладить диалог. Выучили по несколько слов. Оказалось, что у аборигенов нет понятия «вода».

Остались довольны друг другом, правда, под шумок кто-то украл кованый гвоздь, наживленный в араминариевое бревно.

— Вполне симпатичные вменяемые дикари.

— Пока да, но ведь у них еще живо впечатление от нашего появления с небес, да еще с гонгом. А так гвоздь-то украли.

— Да, придется всё убирать.

— Я о том и говорю. Нам будет сильно досаждать их пристальное внимание, мелкое воровство, назойливое любопытство. С другой стороны, их можно привлекать к некоторым работам. Вот накуем гвоздей!

— А они потом эти гвозди на свои палки насадят вместо каменных наконечников! Уж лучше медные кругляки.

— Да ладно, с ними можно соседствовать. Места много, еды — хоть заройся в нее. Чего делить?

— Соседствовать можно, — вставил свое слово Старший. — Только, если смотреть далеко вперед, такое соседство неустойчиво. Кто-то кого-то должен поглотить. Либо мы исчезнем, став дикарями. Либо исчезнут дикари, став нами.

— Их намного больше — пересилят числом. Неужели мы одичаем?

— Может быть, это проще простого. Тут стараться не надо. Всё произойдет легко, незаметно и безболезненно — достаточно наслаждаться жизнью и не напрягаться. Постепенно забудем всё, что умеем, да и что с того — в этом изобилии не надо ничего уметь.

И будем счастливы этаким простейшим счастьем. Когда-нибудь наши соотечественники скинут к ялдабродам Мутноглазого, заживут нормально и доберутся сюда. Они будут дарить дикарям медные монеты, и среди счастливых обладателей медяков будут наши потомки, забывшие язык и происхождение предков.

— Как-то не очень радует такая судьба. А если наоборот? Ты в самом деле полагаешь, что дикари могут перенять наши навыки, знания и образ жизни?

— Почему нет? Только для этого нам придется хорошенько напрячься, потому что их много, а нас мало. Надо быстрее построить новые дома, завести побольше детей[13], учить их всему, что знаем сами, учить дикарей и ное — их детей. Развернуть тут все знакомые нам ремесла.

— Но нас действительно слишком мало. Меньше, чем ремесел.

— Ты умеешь плавить металл и делать из него инструменты. Но у тебя нет жерновов. А ты был каменотесом, значит, можешь сделать жернова и плавильную камеру. Ты — плотник, умеешь делать араминариевые телунды, Ты — скорняк, значит, можешь шить мешки для поплавени. Каждый из нас что-то может, а если что и пропущено — восстановим по памяти, научимся заново. Поначалу будет тяжело. Зато когда наши соотечественники придут сюда, они найдут сильную колонию, говорящую на их языке, знающую свою историю. Давайте выбирать себе судьбу.

— Выбирайте, а я поплыл искать камень для жернова.

В те давние времена наука как область европианской деятельности, направленная на выработку и систематизацию объективных знаний о действительности, еще не существовала. Существовали лишь философия и, к счастью, математика. Но объективные знания все-таки появлялись благодаря стихийным эмпирикам, каковыми были разного рода мастеровые — древний авангард прогресса.

Медный шар был давней мечтой Часовщика. Раньше он работал с каменными крутильными маятниками. Тяжелый медный лучше хранит инерцию — меньше тормозится водой. Значит, точность хода будет выше. И вот знакомый кузнец принес ему исполненный заказ: увесистый полированный покрытый лаком медный шар того же размера, что и гранитный маятник, используемый в уличных часах.

Часовщик подвесил шар к крутильной пружине, крутанул привычным движением и засек по малому хронометру время шестнадцати колебаний. Потом возвел полученное число в квадрат и сравнил с той же величиной для каменного маятника. Оказалось, медный шар имеет момент инерции[14] в три с половиной раза больше, чем каменный, то есть, имея те же форму и размер, заключает в себе в три с половиной раза больше вещества. Мастер воспринял результат с удовлетворением, но что-то смутило его. Он взял в руки оба шара — разница в весе показалась ему заметно большей, чем в три с половиной раза. Часовщик взвесил шары на рычажных весах. Медный весил почти в пять раз больше. Не в три с половиной, а в пять!

Часовщик неподвижно завис перед весами.

— Такая разница не дулькин чик, — пробормотал он, — здесь скрыто что-то важное.

Мастер отлично знал закон колебания маятника и был уверен, что не ошибся в вычислении момента инерции. Он был уверен и в том, что момент для тел одинаковой формы пропорционален плотности. Но сила тяготения вниз для тел, происходящих из недр, тоже должна быть пропорциональна плотности — то есть количеству вещества в теле! Два шара тяготеют в два раза сильней, чем один. Откуда взялась такая разница?

Ведь уже появлялось ощущение дискомфорта от того, что чувства при обращении с предметами противоречили измерениям. Раньше он отмахивался от этого противоречия, дескать, чувства подводят, но от чисел уже не отмахнешься. Надо всё еще раз перепроверить.

Часовщик несколько раз тщательно повторил все действия. Всё правильно: момент инерции медного шара в три с половиной раза больше. В три с половиной раза больше вещества… Но почему же медный, жмор его охрясь, весит в пять раз больше? Что-то не так.

Либо он не понимает чего-то важного, либо картина мира, опирающаяся, казалось бы, на очевидные заключения академиков, неверна.

Впрочем, эти заключения так расплывчаты, что из них можно высосать что угодно. Но есть же здравый смысл, наконец. К жморам академиков! Но раз что-то куда-то тяготеет, то здравый смысл говорит:

«Сила тяготения пропорциональна массе», — иначе вместо стройного мироздания получается рухлядь. Что это за мироздание, если в нем камень и медь подчиняются разным законам?! Мироздание не может опираться на беззаконие! Должен быть какой-то закон! Должен быть… надо его найти. Надо как следует во всем разобраться.

Он заказал кузнецу такой же шар из материала промежуточной плотности. Таковым оказалась железная руда. Момент инерции оказался вдвое больше, чем у камня, а вес — в два и пять восьмых раза. Расхождение подтвердилось, но есть ли в результатах какой-то закон? Часовщик взял линейку с делениями и нарисовал график с тремя точками: по горизонтали — плотность шара, вычисленная из момента инерции, по вертикали — вес. Гранит, руда, медь. Точки примерно легли на прямую линию. Похоже на некий закон, но пока не очень убедительно. Могло совпасть. А если взять еще точку? Что-нибудь тяжелей или легче.

Часовщик отправился к Кузнецу, захватив рисунок. Тот попросил подождать — он колдовал у плавильной печи, дирижировал воистину грандиозным процессом! Дюжина кобулаков в упряжи, издавая переливчатые стоны и скрипы, вращала два огромных во́рота. Мощные струи воды от согласованной работы ластов кобулаков поднимали песок и камни, трепали и гнули кусты декоративной псевдоактинии, украшавшей вход в кузницу. Завихрения искрились планктоном, тут и там вспыхивали огни перепуганных люминеток, втянутых в гигантский водоворот. Вращение воротов с помощью приводных ремней передавалось на тяжелый каменный жернов, опирающийся на массивную ступу.

Как объяснил Кузнец, плавильная камера располагалась в центральной выемке между жерновом и ступой. Трущиеся поверхности ступы и жернова были отполированы и смазаны растительным маслом, зато зазор между плавильной камерой и жерновом был заполнен песком — там и выделялось почти всё тепло от трения.

Наконец, Кузнец остановил кобулаков, взял металлический прут, вставил его в отверстие в ступе и с силой толкнул внутрь. Стержень пробил пробку в камере, и послышался звук текущего металла[15].

— И что будет отлито в результате всего этого?

— Бронзовая шкатулка.

— Всего лишь шкатулка? Могучие кобулаки, тяжелый жернов — и всего лишь шкатулка?

— Ну, она вполне увесистая. И заказчик платит за нее неплохо, значит, она ему важна. Это не рядовая штучка — показывая эту шкатулку гостям, хозяин даст понять, что он не какой-то рядовой крестьянин, а вон какой! А вообще, ты прав. Жар — дело трудоемкое. Ты еще не видел, как железо добывается! Но у меня есть мечта. Я хочу обосноваться у гейзерной струи и установить на ней колесо с лопатками — это посильней кобулаков будет. А теперь показывай, что там у тебя.

— Смотри, — сказал Часовщик, развернув свиток, — что получается. По этой оси — плотность шаров одного размера, вычисленная по моменту инерции, по этой — вес. Видишь противоречие? Тут есть система: все три шара — гранит, руда и медь — легли на одну прямую линию. Но это довольно странная прямая. Получается, что вес не пропорционален количеству вещества. Надо проверить зависимость — у тебя есть какой-либо материал тяжелее меди?

— Есть, золото. Но это редкий материал, я не наберу на шар такого же размера. Можно сделать шар в два раза меньше и пересчитать. Но меня больше интересуют легкие материалы. Самое интересное в твоем графике — вот эта точка, — Кузнец ткнул когтем в рисунок. Здесь вес исчезает, а плотность, если посадить точку на твою прямую, остается не равной нулю — в два с чем-то раза меньше, чем у камня. Но что это за материал такой? Где его взять, чтобы проверить…

— Слушай, а какая плотность у воды по сравнению с камнем?

— Гениально!

— Что гениально?

— Вода — гениально. Если окажется, что у воды такая плотность, как должно быть в этой точке, где твоя прямая пересекает уровень нулевого веса, получится всем жморам сарсынь! Получится, что если из плотности всех тел вычесть плотность воды, всё встает на свои места. Значит, на каждое тело действует сила, направленная вниз, пропорциональная массе этого тела, и сила, направленная вверх, пропорциональная массе воды, занимающей объем тела.

Твои весы дают разницу этих сил. Осталось измерить плотность воды и убедиться, что она именно такова.

— Как измерить? Воду не прицепишь на крутильный подвес.

Хотя… Есть кое-что. Круглогубка, например. Если ее сжать, вся вода из нее уйдет, останется лишь маленький комочек. Она почти целиком состоит из воды. Подвесить ее не так просто, но можно.

— Замечательно. Дерзай! А я отолью золотой шар — будет еще одна точка на графике для надежности.

Часовщик промучился с круглогубками двадцать смен. Эти нежные создания рвались, деформировались, скручивались. Помогла легкая мелкая сетка, придающая существу форму и некую жесткость, а также мягкий подвес — круглогубка крутилась медленно с небольшим размахом, но как целое. Первые же измерения показали, что плотность круглогубки, состоящей почти целиком из воды, примерно согласуется с гипотезой Кузнеца — она в два и шесть восьмых раза меньше плотности камня, а ее вес ничтожен. То есть плотность воды ложится примерно на ту же самую прямую, где она пересекает уровень нулевого веса. Часовщик проделал новые измерения с целой корзиной круглогубок — для каждой измерял диаметр, вводил поправку на отклонение от сферической формы.

Точки ложились с некоторым разбросом, но упорно тяготели к предсказанию.

Измерив плотность и вес золота, получив отличное согласие с гипотезой, торжествующий Часовщик явился к Кузнецу с новым графиком.

Кузнец внимательно посмотрев на график, пришел в крайнее возбуждение, взмыл вверх, сделал несколько рывков взад-вперед и, немного успокоившись вернулся.

— Вот! — сказал Кузнец. — Это точно сарсынь жморам! Мы ведь открытие совершили. Закон открыли! Мы с тобой теперь классики. Теперь можно, например, рассчитать заправку поплавенью и загрузку телунды заранее, без муторной подгонки балластом. Но, главное, мы лучше понимаем устройство мира — не нужно никакое происхождение тел — одних из недр, других — из неба. Глупость несусветная. Всё одинаково — плотность минус плотность воды, множим на объем, получаем силу. Куда проще и куда натуральней. Лёд тяготеет вверх, значит, у него плотность меньше, чем у воды.

— Вот это то, чего мы точно не сможем — посылать экспедицию за льдом? Срочно измерять, пока не растаял?

— Кстати, еще плотность поплавени надо проверить для расчета плавучести — и Мир распластывается перед нами.

— Да, но открытие надо застолбить. У тебя есть отработанный жернов покрупней?

— Есть, да еще какой! Будет самый крупный вклад в архив. И по величине, и по смыслу.

Часовщик с Кузнецом потратили двадцать смен, чтобы измерить плотность важных веществ и высечь на полированной стороне жернова суть открытия:

Часовщик и Кузнец заявляют На каждое покоящееся тело действуют две силы: одна, равная произведению плотности тела на его объем, направлена вниз; вторая, равная произведению плотности воды на объем тела, направлена вверх.

Плотность воды равна четырем и пяти восьмым кругляка на бинду.

По ободу жернова мелким шрифтом были выписаны измеренные значения плотности веществ в единицах плотности воды.

Чтобы доставить жернов в архив, пришлось арендовать большую телунду у камнетесов. Грузили краном с лебедкой, тащили двумя кобулаками, стараясь не проплывать над жилищами ради безопасности жителей.

Архив находился неподалеку от центра Агломага, и когда телунда с жерновом прибыла к воротам (символическим, поскольку сверху архив был открыт), туда же стянулась стайка зевак, которые читали надпись и удивленно пощелкивали. Главный архивариус прибыл собственной персоной:

— Судя по размеру документа и качеству гравировки, прибыло что-то важное. Я прав?

— Прав, — ответил Часовщик. — Это формулировка нового важного закона природы.

Архивариус внимательно прочел надпись.

— Да, чувствую, что-то важное, хоть не понимаю смысла. Я бы вас и так принял — мы выносим решение не по сути надписи, а по массивности документа и качеству надписи. Наше дело — отсеять мусор. По существу со всеми не разберешься, зато если добрый житель потратил много труда и материала на оформление и транспортировку документа, значит, оно того стоит. Итак, я регистрирую ваше заявление. Ряд 65, место 48 — проплывайте.

— Ну вот, застолбили, ну и что? Всё равно наше открытие лежит мертвым грузом.

— Почему мертвым грузом? Теперь ты маятники сможешь заранее рассчитывать по обычному весу. Расскажешь другим часовщикам, они — своим знакомым. Открытие пойдет в народ.

— Разве только часовщикам нужно знать все эти плотности и силы? Да распоследнему фермеру полезно будет заранее знать, сколько заправлять поплавени и загружать балласта в его корявую телунду, чтобы привезти сто кирпичей! Этому должны учить школяров в самых глухих деревнях. Нам надо на академиков нажать! Они испускают там всякие меморандумы, которые доходят до школ, хоть и медленно. Пусть включат в меморандум наш закон!

— Разумно, но как к ним пробиться?

— Отлей, наконец, президенту и его замам по шкатулке или что там ты отливаешь честолюбивым крестьянам. Наверняка сработает!

Кузнец с Часовщиком явились с докладом на заседание Придворной академии наук и были встречены доброжелательно. Дело было даже не в шкатулках. Их открытие делало картину мира проще и снижало ее конфликтность, из-за которой у академиков возникало немало нервотрепки при общении со скептиками. Оно избавляло от необходимости гадать, какое тело к какому царству принадлежит.

В результате академики отредактировали пятый тезис своего меморандума:

Новый закон природы вошел в жизнь, но в картине мира всё более явно проступала логическая дыра: на камень действует сила, направленная вниз. На кусок льда — равнодействующая сила, направленная вверх. А на камень, принадлежащий дну (недрам) или на кусок льда, принадлежащий твердому небу, — что, не действует?

Тогда где и как прекращается действие? Странная сила получается!

А если сила универсальна, почему она не разорвет Мир? Поэтому академикам пришлось добавить в меморандум еще один пункт, служивший логической заплатой:

Отпрыск Кузнеца Фарбан Дейр с малых лет терзался вопросом: что это за сила живет в его вторых передних руках? Сила, предназначенная для защиты от врагов. Защищаться почти не приходилось — однажды он шарахнул дворового улзеня, когда тот слишком разыгрался, а потом пришлось долго заискивать перед меньшим другом, угощать кухляками, выпрашивая прощения. В другой раз он шарахнул своего сверстника в драке, за что родитель надавал ему подзатыльников и запер на два передыха в чулане. К счастью, случаев применить по назначению свою загадочную способность больше не представилось — естественные враги прятались по дальним углам, избегая населенных мест, а сородичи бросили враждовать и воевать еще два колена назад после свержения Мутноглазого. Вообще, европиане для разумных существ — на удивление мирный вид.

По мере того, как отпрыск Кузнеца рос и развивался, его мысли обретали четкость. Понятно, что природа наделила его разящей силой для защиты от хищников и недругов. Но ему не нужна защита!

Медное копье или дротик для хищников куда страшней, а шарахать сородичей, даже самых подлых, строжайше запрещено. Неужели эта замечательная сила осталась вообще без применения? Неужели в этом мире ее не к чему с толком приложить?

Фарбан Дейр начал пробовать. Он подвергал разрядам разные неживые предметы. Но с ними ничего не происходило. Да и сам он поначалу не чувствовал никакой разницы — шарахает ли он разряд в пустую воду или в камень или в кусок древесины. Впрочем, он почувствовал разницу, когда попробовал шарахнуть по медному стержню — сила вытекла из рук быстрее и легче, чем обычно. Да, с металлическими предметами, когда берешься за них вторыми передними руками и даешь разряд, явно было что-то по-другому, и Фарбан Дейр, будучи уже юношей, начал проделывать опыты с металлом.

В мастерской родителя были запасы медной проволоки — очень полезная вещь для всяческих скруток. Всаживать разряд в тонкую проволоку было неудобно, поэтому он привязал ее концы к толстым медным кольцам, которые взял в руки и начал пробовать.

Первое интересное явление он обнаружил в кузнице, где по полу были рассыпаны железные иголочки и чешуйки, остающиеся от ковки крицы. Фарбан Дейр опустил проволочную петлю на пол и всадил разряд. Мелкие иголочки пошевелились. Наконец-то! Наконец-то его праздная сила произвела хоть какое-то, хоть малюсенькое воздействие на неживую материю.

Он намел побольше иголок, и повторил разряд. Оказалось, что многие иголки, те, что были под проволокой в местах, где она чуть отходила от пола, повернулись поперек нее. Но как это работает? Что такое эта его сила, этот заряд? Фарбан Дейр почувствовал, что перед ним приоткрылась дверь в чудесный потаенный мир, где до него никто не был. Скорей туда!

Фарбан Дейр шарахал разрядами через проволоку и так и сяк. Это требовало от организма немало сил — он то и дело от изнеможения распластывался по полу безвольной тряпкой. Зато он быстро разобрался с железными иголками — они выстраиваются в кольцо вокруг проволоки, по которой проходит разряд. Если же Фарбан Дейр близко сводил руки с медными кольцами и давал разряд, иголки реагировали совсем слабо. Почему? Наверно заряд перетекал прямо через воду? Ему больше нравится течь по проволоке, но если по воде намного короче, то он тек напрямик. Новый чудесный мир оказался слишком загадочным и непонятным. Надо было остановиться и подумать.

Что такое заряд, которым он владеет? Он вытекает из вторых передних рук. Но ток заряда совсем не похож на ток жидкости — он не способен пошевелить тончайший лоскут, подвешенный между рук.

Зато ток способен удивительным образом воздействовать на железные иголки. Нет, тут в одиночку не разобраться! Фарбан Дейр, недолго думая, обратился за помощью к своему родителю.

— То-то мне показалось, что ты дурью маешься, — ответил Кузнец, — в игрушки играешь, как маленький. А ведь интересно. Сам я никогда не пробовал шарахать всякие предметы. Ток заряда, говоришь… Давай поиграем. Ставь вторые руки вот так, пошире… Я сую между ними свою переднюю… Шарахай, только не очень сильно.

Рука Кузнеца слегка дернулась.

— Так, понятно. Ток течет через воду и через мою руку. Шибануло слабо, теперь сведи руки поближе, давай! О, теперь посильней.

Значит, ток течет через воду и ослабевает в ней. Теперь хватай свои кольца с проволокой, держи их так, шарахай! — кузнец недоуменно посмотрел на отпрыска, — я говорю, шарахай!

— Так я уже! Ты что, ничего не почувствовал?

— Абсолютно ничего. Это что же, весь ток прошел по проволоке?

— Выходит так. А если взять железо вместо меди?

Железо тоже забрало весь ток. А веревка ни на что ни повлияла.

Зато кожа круглобрюха, пропитанная жиром, ток не пропускала.

— Давай-ка я сделаю тебе длинные рукавицы из кожи, — предложил Кузнец. — Попробуешь шарахнуть через них. Ну вот, грубо, но крепко. Надевай… Лупи!

— Ох ты, жмор дрынястый! Да я по плечам себе шарахнул! Хоть бы предупредил.

— Откуда я знал?! Будем аккуратней. Проволоку пропустим через швы, кольца возьмешь изнутри… Готов? Ну попробуй.

— Всё нормально. Разряд ушел легко, плечи в порядке.

— Что у нас получается? Заряд идет по воде, но по проволоке идет легче. А соскакивает ли он с проволоки в воду, если путь по воде оказывается короче?

Фарбан Дейр с родителем продолжили эксперименты, в которых всё ярче вырисовывались черты будущей настоящей науки. Чтобы заряд не утекал с проволоки, нашли подходящий изолятор — смолу черного стланика. Достаточно было пропустить проволоку через чашу со смолой, подогретой трением, как смола обволакивала проволоку и загустевала — заряд уже не уходил в воду. Убедились, что, если сворачивать проволоку петлями, то она сильней действует на опилки. Так додумались до обмотки. Намотали побольше витков.

— Давай! — скомандовал Кузнец.

— Сопротивляется. Разряд ушел тяжелей. По плечам чуть пробежало, но не сильно. Еще отдача была, немного больно.

— Зато смотри, иголки аж подскочили. Давай-ка попробуем поставить более серьезный опыт. Посмотрим, как сильна твоя сила. Сможет ли она поднять этот стержень вместо железного мусора.

Кузнец закрепил обмотку над полом и поставил стержень на торец так, что его верхний конец оказался в центре обмотки.

— Шарахай! — скомандовал Кузнец.

Стержень остался на месте, хотя к нему притянулись железные иголки и чешуйки с пола.

— Слабоват ты, — пробурчал Кузнец. У Кузнеца должен быть сильный отпрыск, а ты что? Рассупляй недодурбанный! Тебе только курдуков мусолизить!

— Что!.. — угрожающе просвистел Фарбан Дейр. Хоть ты и родитель, да я…

— Шарахай! — закричал Кузнец.

Фарбан Дейр вложил в разряд всю ярость. Стержень подпрыгнул, втянувшись в обмотку, потом упал и весь облепился железной трухой, разбросанной по полу.

— Есть! Получилось! Ух ты, сколько мусора на себя натянул!

— Я знаю, что это такое, — сказал Кузнец, — у нас получился магнит.

Такую штуку найти непросто, они попадались на железном руднике в Магнетии. Там есть черная руда, магнетит, ее куски притягивают железо и друг друга. Рудник заброшен — Магнетия сама у жмора на дрыню, а это еще ее дальний глухой угол. Есть рудники поудобней, но без магнетита, поэтому магнитов сейчас не сыщешь.

— Получается, я сделал магнит из обычной железяки?

— Получается, так. Слабенький, но сделал. Хотя ничего не понятно. Теперь смотри, фокус покажу, если твоя железяка и вправду стала магнитом.

Кузнец разрубил железный стержень пополам и показал, как куски притягиваются друг к другу.

— Видишь, получилось два магнита. Они притягиваются, если их повернуть так, и отталкиваются, если повернуть этак. То же самое происходит с кусками руды из Магнетии. Но какая тут может быть связь? Понятно, что и там, и там — железо. Но как это получается, и что это означает?

Кузнец настолько увлекся опытами своего отпрыска, что отложил несколько заказов. Он подобрал хороший лак для изоляции проводов, который не лип, как смола черного стланика, и не трескался. Еще он сделал указательную стрелку — намагниченную тонкую железную полоску, балансирующую на острие иглы. Напилил целую коробку железных опилок. Теперь они с Фарбан Дейром прозрели, легко выявляя «линии силы» магнитов и тока, и увлеченно зарисовывали создаваемые этими линиями чудесные узоры. Однажды Фарбан Дейр, разминая свои вторые передние руки, побаливавшие от множества опытов, в задумчивости произнес:

— Ток в обмотке создает силу, действующую на железные иголки.

Магнит создает такую же силу. А если подействовать этой силой, взятой от магнита, на обмотку? Не пойдет ли по ней ток?

Эта фраза могла бы войти в учебники будущих поколений школьников, могла бы стать исторической сентенций, символизирующей техническую революцию. Но не стала, поскольку тут же была забыта — летописца рядом не оказалось. Зато послужила толчком к действию.

— Как будем проверять, пошел ли ток? — спросил Кузнец. — Он, наверное, будет слабеньким, не почувствуем.

— Надо соединить две обмотки между собой. Разнести подальше друг от друга. У одной поместить указательную стрелку. У другой — помахать магнитом. Может, стрелка почувствует ток?

— Иногда я горжусь тобой.

Стрелка прекрасно почувствовала!

— Это уже второй раз в моей жизни, когда я присутствую при таком открытии, что всем жморам сарсынь, — заявил Кузнец. — То Часовщик принес идею, теперь вот ты. Видимо, мне симпатизирует сам Ензидрин или Грукабур или кто там еще из их компании… Ты понимаешь, что мы только что сделали?

— Показали, что магнит вызывает ток в обмотке.

— Не только. На самом деле мы еще открыли средство дальней связи. Представь, что ты с одной обмоткой и магнитом сидишь в Кандаруне, а я со второй обмоткой и указательной стрелкой — здесь.

Изолированную проволоку протянуть на десять свистов — не проблема. Ты машешь магнитом, а я слежу за стрелкой. Мы придумаем код, как колебания стрелки переводить в текст. И никаких гонцов!

— А если магнит посильней, да обмотки побольше, может быть, и силу можно передавать?

— Вот именно! Только именно что нужны магниты посильней.

У тебя не хватит сил, а у меня фантазии, чтобы разозлить тебя настолько, чтобы при разряде получился сильный магнит. Надо отправляться в Магнетию на рудник. Там можно добыть много магнитов, куда сильнее и больше, чем эти.

— Ты собрался плыть в такую даль?

— Нет, я думаю, это ты собрался туда плыть. Деньги на экспедицию я дам. Тебе будут нужны рабочие, телунды, кобулаки. Раз уж такая даль, так и привезти надо столько, чтобы хватило на всё.

— На что, на всё?

— Мне кажется, ты лучше меня соображаешь.

— Хорошо, попробую сообразить… Силу передавать! Это будет правильно. Одно колесо с магнитами кто-то или что-то крутит, а рядом или в обхват стоит неподвижное кольцо с обмотками. Назовем эту пару «возбудитель». Что-то мне подсказывает, что если взять другую такую же пару — колесо с кольцом обмоток, и соединить обмотки возбудителя с обмотками второго кольца, то второе колесо тоже будет крутиться, уже само, за счет силы из обмоток. Это у нас будет двигатель.

— Вот и попробуем. Но сначала отправляйся в магнетию на рудник.

Арендуем три телунды, чтобы по возвращению были полностью загружены магнитами. Две тысячи свистов. Полторы вахты туда, полторы назад, полвахты на добычу магнитов. А я тем временем медной проволоки побольше заготовлю.

— А как мы назовем всё это? Ну ладно, магнит есть магнит. А эту силу, что исходит из рук, течет по воде и проводам и действует на железо, делая его магнитом?

— А как по-научному называется наша вторая пара рук, которой мы шарахаем?

— Как-как — электры.

— Так и назовем это электричеством!

Путешествие в Магнетию было скучным и малоинтересным.

Кое-как размеченные пути, где иногда приходилось останавливаться, чтобы найти следующий столб, пять убогих городишек по дороге, унылый ландшафт. Разруха и запустение. Когда же настоящая жизнь доберется в эти ялдабродовы края?! Одно и то же изо дня в день. Но Фарбан Дейр был весел и заражал рабочих предвкушением чудес — они идут за волшебными дарами природы, которые изменят жизнь!

Даже кобулаки, как будто прониклись этим предвкушением, и замечательно тянули.

Магнетия оказалась еще более глухой дырой — ни размеченных дорог, ни городов. Выручала только старая лоция. Лишь однажды встретили хмурых неприветливых обитателей, ничего не знающих про рудник.

— Какие магниты в руднике? — возмутились аборигены. — Это мы магниты, граждане великой Магнетии.

Рудник пришлось искать по старым лоциям. И еще помогла указательная стрелка. По мере приближения к руднику она оживала и все уверенней показывала путь.

Рудник был давно заброшен, карьер превратился в заросшую котловину. Но здесь опять помогла стрелка. Если она при передвижении быстро меняла направление, значит, рядом был магнетит — рабочие доставали инструменты, корчевали растительность, снимали ил и долбили породу. Магнетита оказалось много — было из чего отбирать самые сильные куски, которых хватило, чтобы полностью загрузить все телунды.

Вернулись на целую вахту раньше, чем собирались. Обоз встал во дворе кузницы. Вскоре появился заспанный Кузнец, разбуженный голосами рабочих.

— Что, так рано? Пустыми вернулись? Рудник не нашли?

— Почему пустыми? — отозвался Фарбан Дейр. — Откинь полог.

— Ого, красавцы! Ух, сколько их! Ядреные, ох как цепляются друг за друга! Ну, поиграемся на славу! Разгружайте сюда!

Фарбан Дейр отсыпался две смены. На третью Кузнец застал его за попыткой просверлить магнит. Рядом валялись свежие обломки магнетита.

— Сверлишь?

— Да, но как-то не сверлится. Вот два куска расколол.

— Так ты сверло для мягкого железа взял. Ну не так хрупкие породы сверлят!

— А как?

— А зачем?

— Чтобы насадить на стержень и крутить. Электричество в обмотках наводить будем. Силу передавать.

— Ну ты подумай: ты будешь крутить, а вода — сопротивляться. И просверлишь не точно по центру — бить будет. Давай я латунный цилиндр сделаю. Упакуем в него магниты полюсами в одном направлении, отцентрируем, прижмем крышкой. Замечательно крутиться будет.

— Давай. А еще обмотки возбудителя надо сделать и по кругу расположить на ободе. И еще такой же цилиндр с магнитами и такой же обод с обмотками — это будет двигатель. Соединим обмотки возбудителя и двигателя одна с одной. Первое магнитное колесо будем крутить, а второе, если я прав, закрутится само.

Пришел день, и во двор кузницы стянулся народ — друзья Кузнеца с чадами, мэр Агломага с заместителями, школьные учителя с лучшими учениками, мастера-ремесленники с подмастерьями.

Площади двора не хватило, поэтому гости расположились сферической толпой. Во дворе на двух станинах в десяти размахах друг от друга стояли два одинаковых устройства, соединенных проводами, собранными в жгут. Иллюминация была необычной — кроме сеток с люминетками на шестах были привязаны прозрачные сосуды со светящимся веществом — дар знакомого алхимика.

— Кто хочет совершить чудо? — обратился к собравшимся Кузнец.

Народ замялся в нерешительности. Чада ретировались за спины родителей, заместители — за мэра, ученики — за учителей, подмастерья — за мастеров.

Схема четырехфазного генератора и электродвигателя, сделанного героями. О том, что достаточно трех фаз и всего трех проводов, соединяющих генератор с двигателем, они еще не догадались. Зато догадались вставить в обмотки железные сердечники.

В центральных вращающихся барабанах упакованы природные магниты полюсами в одном направлении — Давайте предоставим эту честь самому уважаемому гостю, — Кузнец указал на мэра. Тот вынужден был согласиться, хотя в его голосе чувствовалась напряженность.

— Возьмись двумя руками за перекладину, а еще одной рукой крути вот эту ручку. И смотри, что происходит вон там — у той станины. А вы проверьте: не спрятался ли кто-нибудь там, чтобы жульничать. Итак, начинаем. Крути ручку в любую сторону!

Мэр с опаской медленно потянул ручку, ничего не произошло.

— Быстрей, крути быстрей, — закричал Фарбан Дейр. — Смотрите туда!

И произошло чудо. У другой станины за десять размахов от мэра колесо со спицами, к ободу которого были прикреплены светящиеся колбочки, начало вращаться.

— Быстрей, быстрей, — мэр прибавил сил, оба колеса начали вращаться быстрей.

— Знаете, что за сила вращает то колесо? Та самая, что живет в наших вторых руках, электрах. Мы назвали ее электричество! — возвестил Кузнец. — Сейчас наш уважаемый мэр производит электричество обычной силой своей руки, вращая колесо электрической машины. Вторая машина принимает это электричество по проводам и крутит обод. Ну, кто еще хочет попробовать совершить чудо?

Сферическая толпа сжалась. Чада, заместители, ученики и подмастерья рванулись вперед из-за спин:

— Я, дайте мне, я тоже хочу!

— В очередь!.. Теперь попробуем так: на ось второй машины надета катушка, Сейчас я прикреплю к ней веревку так, чтобы она наматывалась на катушку. Ты иди сюда, держи за конец веревки. А ты там крути ручку, да посильней.

— Ой, веревка наматывается!

— Тяни ее на себя, чтобы ощутить силу электричества. Попробуй удержать.

— Не могу удержать!

— Правильно, что не можешь. Давайте, меняйтесь быстрей, кто следующий на чудо?

Когда все желающие попробовали, Кузнец обратился к мэру.

— То, что вы видели, это просто игрушка для показа. Мы с Фарбан Дейром можем построить настоящую большую машину, которая может произвести много электричества и раздать его многим.

Оно может не только красиво крутить обруч и тянуть веревку. Оно может крутить станки, передавать сообщения, оно может греть и накаливать. Но надо чтобы нечто крутило машину, вкладывало свою силу в электричество. Это нечто — гейзерные струи. Уважаемый мэр, вы понимаете, куда я клоню?

— Понимаю, очень хорошо понимаю и поддерживаю. Но Дрожащую струю вы не получите. Половина Агломага там душу отводит, кувыркаясь и веселясь. Можете взять Тяжелую струю — только редкие сорвиголовы отваживаются соваться в нее. Она подальше будет, но зато посильнее.

Эта электрическая демонстрация произвела эффект прорвавшейся плотины. Мастера с подмастерьями попытались повторить «чудо», и у некоторых получилось. В Магнетию отправились еще четыре обоза. Фарбан Дейр с Кузнецом сделали первую электростанцию на Тяжелой струе. Вместо настоящей турбины они для начала использовали нечто вроде мельничного колеса. Оно забирало одну десятую мощности струи, но и этого было много. Потянулись первые линии передач, поначалу в мастерские и кузницы, где первые кустарные электрические машины крутили станки.

Время есть время, и однажды Фарбан Дейр лишился своего покровителя, мастера и менеджера, каковым был его родитель. Но он уже и сам достаточно заматерел, чтобы двигать дело самостоятельно. Он привлек к сотрудничеству алхимиков, искавших холодный способ превращения камня в железо. Работая вместе, они обнаружили электролиз и электролюминесценцию — цивилизация простилась с вечным полумраком и обзавелась алюминием.

Дальше — больше: плавильные электропечи, водородная энергетика, будто бы самой природой предназначенная для Европы, электроходные суда — всё это появилось в течение двух колен. Еще колено ушло на полупроводники и светодиоды.

Однако представления о Мире так и остались на уровне пресловутого меморандума придворных академиков.

Жил-был мастер-гидравлик, изготовлявший и ремонтировавший рулевые передачи электровинтовых судов, в просторечье — винтоходов. Это был мастер экстракласса — его системы стояли на торговых и пассажирских судах, на тихоходных буксирах, грузных танкерах и сигаровидных скоростных катерах.

К нему за опытом тянулись ремонтники и конструкторы из ближних и дальних областей. Иногда являлись целые делегации учеников.

Мастер признавал только гидравлику: цилиндры, поршни, трубки.

— Что за архаика все эти идиотские тросы и тяги! Вода, в которой мы живем, передает усилия по всем направлениям: давим передающим поршнем, создаем положительное давление в магистрали, которое толкает приемный поршень, где бы он ни находился, как бы ни извивалась трубка магистрали. Тянем за поршень — создаем отрицательное давление, которое тянет приемный поршень. Большой приемный поршень тянет сильно с маленьким ходом. Маленький — тянет слабо с большим ходом. Что еще вам надо для счастья?

Неужели эти ужасные тяги, рычаги, тросы, блоки, которые постоянно ломаются и соскакивают, могут с этим как-то сравниться?!

— А что такое отрицательное давление? — спрашивали Мастера невежественные ученики-новички.

— Вы знаете, что вода состоит из корпускул?

— Да, в школе проходили что-то такое.

— Теперь сцепитесь руками и представьте, что вы корпускулы воды. Ты, крайний, держись за ту стойку, а я потяну за руку другого крайнего. Чувствуете, каждого из вас соседи растягивают? Это и есть отрицательное давление. Его создаю я вместо поршня. Вы держитесь друг за друга руками, а корпускулы воды, как и корпускулы металла — силами электричества. Всё понятно?

— Не, всё равно непонятно, — промямлил ученик из середины цепочки. Почему отрицательное?

— Да потому, что я вас растягиваю, а не сжимаю, а ну, держитесь! — Мастер изо всех сил, цепляясь задними руками за колонну, потянул крайнего ученика, видимо, полагая, что если их потянуть посильнее, все поймут. Ничего они не поняли — просто цепочка порвалась, и ученики, удивленно сталкиваясь друг с другом и по-прежнему ничего не понимая, закружились по мастерской.

— Та-а-ак… — произнес Мастер и обхватил четырьмя руками голову от крайнего умственного напряжения.

— Так, все по домам. На сегодня хватит. Мне надо побыть одному.

Он повесил на ворота ангара табличку «Занят», перестал принимать клиентов и стал мастерить что-то непонятное. «Не иначе — катапульта!» — судачили любопытные горожане. Однажды, проигнорировав табличку, к Мастеру в ангар явился заказчик по поводу заклинившего поршня на старом плоскокорпусном сыпогрузе «Стремительный».

— Извини, — сказал Мастер, — не до тебя! Тут сейчас очень важное дело…

Он отвернулся к своему сооружению — станина, рама, шкивы, колесо с ручками, — но тотчас повернулся назад и закричал вслед заказчику:

— Стой! Я сообразил, ты-то мне и нужен, рабочие уже уплыли, а одному не справиться.

— Что за дело?

— Я хочу порвать воду.

— Чего?! Какую еще воду? Как это порвать?

— Вот у тебя заклинило приемный поршень. А если ты сильно потянешь назад передающий поршень, что будет?

— Он не пойдет.

— А если будешь тянуть мощной лебедкой?

— Порвется либо трос, либо шток поршня.

— А почему не порвется столб воды в трубке?

— …? А как это?

— А как шток рвется? В школе учил? Частицы металла цепляются друг за друга силами электричества. Если же тянуть очень сильно, то сил сцепления не хватит. А частицы воды чем цепляются друг за друга и за поршень? Откуда следует, что они цепляются намного сильней? Наоборот, они могут скользить одна вокруг другой, а в металле частицы сидят прочно на своих местах.

— Подожди, когда рвешь металл, в разрыв затекает вода. А что затечет в место разрыва воды?

— А почему туда что-то должно затечь? Ничего там не будет. Пустота!

— Но ведь тебя же в школе учили, что природа не терпит пустоты…

— Да? И до какой степени не терпит?! Мало ли что философы для красного словца насочиняют. Мы люди практичные, должны проверять. Заставим — потерпит! Вот смотри: поршень, хоть тоненький, но из самой прочной стали. Тут он расширяется, чтобы не рвался в месте сцепления с тросом. Тут он входит в цилиндр, высверленный в бронзовом брусе. Там внутри воды на два когтя, с обратной стороны запрессован. Свинцовый сальник тут, гайкой затянул — не протечет. Брус прикреплен к станине, та — к раме с лебедкой. Всё готово, двумя руками хватаешься за раму, двумя — за перекладину, четырьмя — за рукоятки колеса лебедки, вот так. Давай крутить оба колеса — аккуратно, не то порвем… Давай посильней… Никак пошел?!

— Точно пошел! Может протечка?

— Назад тянет! Давай ослабим… О, втянулся назад! Давай еще!

Пошел снова! То-то жморов дрынь! Пошел! Давай назад… Снова пошел, дрынь жморов, знай наших! Еще раз!

— Почему вода, как пружина, тянет назад?

— Э-э-э, не как пружина… Смотри, мы прилагали большую силу — ни с места. Потом чуть-чуть посильней налегли — пошел дальше и дальше и назад тянул с той же силой. Пружина не так. Вот что я подумал: давай я починю твою калошу за две смены, а ты раздобудь за это время полированный брусок свинцового стекла. Надо посмотреть, что там внутри происходит.

Через три смены был готов прозрачный цилиндр: стеклянный брусок с высверленным отверстием, вода в котором была подкрашена. На сей раз рукоятки лебедки крутили двое рабочих, а Мастер с заказчиком командовали и наблюдали.

— Так, еще чуть-чуть налегли… О, смотри, смотри, что с ней?!

— Сарсынь охрясная! Такого сроду никто не видал, смотри, — вода пузырилась, оставаясь на дне цилиндра, — смотри: сверху — пустота… Природа не терпит?! Философы дрыновы! Ну-ка, назад отпустите… О, поршень вернулся, нет пустоты. Ну-ка, налегли еще…

Рабочие с энтузиазмом налегли. Поршень прошел до верха цилиндра, выскочил из сальника, раздался оглушительный хлопок.

Экспериментаторы обмякли, их глаза остекленели, но вскоре к обоим вернулось сознание.

— Что это было?

— Я тебя не слышу — в ушах звенит…

— ЧТО ЭТО БЫЛО?!

— Это природа не потерпела пустоты…

— Смотри, стекло всё в трещинах!

— Ну и силища! Это не сцепление частиц… Это что-то похлеще…

— Что же это все-таки было?

— Давай подумаем.

— Это ты без меня давай думай. Мне легче свой «Стремительный» вручную песком загрузить, чем думать над этим.

— Выспаться надо. Завтра позову друга, он в гидравлике не хуже меня разбирается, да еще «Научный ежегодник» выписывает и читает время от времени. И голова у него свежая. Ты тоже приплывай, чувствую, пригодишься. Скоро у тебя и передающий поршень заклинит, я тебе его потом бесплатно починю.

Через смену Мастер, Свежая Голова и Капитан — владелец «Стремительного» — собрались в том же ангаре.

— У тебя пружинные весы помощнее есть? — спросил Свежая Голова. — Давай измерим силу, с которой вытягивается поршень.

Весы нашлись на «Стремительном», как раз для троса лебедки.

Сила, с которой вытягивался поршень, оказалась чуть больше трех четвертей глыбы…

— Так, у тебя поршень полкогтя диаметром, значит, примерно шесть с половиной глыб на квадратный коготь![16] Ого-го! Как твой поршень выдержал?

— Ну! Спецзаказ! Думаешь, я первым пытался это сделать? У других не выдержал.

— Так… Это мне что-то напоминает… В предпоследнем ежегоднике… У них там единицы научные, токсмы, сейчас пересчитаю…

Ну, точно! Один чудак писал, что у нас в воде огромное давление, что если распространить силу тяготения на саму воду, то на каждый квадратный коготь давит столб воды весом шесть глыб. Потом в «Письмах» на него набросились сразу трое. Один написал, что при таком давлении мы бы не смогли жить, второй написал, что вода является первичной материей и на нее не может распространяться сила вторичного характера, а третий написал, что тогда надо учитывать и вес льда, который бесконечен. Но шесть и шесть с половиной?! Это наводит…

Все задумались. Вдруг Мастер взметнулся, описал два круга и вскричал:

— Капитан, твое корыто вверх плыть может?!

— А чего ж не может? Закачиваешь на ноль-плав — и вперед, хоть в небеса, хоть в преисподнюю.

— Тарелочный локатор есть?

— Ну!

— На сколько добивает?

— Свистов на пятьдесят.

— Так, полпути до льда. Поплыли сейчас же. Грузим всё это барахло!

— Э-э-э, я на это не подряжался! Тем более за починку исправного цилиндра.

— Ты же войдешь в историю!

— И чего я в ней потерял?

— Ну не ты, твой «Стремительный» войдет в историю. Будут водить экскурсии: «Корабль, на котором было совершено великое открытие».

— Так, ну ладно, давайте через пару смен, надо же еще высотное пойло раздобыть и еду.

— Какие две смены!? Тут такое! Срочно… Подгоняй свою посудину под кран-балку!

На высоте пятьдесят свистов эксперимент был повторен. Поршень пошел намного легче: давление оказалось три с половиной глыбы.

— Что и требовалось доказать, — сказал Свежая Голова. — Тот чудак был прав: вода дает шесть глыб и еще половину — лёд, никакая не бесконечность.

— Осталось подняться до льда и убедиться, что там будет полглыбы.

— Ну, это не обязательно, — сказал Свежая Голова. — И так ясно, можно возвращаться, а то голова уже распухла и гудит…

— Ну нет! — сказал Капитан. — Будут потом говорить, что «Стремительный» до льда не дотянул. В историю, так в историю! Поплыли! Хлебните вот этого.

Давление подо льдом действительно оказалось всего половина глыбы на квадратный коготь[17].

— Чуть больше десяти свистов — вся толщина льда, — сказал Свежая Голова.

— А что за ним? — спросил Капитан.

— Наверное, то же, что было в стеклянном цилиндре: пустота, — сказал Мастер. — А нельзя ли прозвонить лёд твоей тарелкой?

— Нет, разве что если вморозить ее в лёд, да и то вряд ли. Здесь надо чем-то тяжелым вдарить по льду.

— Это давайте рудокопам оставим, у них есть, чем вдарить, — сказал Свежая Голова. — И поплыли вниз, ради бога, не могу уже, сейчас голова взорвется!

Со всей скоростью, на которую был способен «Стремительный», они начали спуск. Винтоход с командой, мучившейся головной болью, шел по спирали — действительно, в историю. Они не только открыли давление воды, но и изменили космологию жителей Европы: лёд не бесконечен! Они также открыли новую фундаментальную сущность, существование которой до этого отрицалось, — пустоту. Кстати, ей еще предстояло сыграть свою огромную роль в технологии.

Как всегда, прозрение приносит новые загадки: а что за льдом?

А может быть, и недра не бесконечны? Если сверху есть край у льда, то почем не быть снизу края у недр? Тогда что с той стороны недр?

И как вообще выглядит Мир? Как бесконечное полупространство недр со слоем воды, покрытой коркой льда? А дальше бесконечное полупространство пустоты? Подобных гаданий, выливавшихся в жесточайшие споры, хватило еще на несколько поколений. Так, казалось бы, пустяковый эксперимент меняет картину мироздания.

Ну а «Стремительный» в конце концов стал одним из центральных экспонатов в музее истории науки. В его грузовом отсеке была установлена копия (оригинал не сохранился) той самой установки, и любой желающий мог приложиться к колесу лебедки…

Штурман «Пытливого» первым понял, что экспедиция окончательно заблудилась.

— О, елизи ензидо… — только и прошептал он, закончив очередной круговой обзор ландшафта.

Ничего похожего на лоцию! Хватит врать себе: мы в темной зоне, и пялиться в лоцию больше нет смысла. Похоже, тот треугольный утес был совсем не тем треугольным утесом. За ним в восьми свистах должна следовать круглая гора, а оказалась — роща араминарии, которой в лоции нет и в помине.

Да, граница темной зоны по мере освоения дальних областей становилась всё более расплывчатой и длинной. В Мире не было магнитного поля, достаточно сильного, чтобы не то, что повернуть, а хотя бы пошевелить намагниченную иголку. Над Миром не было ни одного светила, указывающего путь. Единственное, что давало хоть какую-то надежду сориентироваться, — способность членов команды держать в голове направление даже после многих поворотов вслепую. Но «Пытливый» успел изрядно покружить в поиске хоть каких-то примет, позволявших нащупать обратный путь, при этом чувство направления могло сбиться.

Штурману казалось, что он чувствует направление, откуда экспедиция пришла в эту западню, но уверенности не было. Он вспомнил без вести пропавшего «Победителя», который, скорее всего, так же заблудился в полутора тысячах свистов от дома. Интересно, а вдруг кто-то из его команды еще жив где-то в глубине темной зоны? Вдруг они не погибли, а смогли там обустроиться? Еда есть почти везде…

Жили же когда-то без электричества. Впрочем, два с лишним колена прошло с тех пор… Вряд ли кто-то остался жив. Умереть, проведя полжизни вдали от дома во тьме? Не надо! Не надо повторять их судьбу, какой бы она ни оказалась. Надо срочно действовать!

Капитан выслушал Штурмана без удивления — если он и не был уверен, что заблудились, то давно подозревал.

— Топлива осталось половина. Надо идти прямо домой, резерв на дополнительные блуждания совсем невелик.

— Откуда мы, по-твоему, пришли? — спросил Штурман.

— Оттуда, — уверенно показал Капитан.

— А по-моему, оттуда, — штурман вытянул руку в перпендикулярном направлении.

— Давай опросим весь экипаж. Только по очереди. Важно, чтобы никто не видел, что показывают другие.

Штурман отмечал показания, их разброс составил все четыре квадранта. Однако показания 21 из 32 членов экипажа уложились в один квадрант. Если бы все забыли направление и показывали наугад, в среднем было бы по восемь на квадрант — результат сулил реальную надежду.

— Пойдем туда, — заявил Штурман, выведя среднее направление. — Если больше не будем петлять, то наверняка наткнемся на ориентиры, которые есть в лоциях хорошо исследованных областей.

Капитан собрал команду:

— Как вы наверно поняли из опроса про направление, мы заблудились. В этом виноват я, но отчасти виноваты плохие лоции, составленные предыдущими экспедициями. Получилось так, что вместо того, чтобы аккуратно выдвинуться на неисследованные территории и нанести новые ориентиры, опираясь на старые, мы оказались глубоко в темной зоне. Не хотелось бы повторить судьбу «Победителя», поэтому надо действовать обдуманно.

Сейчас у нас одна надежда — наше чувство направления. Опрос дал вполне надежный результат — мы, хоть и очень приблизительно, знаем, куда надо плыть. Цивилизация большая — не промахнемся, но надо хорошенько закрепить это направление у нас в головах. Сейчас наш корабль развернут прямо по курсу. Прошу всех членов команды докладывать об отклонениях от этого курса, которые вы почувствуете. Ваши сообщения будут суммироваться и усредняться. Это избавит нас от опасности пойти по кругу.

— Я, кажется, знаю способ понадежней, — взял слово молодой помощник капитана. — С какого расстояния наш тарелочный локатор видит плоский металлический лист размером сто на сто когтей?

— Пять свистов точно, а возможно, и все десять, — ответил Штурман.

— Я предлагаю вырезать листы из переборок между каютами.

Получится штук тридцать. Еще у нас есть перила. Из них можно сделать тридцать стоек, обойдемся без перил — будем передвигаться по кораблю свободным плаванием. Ставим один лист на стойке здесь. Направляем его плашмя по курсу, чтобы хорошо отражал.

Это будет наш первый акустический маяк. Через четыре свиста ставим еще один — дальше идем в створе этих двух. Через восемь свистов ставим третий — когда первый уже не виден, идем в створе двух последних. И так далее.

— Не годится, — возразил Штурман, — если лист повернут чуть неправильно — он отразит сигнал вбок.

Помощник капитана задумался.

— Понял, надо по-другому, — продолжил он. — Уголковый отражатель! Надо взять три листа и сварить их под прямыми углами.

Получится уголок — он отражает свет точно туда, откуда он пришел.

В нашем случае это будет не свет, а звук, высокочастотный звук, — скажем, двадцать тысяч обратных стуков — самое то. Уголки надо делать размером сто когтей, не меньше. Но переборок должно хватить.

Через десять смен отражатели были готовы. На резку переборок и сварку уголков затратили одну десятую запасов топлива — на блуждания команда могла бы затратить куда больше. Первый уголок водрузили неподалеку за кормой «Пытливого» и медленно тронулись в путь. Медленно, чтобы экономить топливо, — времени у экспедиции было сколько угодно.

Уголок работал великолепно. Дежурный слухач при каждом писке широкоугольного локатора «видел» невыразительный «серый» пейзаж и яркую четкую точку на нем. В какой-то момент дежурный потерял отражатель — он скрылся за холмом и «расплылся» по контуру холма, но проблема решилась просто — корабль набрал немного высоты и точка снова «засияла». Когда прошли пять свистов, поставили второй уголок, когда прошли следующие пять — первый был еще виден, но сильно потускнел. «Пытливый» немного поманеврировал, чтобы встать точно в створ двум отражателям, там и поставили третий.

Так, шаг за шагом, двинулись с верой, что в сторону Цивилизации, — это был скучный, зато надежный метод передвижения. Эмоций, испытанных в тот момент, когда осознали, что заблудились, хватило надолго, так что спасительная скука никого не тяготила.

Продвижение по принципу «тише едешь — дальше будешь» с поочередными дежурствами и хлопотами по установке маяков еще не успело надоесть, когда справа по борту вырисовался характерный треугольный утес, а прямо по ходу — коническая сопка: блестящее совпадение с лоцией. Получилось, что они, заплутав, ушли всего на полтораста свистов от исследованных областей. Сущий пустяк, если знаешь, куда плыть.

Хорошо всё, что хорошо кончается, но для помощника капитана эта история была только началом, определившим род занятий на всю оставшуюся жизнь. Его звали Амгел Глан.

Как вообще происходила навигация в описываемые времена?

На большей части исследованной территории штурманы ориентировались по лоциям, опираясь на детали рельефа. По сути, это были карты с подробными описаниями ориентиров. Но подобная навигация требовала высочайшего профессионализма от штурмана и хорошего гидролокационного оборудования. И то, и другое стоило дорого. Перевозить таким образом песок, гравий или корм для фермерских животных было безумием. Поэтому в густонаселенных районах или на торговых путях объединенное правительство развернуло сеть локационных станций, учредив Управление навигации.

Станции сами определяли координаты судов и передавали их на борт по высокочастотному акустическому каналу в зашифрованном виде. На каждом корабле стоял приемник с дешифратором — плата за услуги Управлению навигации заключалась в стоимости дешифраторов, которые надо было периодически обновлять по мере того, как менялся шифр. Эти самые дешифраторы представляли собой всего-навсего диски с дырками — шарманки своего рода, их нетрудно было скопировать, но в ход шли пломбы, печати и уполномоченные офицеры, дополнительно увеличивающие стоимость услуг Управления.

Амгел Глан сразу по возвращении из темной зоны понял, что уголковые отражатели произведут революцию в навигации. Единственное, чего он не понял, почему раньше до такого никто не додумался. Этот вопрос, кстати, возникает очень часто, когда некто натыкается на нечто простое и важное. Это вроде маркера качества: раз такой вопрос возник, значит, действительно найдено что-то стоящее.

Бывший помощник капитана запатентовал метод, построил мастерскую, где отражатели стали производиться в промышленных масштабах. Но не из металла, подобно импровизированным уголкам экспедиции «Пытливого». Сталь, тонкая по сравнению с длиной волны, неважно отражает звук. Теперь это были тяжелые толстые керамические уголки: загружаешь глину в форму, пропускаешь большой ток, глина спекается — уголок готов. Первыми потребителями стали картографические экспедиции, потом отражателями начали было прокладывать новые торговые трассы. Но не тут-то было.

Управление навигации пролоббировало закон о запрете уголковых отражателей. Этому способствовал совершенно идиотский случай: команда танкера приняла обелиск героям — покорителям небес — за уголковый отражатель и врезалась в его верхушку. Обстоятельств было сразу два: (1) чудовищно неквалифицированный, сформированный наспех экипаж; (2) капитан со штурманом пребывали под воздействием настойки пупырышника. Но случай есть случай: торговая и пассажирская навигация по уголковым отражателям была запрещена как якобы опасная.

Но Амгел Глана это мало волновало. У него была куда более далекая цель, более яркая мечта: сверхдальняя экспедиция. Сверхдальний рейд по прямой туда и обратно за двенадцать тысяч свистов.

Как луч из центра Цивилизации — далеко-далеко за ее пределы.

— Ишь, куда замахнулся! А почему десять тысяч, почему тогда уж не все двадцать? — спрашивали Амгел Глана досужие знакомые.

— Потому, что сейчас нет ни готовых, ни строящихся кораблей, готовых нести на двадцать тысяч свистов достаточно отражателей и топлива. Если специально для этой экспедиции проектировать и строить новый корабль, я успею состариться.

И всё же дело казалось почти безнадежным. Проблема не в том, чтобы пройти десять тысяч свистов туда и столько же обратно.

Проблема в том, чтобы не заблудиться и пройти это расстояние по прямой. Чтобы двигаться далеко и прямо, требовалось филигранно устанавливать створ на каждом шаге. Из множества вариантов выбрали активные акустические маяки на аккумуляторах. Однако на обратном пути они не будут работать — аккумуляторы сядут. Решили отмечать путь уголковыми отражателями — они тяжелые, но грузоподъемность кораблей при неисчерпаемых запасах метана и водорода — не проблема, кроме того, почти везде есть спекающаяся глина, из которой можно делать уголки в пути.

Существуют миры, где подвижники, одаренные не только упорством, но и недюжинным интеллектом, обязательно добиваются своего. Прошло время, и даже не корабль, а два корабля — «Кальмар» и «Медуза», — полностью снаряженные, стояли на Белой Площади в окружении толп провожающих. Зазвучала канонада вакуумных хлопушек, вспыхнули десятки прожекторов, корабли в их свете поднялись и двинулись в перпендикулярных направлениях.

Амгел Глан был капитаном «Медузы», его сподвижник Гуан Лькан — «Кальмара». В обеих командах преобладали участники картографических экспедиций, привычные к долгим плаваниям.

Но сколько ни путешествуй, а отправляться в дальний путь всегда радостно, к тому же если раньше они выходили в темную зону ползком на ощупь, то теперь шли прямо и уверенно как хозяева этого бесконечного мира.

«Медуза» нашла племя пугливых дикарей, прятавшихся за скалами или с непостижимой ловкостью зарывавшихся в ил, когда они попадали в луч прожектора; великолепные леса неизвестных гигантских растений, колышущихся в потоках, восходящих от еще теплых лавовых полей; светящуюся вулканическую кальдеру. Это было зрелище, причем не для слуха, а именно для зрения. На подходе дежурный высвистал всех наверх: впереди стояло ровное зеленоватое зарево — светилась вся вода — от дна до небес! Когда вошли в зарево, свечение разбилось на огоньки и искорки — мириады существ: микроскопический планктон, ленточки, голубые медузы, переливающиеся саурены, поедающие зазевавшиеся огоньки. «Медуза» замедлила ход и долго кралась через всё это кишение жизни, питаемой изобильными минералами, сочащимися с теплого плодородного дна кальдеры.

«Кальмар» после долгого пути по малопривлекательной полупустыне обнаружил огромный каньон. Его глубина была около семи свистов, ширина — больше сотни. Пришлось использовать большую узколучевую антенну, чтобы «добить» до противоположной стены.

Сразу встала проблема: как проложить створ по такому рельефу?

Пришлось использовать самые мощные маяки и поднимать их с поплавками на струнах. На их установку потребовались несколько смен. Чтобы не терять времени, штурман прощупывал локатором дальние и ближние участки каньона, пытаясь набросать их карту. Вдруг он услышал слабый внешний звук, принятый и усиленный антенной. Через некоторое время звук повторился. Штурман поточней навел антенну. Скоро звук вновь повторился — что-то вроде ударов в большой металлический лист. Сигнал казался нереальным и в то же время выразительным. В нем чудилась то ли мольба о помощи, то ли призыв. Он исходил со дна каньона, где-то в ста свистах слева по ходу, если судить по направлению. Далековато. Штурман решил засечь время между ударами. Оно оказалось постоянным — две по́годи. Ровно две по́годи! Один раз прозвучал тройной удар.

— Капитан, там в каньоне кто-то есть. Кто-то бьет в гонг в ста свистах.

— Кто там может быть? Мы в трех тысячах свистов от границы Цивилизации.

— Но у меня не бывает галлюцинаций! Может быть, это «Победитель»?

— «Победитель» пропал совсем в другой стороне. Да и сколько времени уже прошло?! Почти три колена! Столько не живут. Может быть, это кто-то недавно потерялся?

— Тайком от всех вышел в темную зону? Это должен быть солидный корабль, чтобы оказаться за три тысячи свистов. И никто его не хватился? Сомневаюсь.

— Осталась одна возможность — дикари.

— Гонг подразумевает хоть какую-то металлургию. Какие, к жморам, дикари?!

— Так что мы спорим? Сто свистов — шесть передыхов в один конец. Створ стоит, маяки работают, пойдем, посмотрим.

Гуан Лькан надел наушники и дождался очередного удара. Затем включил микрофон:

— Внимание, всей команде! Состоится незапланированный рейс на сто свистов влево по каньону. Оттуда слышны звуки неизвестного происхождения, похожие на бой гонга.

На подходе к источнику гулких ударов прорезались другие звуки — стуки, скрипы, звон, щелчки, шуршание.

— Чем-то напоминает звуки города. Хотя какой здесь город?

— Идем на гонг. Три восьмых квадранта влево, рули высоты на четверть квадранта вниз.

Огромный «Кальмар» завис в ста размахах над гонгом. Большая часть экипажа, включая Гуан Лькана, выплыла наружу и построилась в шеренгу под днищем корабля. Внизу был самый настоящий город — шумящий и отзывающийся эхом большой город с большими строениями, движущимися огоньками, с городскими запахами, хотя и отличающимися от запахов знакомых городов. Откуда он здесь, в чудовищной дали от Цивилизации, в глубине темной зоны, да еще в пропасти? Другая цивилизация? Найдем ли мы общий язык? Зачем они бьют в гонг? Как они отнесутся к пришельцам?

И вот огоньки приближаются. Первыми показались чирикающие улзени, затем две упряжки кобулаков, тянущих небольшие посудины («Никак, старинные телунды?» — «Не такие уж старинные, на фермах до сих пор такие плавают…»), из одной телунды кто-то закричал на понятном родном языке, правда, с сильным акцентом:

— Добро пожаловать! Кто вы и откуда будете?

А как им объяснить, откуда?

— Я, капитан Гуан Лькан, начальник дальней экспедиции корабля «Кальмар». Мы пришли издалека — между вами и нашей Цивилизацией три тысячи свистов полупустыни. Я родом из города, который называется Ардадзыр. Это наша команда, большинство из области под названием Андаверия. А кто вы такие и как здесь оказались.

— Елизи Ензидо! Легендарный Ардадзыр! Желтая площадь перед красным городским дворцом… Большинство наших предков жило здесь испокон веков, а часть пришла десять колен назад оттуда, откуда и вы. Этот город тоже называется Ардадзыр, его основатель, беглец от тирании Мутноглазого, — ваш земляк. Этот гонг уже десять колен каждые две погоди звучит для вас. Мы ждали, мы знали, что вы придете, и вы пришли! Я, Арбан Раган — мэр этого Ардадзыра, нашей столицы. У нас есть еще пятнадцать городов, разбросанных по дну пропасти. Но Ардадзыр — самый прекрасный.

Добро пожаловать в городской дворец!

Гуан Лькан, потерявший от изумления и восторга дар речи, молча последовал за мэром, а за ними и вся команда.

Это действительно был дворец! Некий фантастический многогранник с наружными ребрами и шпилями. Внутри — один огромный зал. На каждый звук зал отзывался, как гигантский музыкальный инструмент. Эхо не просто отражалось от многочисленных граней, но многократно блуждало между ними и создавало иллюзию исполинского объема. Звуковые зеркала! Граненый свод поддерживался лишь одной центральной колонной. На нее были нанизаны широкие кольца, служившие столами, судя по тому, что туда подплывали слуги с корзинами еды. Зал был освещен множеством стеклянных колб с фосфоресцирующим веществом, благодаря чему стены были не только слышны, но и видны. Оказывается, они были разрисованы! Да еще как мастерски! Фрески изображали легендарные эпизоды. Схватка улзеня и первопоселенца с гигантской сауреной; караван ныряет в пропасть; вождь первопоселенцев бьет в гонг; первопоселенцы и аборигены обмениваются дарами (даже такая деталь, как абориген, крадущий гвоздь на заднем плане, не ускользнула от внимания летописца и художника).

Мало сказать, что экипаж «Кальмара» был поражен. Увидев, что колонисты не владеют электричеством, они ожидали встретить убожество темных колен. А увидели нечто, превосходящее архитектуру и живопись метрополии. Пока Гуан Лькан рассказывал мэру и другим колонистам про новые технологии, члены экипажа по очереди щелкали и посвистывали, наслаждаясь эхом, облепили фрески, а потом ринулись к столам с угощением.

— У нас нет таких величественных дворцов, хотя есть бетон и краны с электрическими лебедками. Как вы сделали всё это, не владея электричеством? — спросил мэра Гуан Лькан.

— Потихоньку. На стройку ушло три колена. Строили леса, тесали камни, клали на едкой гуще. Но сначала наш архитектор спроектировал всё это. Он был не только архитектором, но и очень хорошим математиком. Конечно, ни он, ни те, кто начинал строить или вкладывал деньги, не дожили до окончания строительства и знали, что не доживут, но не поленились и не поскупились. Конечно, нам до вас далеко. У нас нет ни электричества, про которое вы нам только сейчас рассказали, ни вашего алюминия, и наше кованое железо не идет ни в какое сравнение с вашей сталью. Наверное, у вас есть здания куда грандиозней.

— Есть покрупнее, но я бы за них медяка ломаного не дал в сравнении с этим. Так, очень большие ангары, купола, кубы. Наверное, у нас не было такого количества времени. Точнее, было, — Гуан Лькан сообразил, что сказал глупость, — но мы не умеем планировать на такие сроки. Потому и возводим ангары да купола.

Самым трудным оказалось покинуть Ардадзыр и вернуться к маякам, пока их аккумуляторы не сели. Экипаж пополнился тремя новыми членами, давшими клятву вернуться домой через три срока.

— Вы и дальше будете бить в гонг? — спросил Гуан Лькан на прощание.

— Обязательно будем. Пока звучит гонг, колония жива и ждет гостей.

— Можно и мне пару раз ударить!

— Обязательно. Только запишись сначала в журнале, — они с мэром последовали к подножью скалы, где в тесной каморке хранился журнал «звонарей» за много колен.

— Вот сто сорок пятый том, записи за последние два срока. Он уже раскрыт в нужном месте. Делаю для тебя графу. Два удара.

Обычно звонарь на дежурстве делает от шестидесяти до ста. Дата…

Время потом проставлю. Имя — Гуан Лькан, место жительства?

— Ардадзыр, но не этот, я уж не знаю, как запишешь.

— Запишем Ардадзыр, метрополия. Так, а теперь подпись.

Гуан Лькан расписался, дважды споткнувшись.

— С первым же рейсом из метрополии закажите себе партию писчего пластика.

— Закажем. Недаром мы своих агентов отправляем с вами. Ну что, наверх?

— Они поплыли к вершине скалы, где меж двух скрещенных бревен висел большой медный гонг.

— Объясни гостю, как бить. Уступишь ему два удара, — сказал звонарю мэр.

Дежурный звонарь объяснил, какими руками надо хвататься за перекладину, какими — за ручку молота, дал молот и стал следить за хронометром.

— Давай!

Гуан Лькан ударил с размаха, звонарь через три стука заглушил гонг, чтобы дать послушать эхо. Тут началось такое! Холмы, убегающие вдаль, утесы, отроги, крутые зазубренные гребни, дальше исполинские отвесные стены… а по другую сторону — долина, за ней — невысокий кряж, на нем — башни, за кряжем высовываются горы и нет этому конца…

— А не переселиться ли сюда на склоне лет? — подумал Гуан Лькан.

«Кальмар» пошел дальше по своей прямой. Пересек каньон, за ним снова потянулась унылая полупустыня. Потом на пути раскинулся невысокий кряж, где «Кальмар» наткнулся на богатые месторождения меди и олова. И еще он обнаружил ужасную вещь, повергшую в шок всю команду: уголковые отражатели «Медузы».

Сомнений не было: на отражателях была маркировка — название корабля и порядковый номер, близкий к номеру последнего отражателя, выставленного «Кальмаром». Медуза заблудилась! Уйдя перпендикулярно «Кальмару» она умудрилась описать огромную петлю и выйти ему наперерез в пяти тысячах свистов от старта.

Но как они сбились с пути? И если заломили такую петлю, то как оказались здесь раньше? Шли на форсированном ходу? А почему номера отражателей почти такие же? Или это мы заблудились? — подкралась предательская мысль.

— Поправку на течение делали? — допрашивал штурмана Гуан Лькан.

— А как же?! Да и течений сильных не было.

— При определении створа не могли ошибаться?

— Ошибка измерена многократно: пять размахов на шаг в двадцать свистов. Но эта ошибка случайная — она не суммируется.

— Может, систематика какая-то невыявленная?

— А почему тогда на испытаниях шли прямо?

Никак не получалось объяснить такое отклонение. Ну не должны были заблудиться! Мистика! Что же делать? Прошли половину пути до разворота… Как что делать?! — Идти дальше, до конца! Кто бы ни заблудился — мы или «Медуза», — дойдем до конца, повернем назад и вернемся домой по цепи отражателей. Кем мы станем в глазах народа, если развернемся на полпути?

И пошли дальше — за неизвестные хребты и равнины, испытывая сомнения по поводу направления пути, но в твердой уверенности, что надо идти туда, куда диктует тщательно выставленный створ маяков.

«Медуза» продолжала свой прямой путь без тени сомнений. Перед ней раскрывались новые звучные ландшафты, пока не начался плавный подъем, который не кончался и не кончался — бесконечный тягун. На высоте десяти свистов подступил высотный ужас.

Амел Глан распорядился выдать по дозе высотного стимулятора, прессонола. А подъем всё продолжался. На двадцати свистах пришлось включить обогрев рубки и кают. На тридцати свистах, почти на одной трети расстояния до льда, появились опасения, что прессонола не хватит, что твердь достигнет ледяного неба и путь будет прегражден, что экспедиция на этом закончится.

Амел Глан запер ровно половину прессонола в сейфе — на обратный путь, — приказал экипажу сжаться в комки и забиться по углам, а прессонол принимать только дежурным и сменным монтажникам маяков. На 33 свистах подъем кончился. Потянулось вулканическое плато — совершенно безжизненное и холодное. Пологие лавовые потоки, широкий кратер, через который пролег курс «Медузы», — и ни одной живой твари, ни худосочного коралла, ни чахлого растения. К высотному ужасу примешался вполне рациональный страх: запасы прессонола подходили к концу, и если скоро не начнется спуск, то они сойдут с ума и погибнут. Либо придется повернуть назад, распечатав неприкосновенный запас, но тогда уже назад окончательно и с позором.

Весь оставшийся прессонол пришелся на долю сменного командира — хоть один член экипажа должен находиться в нормальном состоянии. Маяки устанавливали удвоенным составом — если кому-то совсем скручивало мозги, напарник поправлял.

Спасительный спуск начался, когда осталось всего две дозы.

Спуск между 20 и 10 свистами преодолели вообще без прессонола, команда выглядела и двигалась, как толпа зомби, но линию створов выдержала. Дальше пошел обычный ландшафт, хотя и не без сюрпризов. Лес обелисков — конусообразных скал. Пересекающиеся квадратно-гнездовые разломы. Цепь гейзерных струй, где огромную «Медузу» затрясло и подбросило вверх. А еще в этой невероятной дали они обнаружили цивилизацию!

Когда экспедиция прошла 8 тысяч свистов и оставалось уже не так много до поворота назад, дежурный ворвался к капитану:

— Капитан, у нас странный сигнал с антенны! Там впереди будто что-то гудит, будто искусственное, будто маяк.

Капитан поспешил на мостик, куда транслировался сигнал с антенны. Гул был неравномерным — длинные гудки чередовались с короткими. Штурман с Помощником были уже на месте — оба покрытые темными пятнами, выдававшими состояние стресса от пугающей неопределенности.

— Что за жморово ялдабродье?! — медленно и членораздельно произнес Амгел Глан. Пятна на Штурмане и Помощнике побледнели, будто неопределенность уменьшилась.

— Если бы мы не были в семи тысячах свистов от границы Цивилизации, — продолжил капитан, — я бы сказал, что это самый настоящий стационарный навигационный маяк. Никак мы наткнулись на другую цивилизацию?!

Все, кто был на мостике, уставились на капитана. Рефлекторное беспорядочное свечение членов команды демонстрировало сильные противоречивые эмоции — от страха до восторга.

— Просканируйте горизонт! — приказал Амгел Глан.

— Кажется, еще один, потише; третий — совсем тихо… Всё, больше ничего не слышно.

— Ци-ви-ли-за-ци-я… — протянул Штурман.

— Он как будто каким-то кодом гудит, прямо, как наши маяки, — заметил Помощник.

— А если предположить, что это код Рауз Мзора, что получится?

Штурман прислушался:

— Сорок семь. Число сорок семь.

— Что за ерунда, как они могут пользоваться нашим кодом? Они что, шпионили за нами?

— Быстро, быстро, наводите на второй маяк, — приказал капитан. — Кто разбирает код, что там?

— Там семьдесят три, ответил Помощник.

— Ну-ка быстро навигационную карту всей Цивилизации! — гаркнул Амгел Глан?

— Нашей? — переспросил Штурман, тут же осознав весь идиотизм вопроса.

— Если есть карта другой, давай ее.

Все присутствующие покрылись легкими полосками от нехорошего предчувствия.

— Может, это какой-то фантом наших маяков? Мы же не знаем, как устроен Мир…

— Вот, сорок седьмой маяк в третьем квадранте, а вот — семьдесят третий. А мы — вот здесь, — Амгел Глан ткнул когтем в край карты. — Это не новая цивилизация. Это не фантомы. Это мы — старые дураки.

— Ты хочешь сказать, что мы плутанули и прошли кругом?

— У тебя есть другая версия? Мы ушли в середину первого квадранта — вон туда, — капитан провел когтем от центра карты вверх. — А сейчас мы приходим отсюда — с противоположной стороны. Маяки на своих местах, и номера у них соответствуют. Ты можешь предположить что-то еще?

— Да что тут еще предположишь?! Выходит, плутанули. Хорошо еще, что не промахнулись мимо, а то бы пошли назад по петле. Да ладно, главное — вернулись!

— Я же полжизни положил на навигацию. И всё в сарсынь! Все эти автономные маячки, ювелирная установка створа, отработка рельефа, поправки на течение и градиент — всё в сарсынь! Плутанули! Тебе легко говорить, а я на склоне лет потерпел фиаско. Кто я теперь?!

— Да ладно, ты теперь герой! Теперь тебя до конца жизни будут осаждать журналисты и поклонники.

— Кончай издеваться. Понимаешь, я даже не могу сказать, в какую сторону мы дали кругаля, откуда пришли — справа или слева.

У меня нет ни малейшей идеи, где я ошибся. И мне теперь с этим жить… А ты — журналисты, поклонники…

— Слушай, капитан, а ведь всё не так плохо получилось. Да, мы где-то прокололись. Но зато теперь любой корабль может пройти круг в обратном направлении, пользуясь нашими уголками. Если бы мы сходили вперед-назад, как замышлялось, наши тяжеленные уголки остались бы бесполезными — они видны только на обратном пути. А теперь проложен круг по Миру, ходи сколько угодно, исследуй — мы же видели столько интересного и прошли мимо. Поставят встречные уголки, освоят новые территории вдоль трассы.

И этот путь будет называться Кольцо «Медузы». Как оно?! А «Кальмар» вернется назад по уголкам, направленным от Цивилизации, ищи-свищи их потом, эти уголки.

— Что же, в этом есть некоторое утешение. Ладно, пошли на четверть квадранта левей сорок седьмого.

В Центре ликование от встречи многократно перевесило недоумение. Главное — пришли, подумаешь, не с той стороны! А вскоре пришел и «Кальмар», тоже с противоположной стороны. Команда «Кальмара» при звуке навигационных маяков не испытала внезапного потрясения, поскольку находка отражателей «Медузы» подготовила членов экспедиции к любым сюрпризам.

Ликовали всей Цивилизацией. Действо на Белой площади на сей раз не ограничилось вакуумными хлопушками и лучами прожекторов. Над площадью выпустили гигантских синих медуз, светящихся в лучах прожекторов, а вокруг носились упряжки дрессированных кальмаров с гимнастами на стропах.

Потом пришло время разбираться. Обе команды не понимали причин отклонения, эксперты тоже не могли ничего сказать. Постепенно сформировалась основная гипотеза: створ маяков выставлялся неточно, из-за чего обе экспедиции описали замкнутую кривую. Удивительно было лишь то, что они проплыли примерно одинаковое расстояние. Это наводило на мысль, что природа ошибки, заставлявшей экспедиции отклоняться в сторону, была общей. Скорее всего, какое-то систематическое отклонение, причем в одну сторону. Ошибку надо было во что бы то ни стало понять.

Для выяснения была организована специальная комиссия, которая, успешно освоив выделенные деньги, испустила отчет такого объема и такого качества изложения, что никто в нем и не пытался разобраться. Забыли и успокоились, тем более что подоспела новая сенсация, затмившая проблему навигационных ошибок: нашелся «Победитель».

Точнее сказать, не нашелся, а сам вышел из мрака.

Оператор семнадцатой локационной станции Управления навигации зарегистрировал непонятный движущийся объект. Он не мог быть винтоходом — сканирующий луч показывал, что это не единое продолговатое тело, а что-то сложное. Это не могла быть стая кальмаров или круглобрюхов — неопознанный объект был слишком компактным. Оператор доложил в Управление и стал ждать: объект двигался прямо на станцию. Когда он был в половине свиста, оператор смог выявить некую форму — позади нечто крупное вытянутое, впереди — два длинных отростка, но не сплошных, а разбитых на отдельные звенья. Он включил прожекторы, и вскоре из мрака прямо на него один за другим стали выплывать монстры. Оператор сначала выругался, потом воззвал к небесам, потом рассмеялся: монстры оказались обыкновенными кобулаками, запряженными в два цуга — они тянули винтоход средних размеров, поросший мелкой флорой и фауной. Это был «Победитель»…

— Капитан «Победителя», начальник экспедиции «Дальние рубежи» Дзахан Урм, — представился обитатель старинного корабля, первым подплывший к станции. Он изогнул переднюю правую руку в кольцо, а вторую левую вытянул в сторону вниз — это было офицерское приветствие, давно вышедшее из употребления.

— Старший оператор семнадцатой локационной станции, офицер Управления навигации Румбан Друм, — представился ошалевший представитель Цивилизации, пытаясь воспроизвести приветствие. — Но как вы остались живыми? Вы же потерялись три колена назад…

— Я внук помощника капитана первой команды «Победителя»

Урман Дзаха. Мы все — внуки и правнуки той команды.

Через две смены на семнадцатую станцию прибыл быстроходный правительственный корабль с председателем Совета объединенных территорий, с медиками, со стаей журналистов, с запасами деликатесной снеди и настоя пупырышника для команды и еще с сотней сеток сочных побегов ураминии для кобулаков.

Вкратце, история «Победителя» такова. Заблудились они так же, как и команда «Пытливого», — полагаясь на неточную лоцию. Потеряв ориентиры, решили руководствоваться чувством направления, которое их подвело. Потом началась паника и беспорядочные блуждания по ориентирам, которые хоть отдаленно напоминали те, что описаны в лоции. Так израсходовали почти всё топливо и решили осесть и жить там, где оказались. Жить было можно — еда есть, даже временный дом есть — обездвиженный «Победитель».

Жили же так далекие предки! Потихоньку обустраивались: обросли плантациями, фермами, приручили диких кобулаков, построили хижины, родились дети. Это была убогая, но вполне сносная жизнь.

Экипаж принял эту судьбу, дети экипажа приняли ее еще более покорно, а внуки почему-то не захотели.

Никто не смог объяснить, откуда взялась такая разница между вторым и третьим поколениями. Внуки перерыли корабельную библиотеку, вытрясли из дедов всё, что те помнили о Цивилизации, и всерьез решили ее искать.

— Как мы можем тут сидеть, когда Цивилизация где-то неподалеку, может быть, в двух шагах?

Они взялись за составление лоции окрестностей колонии. Сначала по-детски — от корпуса «Победителя» до свалки за фермой.

Потом по-юношески — в пределах пяти свистов, восполняя недостаток естественных ориентиров пирамидами из камней, которые слышны за полсвиста. И, наконец, по-взрослому. Они восстановили плавучесть корабля с помощью метана от гниющих отходов, сделали упряжь для двух дюжин кобулаков и отправились на гужевом «Победителе» раздвигать границы своей маленькой ойкумены.

Дело шло медленно. Первое поколение колонистов уходило, зато появилось и подрастало четвертое, которое тоже рвалось в экспедиции. Вместо гидролокаторов новая команда «Победителя» использовала Большой гонг, сделанный из переборки корабля, принимали эхо своими органами слуха. Экспедиция за экспедицией, ориентир за ориентиром, пирамида за пирамидой — сто свистов, двести свистов… Лоция росла и пухла. Триста свистов… И наткнулись на уголковый отражатель «Медузы»! Остальное заняло совсем немного времени.

Итак, появление «Победителя» и обнаружение затерянной колонии отодвинуло загадку «Медузы» и «Кальмара» на второй план.

Невразумительный отчет Управления навигации лег в архив. Амгел Глан, прячась от журналистов и поклонников, занялся воспитанием внуков и выращиванием редких сортов пупырышника.

Инженер долго смотрел на вращающуюся сферу. Винтоход сделал три виража, а сфера всё так же указывала своей осью вращения на акустический маяк номер сорок два.

— И почему до этого раньше никто не додумался? — произнес Инженер.

Капитан, единственный, кто находился в рубке вместе с Инженером, ничего не ответил. Да и что тут ответишь?!

Действительно, это был первый в своем роде прототип настоящего гироскопа.

Конечно, чтобы сделать такую игрушку, мало было додуматься — пришлось еще и повозиться. Главное, придать нулевую плавучесть и отполировать сферу. Но всё равно пока что это была лишь игрушка — сфера постепенно затормозилась.

Гироскоп в вакуумной камере будет стоить дороже, чем любой винтоход, — рассуждал Инженер. И с требованиями техники безопасности хлопот не оберешься. Значит, пусть вертится прямо в воде — будем подкручивать электродвигателем. А когда-нибудь и на вакуумные камеры перейдем. Так… Конечно, нужно две сферы в разные стороны подкручивать одним двигателем. А ведь ей легче в водороде крутиться, чем в воде. Значит два кожуха, в них водород, в нем — сферы, — и нулевая плавучесть без проблем, как приз за идею. А сферы прилично должны весить, чтобы на всякие токи воды не реагировать. Внушительная конструкция… Но всё равно куда дешевле, чем запихивать гироскоп в вакуумную камеру.

Инженер набросал эскиз. Получилось нечто вроде гантели, в ручке — электромотор, раскручивающий сферы в противоположных направлениях. Единственное соединение с внешним миром — гибкий электрический кабель, подведенный к середине ручки — он же и «поводок».

Сделать такой механизм непросто, тем более что многое придется заказывать на стороне, значит, нужны приличные деньги.

Кто может дать приличные деньги? — рассуждал Инженер. — Если кто-то и даст, то ассоциация судовладельцев. Они же как саурены стонут от поборов Управления навигации. Дерут за пользование локационными станциями втридорога, а покрытие с дулькин чик.

И ведь никому не дают поставить свои станции — у них там наверху везде свой коготь зацеплен. Монополия, жмор их охрясь…

Расчет Инженера полностью оправдался. Выслушав его доклад на собрании правления, председатель ассоциации заявил:

— Я не очень верю, что эта штука будет работать. Но если вдруг уважаемый заявитель исполнит обещанное, мы так надраим затылок живодерам из Управления навигации, что это оправдает любой риск.

Работа по созданию гироскопа шла тяжело и медленно. Но, как говорят на Европе, два глаза боятся, а восемь рук делают — благодаря энтузиазму и самоотверженности Инженера с помощниками аппарат был смонтирован и запущен. Однако уже на стадии отладки появилась одна странность.

— Смотри, — сказал Механик, — ось ушла от метки немного в сторону.

— А другой конец оси?

— Чуть в другую сторону. Он поворачивается!

— А мы точно выставили метки? Давай выставим их к оси по новой.

Переставили. Поболтали о большом будущем их детища.

— Смотри, снова ушла к жморам дрынёвым!

— А! Я, кажется, понял, — огорченно всплеснул всеми руками Инженер. — Кто у нас плавучесть сфер балансировал? Небось неточно выставил — вот он и прецессирует, согласно законам механики.

— Клянусь, точно выставил. Стоял не шелохнувшись.

— Может, один из кожухов протек? Давай тормозить и проверять.

Механик выключил питание. Пока гироскоп тормозился, он успел еще развернуться на шестнадцатую квадранта. Никакой разбалансировки не было.

— Ничего не понимаю, — сказал Инженер. — Раскручиваем снова, посмотрим, что он будет делать.

Гироскоп снова стал разворачиваться.

— Снова ничего не понимаю! — сказал Инженер, — давай посмотрим, что он дальше делать будет.

Гироскоп продолжал медленно, но уверенно разворачиваться.

— Смотри, он будто чуть вверх стал забирать! — Механик показал на наконечник оси.

— Надо как-то запомнить его путь. Давай сетку натянем отсюда туда и будем прищепками отмечать, куда указывает наконечник.

Траектория наконечника действительно пошла чуть вверх. Инженер с Механиком постоянно дежурили, отмечая путь, сменяя друг друга, а гироскоп медленно и уверенно поворачивался.

— Никак он на круг пошел?! — заметил Механик. — Вот на такой! — он очертил рукой круг с обратной стороны сетки, продолжив линию прищепок.

Время шло, предположение Механика подтверждалось, прищепки всё явственней выписывали окружность. За семь с небольшим смен наконечник гироскопа описал круг, вернулся в исходное состояние и пошел на новый. Получилось, что гироскоп, точнее, его ось, описала конус: гантель, в начале эксперимента расположенная горизонтально, описала конус полураствором 3/8 квадранта.

Гироскоп остановили, сориентировали иначе и запустили снова.

Всё повторилось, только изменился раствор описываемого конуса, а направление его оси осталось тем же. В третьем эксперименте гироскоп перед стартом сориентировали точно в направлении оси того самого конуса. Никакой прецессии на этот раз не было.

— Разрази меня Ензидрин, не пойму, чем выделено это направление, вокруг которого он прецессирует. — Инженер вытянул руку в направлении оси конуса прецессии. — Нет там ничего особенного.

Вообще ничего примечательного там нет!

Инженер с Механиком решили не оглашать эти таинственные результаты, пока не разберутся в чем дело. Своих идей не было, поэтому решили проконсультироваться с известным специалистом в области теоретической механики. Он, выслушав, пришел в изрядное возбуждение и заявил: «Кажется, я знаю, что это такое, но боюсь говорить, поскольку вы сочтете меня за сумасшедшего».

После бурных заверений, что такое никак невозможно, Теоретик все-таки сказал:

— У меня уже были смутные подозрения, теперь всё ясно: наш Мир — шар. Именно поэтому исторические экспедиции «Кальмара» и «Медузы» вернулись с другой стороны. А вы только что открыли, что этот шар вращается, и определили период и ось этого вращения.

— Как шар?!

— Какой шар?!

— А как же с другой стороны: все перевернуто?

— Бредятина какая-то!

— В отчете же всё объяснили…

— Я в отличие от многих осилил этот жуткий отчет. Его явно писали, чтобы запутать читателя и скрыть, что просто бездарно растратили деньги, так ни в чем и не разобравшись. Кто-нибудь обратил внимание на то, что «Кальмар» наткнулся на маяки «Медузы» примерно в середине своего пути? Они вышли по перпендикулярным направлениям и прошли примерно одинаковое расстояние.

Если каждый из них шел по кругу, должно быть так: То есть встреча должна была бы произойти либо на четверти, либо на трех четвертях пути — в зависимости от того, в какую сторону кружили. Но никак не посередине.

— А если корабли шли не по кругу, а по каким-то другим кривым?

— А как они тогда с такой точностью попали назад в точку выхода? Случайно? Оба? Приходится громоздить нелепые предположения. А если Мир — шар, всё становится на места: они шли прямо по большой окружности шара, маяки работали отлично. Пересеклись в противоположной точке Мира. И ваш гироскоп вовсе не прецессирует — он строго держит одно направление. Вращается Мир. Неужели не ясно?

— Ты, конечно, большой ученый, но, может, тебе все-таки стоит отдохнуть?..

— Это вам надо проспаться как следует, чтобы освежить замусоренные головы! Давайте так: прямо сейчас арендуем быстрый винтоход и грузим эту вашу махину. Раскручиваем гироскоп, направив точно по оси прецессии. И движемся туда, куда указывает эта ось. Нет, не вверх — туда, куда указывает горизонтальная проекция. Я предсказываю, что раскрученный гироскоп будет разворачиваться круче к горизонтали. Почему-почему, да потому, что мир — круглый. То есть мы будем заворачивать вниз за горизонт, а гироскоп не будет! Если у нас хватит терпения доплыть до Круглого плато — это как раз в том направлении, — то он будет наклонен не на 3/8 квадранта к горизонтали, как сейчас, а задерется на полквадранта.

— А если не задерется? — спросил Механик, с хитрецой помахав задней рукой над головой.

— Тогда оплачиваю вам все расходы по экспедиции в двойном размере. А если я окажусь прав, тогда с вас четыре больших баллона настойки пупырышника трехсрочной выдержки. И чтобы каждый из вас явился на Белую площадь Агломага, стукнул головой об обелиск и прокричал: «Наш Мир — шар. И он вертится!»

На том и порешили. Уже через смену они шли, куда показывал гироскоп, — в третий квадрант, который в не столь отдаленном будущем получит имя «Север». Гироскоп был дополнен отвесом с угломерной дугой. И уже через полсмены, когда не проплыли и ста свистов, стало очевидно, что Теоретик прав. Когда дошли до Круглого плато, убедились, что он правильно предсказал не только сам факт, но и величину отклонения.

— Ты выиграл пари, — сказал Инженер. — Хотя я тебе по-прежнему не верю. Вроде всё складно говоришь, но в голове не укладывается.

— Ну что же, поворачиваем домой? — спросил Механик.

— Нет, ни в коем случае! — возразил Теоретик. — Поворачиваем направо в Ардадзыр — к Амгел Глану. Это надо сделать срочно. Неизвестно, сколько ему еще жить осталось. Он должен узнать, что совершил почти полжизни назад.

Амгел Глан, выслушав рассказ о гироскопе, понял всё с лету.

— Шар… И как я раньше сам не догадался?! Я ведь столько ломал голову над этим кружением, и не только! У меня было четкое впечатление, что маяки слишком часто уходят за выпуклость рельефа, чаще, чем оказываются по другую сторону впадины. Если бы мир был плоским — было бы одинаково. Я еще злился, что то и дело приходится подниматься, чтобы точно запеленговать маяк. Мог ведь провести измерения — не удосужился.

Амгел Глан замолчал. Остальные трое не решались прервать молчание. Да, бывает такое молчание, нарушить которое — всё равно, что совершить жуткое святотатство.

— Елизи ензидо! Как всё просто! Как всё сразу становится на свои места! Просто и грустно…

Амгел Глан прижал к голове все свои руки и начал слегка подергиваться. Что же, все разумные существа по-разному сбрасывают избыток эмоций. Пожалуй, к данному случаю из нашего словаря лучше всего подошло бы слово «рыдания». Амгел Глан рыдал от избытка радости, что он оказался прав, что не было никакой ошибки, что его экспедиция совершила великое открытие, не понятое до поры. И еще от горечи, что якобы бесконечный мир оказался таким маленьким.

Теоретик получил свои четыре баллона. Однако, триумф оказался отнюдь не быстрым и безболезненным. Не только простые обыватели, но и весьма заслуженные ученые не могли принять новую идею, от которой всё внутри переворачивалось и протестовало.

Наиболее добросовестные оппоненты пытались придумать новый закон природы, заставляющий гироскопы прецессировать, а экспедиции — ходить по кругу. Менее добросовестные, среди которых были чиновники из Управления навигации, упражнялись в сарказме и казуистике.

Но гироскоп, подобно огромному тарану, на который походил даже внешне, сам пробил все стены. Им начали пользоваться сначала дальние экспедиции, а потом и торговые суда, и это оказалось куда проще и точнее, чем цепочки маяков. Карты поверхности стали быстро расширять охват и вскоре явным образом замкнулись в тотальную карту Мира, у которой не было краев и которую стало удобно рисовать на шаре. И всё стало логично и просто: гироскоп, который направляли вдоль оси прецессии, показывал одновременно направление меридиана (горизонтальной проекцией) и широту (углом наклона к горизонту). А другой гироскоп, направленный поперек оси мира, указывал долготу. Почему? На этот вопрос любой штурман ответил бы: «Как это почему? Потому что мир — вращающийся шар, и медузе понятно!»

Собственно, мир оказался не таким уж и маленьким. В нем было место и великим географическим открытиям, и просторам для авантюристов-переселенцев, и настоящим опасностям. Цивилизация получила новые ресурсы, намного превосходящие имевшиеся до тех пор. В лоно Цивилизации вошли — правда, не без отчаянного сопротивления — многочисленные дикие племена. Но средь находок была и утрата — неведомая, манящая и пугающая бесконечность.

После открытия конечной толщины льда и шарообразности Мира космология европиан стала более самосогласованной.

Всё очевидным образом решилось с силой тяготения: она универсальна, направлена к центру Мира, действует и на воду, и на лёд, держит Мир единым — скрепляет его от разлета в окружающую пустоту. А также создает огромное давление среды и выталкивающую силу, действующую в воде. Благодаря экспериментам в вакуумных камерах, теория тяготения европиан была доведена до состояния, тождественного нашей ньютоновской теории гравитации.

Вместе с тем стало ясно, что картина мира катастрофически неполна. Что там, в пустоте за ледяным панцирем? Если нет ничего и Мир является единственной сущностью, то почему он вращается?

Ведь вращение говорит о какой-то вторичности, о том, что Мир не есть центр всего сущего?

Внешнее пространство стало тяжелейшей мировоззренческой проблемой, наплодившей множество фантазий. От бесконечной пустоты, окружающей единственный Мир, до множества вложенных друг в друга вращающихся сфер. От множества однотипных миров, свободно летающих в пространстве, до исполинского иерархического хоровода хороводов разнообразных тел.

В то же время встал и другой вопрос: что поддерживает тепло недр? Если Мир вечен или существует очень долго, то его энергия должна была исчерпаться. Что пополняет запасы тепла?

Между тем былые достижения Цивилизации принесли урожай: изобилие пищи и бытовых благ. Поэтому общество не особенно терзалось загадкой внешней пустоты и источника энергии, предпочитая брать от жизни как можно больше, пока дают. Массовое образование в подобные эпохи во всех мирах одинаково выхолащивается и вырождается. В результате появляются поколения, в которых почти нет толковых работников. Но европиан пока что выручала спасительная инерция Цивилизации. Банкет всё еще продолжался.

Хруам Мзень в банкете не участвовал. У него были свои цели. В данный момент — закрутить в лёд неба якорь для уголкового отражателя. Якорь — труба с одним торцом, зазубренным, как пила, и с острой резьбой по внешней стороне. Его надо было ввинтить в лёд не меньше, чем на полтора размаха, чтобы он заведомо не вытаял, пока идут наблюдения. Якорь шел тяжело. Хруам Мзень с Помощником впряглись в обвязки из строп, концы строп были привязаны к концам перекладины, приваренной к якорю. Оба синхронно разгонялись, насколько позволяли стропы, инерция их тел проворачивала якорь на четверть оборота. Несмотря на отличную физическую форму обоих, через два-три десятка рывков они уставали до изнеможения. Одна десятая нормального давления — это очень серьезно, несмотря на сильные медикаменты.

— Хватит, срочно в барокамеру! — скомандовал Хруам Мзень. Задраив люк, они включили компрессор, и наступило блаженство.

— Уф-ф-ф, счастье начинается с половины нормального давления!

— Еще минимум два раза вылезать, пока закрутим якорь.

— И еще один, чтобы подвесить уголок, не забывай!

— Зато потом — вниз!

— Зато потом через четыре смены опять наверх с этими жморовыми фотоприемниками, — грустно сказал Помощник.

— Почему жморовыми?

— А ты инструкцию по технике безопасности при работе с вакуумными приборами читал? Вместо того, чтобы просто вставить их в гнезда, там на полторы смены манипуляций.

— А ты представляешь, что будет, если кокнем один из фотоумножителей?

— Ну да, сарсынь будет…

— Да не сарсынь, а полный охряст! Следующая экспедиция будет за нашими трупами. Уж лучше полторы смены проканителиться.

— А как ты думаешь, будет толк от всей это нашей акробатики?

Не очень-то я верю, что небо колеблется. И в свет не верю.

— Ну что тебе сказать? Я доказать ничего не могу, поскольку не знаю, что там снаружи и есть ли там хоть что-то. Мое дело — попытаться найти, если есть, или, если не увидим, поставить ограничение: вблизи нас нет других миров, для которых соотношение массы к кубу расстояния больше такого-то[18]. Я надеюсь, что увидим.

— У тебя есть какие-то основания надеяться?

— Пожалуй, нет. Разве что очень смутные. Несправедливо было бы со стороны Природы создать наш мир совсем одиноким. Но это скорее из области религии, чем науки. Есть и более твердая опора для надежды: тепло недр. Одно из объяснений, почему оно не исчерпалось: наш Мир слегка корежится тяготением какого-то другого мира и тем самым греется. Слушай, а если ничего не найдем, ты решишь, что вся эта наша акробатика была напрасной?

— Нет, не решу. Если бы мы тут не возились с этим уголком и фотоприемниками, то всё время грызли бы сомнения: вдруг там что-то есть и мы могли это выяснить, но не сделали этого. Да и не так уж страшна эта акробатика, пока мы с тобой молоды и прытки.

— Ну что ж, раз не страшна, пора приступать — отдохнули. Осталось примерно тридцать оборотов — и якорь готов.

Во время сонного изобилия всегда остаются бодрствующие.

Когда начались измерения, Хруам Мзень спал по четверть смены через одну. Он записывал результаты локации — расстояние до уголкового отражателя, снимаемого через каждые 64 стука, от руки рисовал графики. Как он мог передоверить кому-то эти нехитрые операции?! Ведь то были первые данные! Он вглядывался в кривые, пытаясь выловить в них какую-то закономерность. Никакой закономерности не было. Кривая дрожала от точки к точке из-за ошибок измерения и плавно колебалась вверх-вниз из-за конвективных течений. Постепенно он стал доверять дежурство своим сотрудникам и пытаться автоматизировать запись. Сначала удалось сделать самописец. Хруам Мзень растягивал несколько лент, выданных самописцем, в одну линию, и разглядывал их вдоль под малым углом, закрыв один глаз — не выявится ли глазом какая-нибудь периодичность. Но он понятия не имел, какой длины может быть этот период. Глаз оказался бесполезным. Помочь могла только вычислительная машина, которых было две — не в лаборатории, а в мире.

Чтобы воспользоваться вычислительной машиной, надо было сделать два дела: перенести данные на перфорированную ленту и написать программу гармонического разложения. Первую задачу решил лабораторный слесарь-виртуоз, сделав полуавтоматический перфоратор. Чтобы набить на ленте число, надо было набрать клавишами его двоичный код и нажать кнопку. Раздавался дробный удар и жужжание моторчика — машина была готова воспринять следующее число. Один сотрудник считывал число с графика или из журнала, диктовал второму, который набирал код. Какое счастье, что система счисления европиан была восьмеричной!

Операция по набивке одного числа занимала в среднем девять стуков. Интервал между двумя измерениями был шестьдесят четыре стука, то есть набивка занимала одну седьмую времени набора данных, продолжающегося уже два срока. Многие десятки смен непрерывного тупого долбежа. Это была общая повинность для всех сотрудников лаборатории — работа долбодатом, как они называли это занятие. Скоро всей этой архаике придет конец. Скоро появятся автоматические перфораторы, и еще чуть позже исчезнет перфолента. Но данные не ждали!

Вторую задачу взял на себя Хруам Мзень и справился с ней за три смены. Он написал на нескольких листах программу из строк, выглядящих примерно следующим образом:

означающую «сложить число из ячейки 1021 с числом из ячейки 3047, результат положить в ячейку 4560». Первые программы первых программистов любых миров выглядят примерно одинаково.

Пришел долгожданный момент, и Хруам Мзень с двумя коллегами направились в Вычислительный центр с рулонами перфоленты. Перфоленту с данными машина читала мучительно долго, то и дело запинаясь. Потом совместными усилиями отлаживали программу по светящимся индикаторам с помощью тумблеров и кнопок. Наконец программа гармонического разложения заработала без сбоев. Ждать пришлось довольно долго, но в конце концов печатающее устройство заверещало и начало выводить ленту с тысячами чисел, каждое из которых означало амплитуду гармоники данной частоты. Хруам Мзень жадно всматривался в цифры на бегущей ленте.

— Чего уставился? Сейчас вернемся, нарисуем. Так только глаза сломаешь, — сказал коллега.

— Да подожди ты, и так всё видно…

И вдруг Хруам Мзень вскричал: «Есть!» Он взвился к потолку, все удивленно уставились на него.

— Есть! Есть другой мир!

Он сделал круг по залу и снова взвился.

— Есть, такой славный и четкий! Мы с ним в приливном замыкании. Как я раньше не догадался проверить период вращения Мира!

Небесное дыхание — четкий пик ровно на гироскопных сутках.

Самое простое и самое ясное…

Прошли еще три срока. В небо в разных местах были закручены еще двенадцать якорей. Еще четырнадцать фотоприемников были вставлены в ледяные гнезда. Перфолента сменилась на магнитную ленту, у лаборатории появилась своя вычислительная машина, и однажды Хруам Мзень снова воскликнул:

— Есть! Есть свет извне!

Через некоторое время в средствах массовой информации пошли сообщения, что ученые что-то обнаружили — там, снаружи. Но из тех сообщений никто ничего не мог понять.

Однокашник Хруам Мзеня, Бреан Друм, работал ведущим научно-популярной передачи кабельного вещания, отличаясь от своих коллег настоящим научным прошлым, слывя по этой причине занудой-умником. Тем не менее, он имел свою прочную аудиторию, и на кабеле его терпели.

Бреан Друм отправился к своему старому другу, с просьбой выступить в передаче. И услышал в ответ:

— Я!? По вашему кабелю?! Эх, если бы ты не был другом, сейчас бы летел отсюда впереди собственной трели! Я уже выступал у вас. Я рассказывал про Большой аттрактор, как он деформирует своим тяготением ледяную оболочку. При монтаже выкинули часть моих слов, вставили слова диктора, и получилось, что я говорю про Ужасного Каттракена, изготовившегося взломать ледяную оболочку, чтобы высосать всю воду Мира. Я потом потратил десять смен, чтобы связаться со всеми коллегами и друзьями, дабы уверить их, что я в своем уме и не говорил всего этого бреда. А ты хочешь, чтобы я еще у вас выступал!

— Ну это была четвертая студия, известное дело. Меня бы спросил, прежде чем туда идти. Мне-то ты доверяешь?

— Тебе-то я доверяю, а ты доверяешь тем, кто будет монтировать твою передачу? Ты уверен, что они не вставят туда очередного каттракена ради обрамления рекламы каких-нибудь надглазных мерцалок?

— Меня обычно не трогают — аудитория специфическая, всякой дребедени не покупает, реклама неэффективна. Просто задвинули передачу в угол.

— Всё равно не пойду. Как вспомню, так скручивает…

— Хорошо, давай я сам постараюсь грамотно всё объяснить аудитории, но для этого я должен расспросить тебя. Могу не ссылаться.

— Давай. Только, действительно, лучше не ссылайся…

— Я краем уха слышал, что нашли какой-то Внешний источник света. Это правда?

— Правда. Именно Внешний источник с большой буквы. Он очень-очень слабый. Точнее, он весьма сильный, но сигнал от него слабый, поскольку толща льда неба поглощает почти всё. К небу прикрепили полтора десятка фотометрических станций, которые сбрасывают данные нам через тарелочные пищалки. Внизу эти данные записываются на ленту. Чувствительность у них порядка на два выше, чем у наших глаз, плюс способность накапливать сигнал за большое время. Долго никакого сигнала со станций не видели и уже подумывали прекратить затею. Да и сейчас, если взять данные с любой из станций — там ничего не видно.

Так вот, новость заключается в том, что в результате совместной обработки данных со всех станций сигнал найден. Еще точнее, на гармоническом разложении темпов счета виден пик на периоде, близком к гироскопным суткам. Вероятность случайного возникновения такого пика — одна миллиардная. Кстати, сигнал удалось найти только благодаря недавно появившимся компьютерам: гармонический анализ такого объема данных — задача, которую в уме решить невозможно даже целой бригаде тренированных вычислителей.

— Это уже можно рассказывать по кабелю?

— Можно, это всё прозвучало на конференции и будет опубликовано со дня на день.

— Погоди, я регулярно сталкиваюсь с тем, что народ до сих пор не верит, что Мир вращается. Говорят: ну что нам ваши гироскопы, пусть себе вращаются, никто же не видел, как вращается Мир.

— Это, кстати, один из результатов вашего кабеля, я не имею в виду твою передачу. Наше поколение таким тупым еще не было.

Дело в том, что почти любого можно сделать дураком благодаря привычке верить широковещательному слову. Некоторые сопротивляются, перестают верить, рвут кабель, но это меньшинство. На самом деле у тебя сейчас важная роль — поддерживать и образовывать это меньшинство. Вот ты для кого-то из них авторитет. Так и говори больше и доходчивей! Глядишь, сменится пара поколений — дураков меньше не станет, но невежество станет постыдным, и большинство начнет смеяться над теми, кто не верит, что Мир вращается. Однако продолжу. Я сказал, что Внешний источник дает гармонику, близкую по периоду, почти равную гироскопным суткам. Всё дело в этом «почти»! На самом деле за 1220 гироскопных суток Внешний источник отстает на один оборот.

— Ого-го! Это что же, он вращается вокруг нас, делая оборот за 1220 суток? Это должно быть очень далеко.

— Хуже того, он действительно, похоже, очень далеко, но это не он вокруг нас вращается, а мы вокруг него, причем вместе с Большим аттрактором.

— Да-а-а… Кстати, что нового известно про Большой аттрактор?

Вроде понятно, что это другой мир, притягивающий наш, видимо, больше нашего, понятно, что наш Мир всегда повернут к нему одной стороной — он делает оборот вокруг своей оси как раз за время оборота вокруг аттрактора. Но все-таки, насколько он больше и как далеко находится?

— Это не так просто. Он может быть не очень большим и при этом близким — или очень большим и далеким — расстояние неизвестно. Сегодня это можно определить лишь одним способом.

Кстати, ты знаешь, как обнаружили сам факт существования Большого аттрактора?

— По «дыханию неба» вроде. Недаром ваш проект так назвали…

— Ну да. Мы с помощью локационных отражателей выяснили, что небо вблизи экватора в первом квадранте в начале каждых суток чуть приподнимается, и то же самое происходит в третьем квадранте. Давай покажу.

Предположим, моя голова направлена по оси мира. А свои руки я вытягиваю в плоскости экватора. — Хруам Мзень вытянул конечности, став похожим на восьмилучевую звезду. — Пусть я — Мир, а вон та стойка с приборами будет Аттрактором. Я двигаюсь вокруг него, оставаясь повернутым к нему одной стороной, — ученый непостижимым образом, чуть заметно шевеля руками, стал двигаться вокруг стойки, разворачиваясь так, чтобы всё время быть к ней лицом. — Аттрактор вытягивает меня по направлению к себе своей гравитацией, — Хруам Мзень сильней вытянул конечности направленные к стойке и от нее и чуть поджал боковые. — Но моя орбита не круговая. Вот здесь, со стороны красного щита я приближаюсь к Аттрактору и вытягиваюсь сильней… А с противоположной стороны удаляюсь и становлюсь более круглым, — ученый в движении осуществлял соответствующие трансформации, делая всё это непрерывно и плавно. — А если у меня на лице сидит наблюдатель и измеряет расстояние от себя до крайнего когтя на передней руке, он увидит периодическое изменение этого расстояния…

— Зачем ты мне этот цирковое преставление устраиваешь? Мне бы и пары слов хватило, чтобы понять. Но как тебе удается это шоу?

Прямо настоящий балет! Я бы точно не смог.

— Показываю, чтобы похвастаться. Я ведь преподаю студентам, в том числе младших курсов. Им не то, что пары слов, а и целой лекции не хватит, чтобы понять. Такой студент нынче пошел. Вроде слушают, а глаза сонные и мутные — не понимают ни-че-го!

А устроишь такое представление — что-то щелкает у них в голове — просыпаются, глаза оживают, начинают понимать. А как только студент начинает хоть что-то соображать, хватаешь его за это «что-то» и вытягиваешь из состояния сонного отупения. У нас на сотню студентов получается всего два-три по-настоящему толковых выпускника, зато почти половина становится способна что-то самостоятельно выяснять и делать собственные суждения. По нынешним временам и это благо.

— И что будут делать эти двое-трое, когда они никому не нужны?

— Будут хранителями света. Будут копаться потихоньку в чем-то интересном, как это делаем мы. Зато когда наконец припрет по-настоящему, не надо будет восстанавливать науку совсем с нуля.

— Ваши «копания», видимо, аукнутся совсем не потихоньку. Уже пошли слухи, которые вызывают не только интерес, но и настороженность, вплоть до явной нервозности в высшем духовенстве…

Кстати, насколько вытянута наша орбита?

— Как ни странно, пока не знаем. Проблема в чем? Надо измерить, насколько Мир вытянут в сторону Аттрактора. А мы не можем взглянуть на мир со стороны. И не можем промерить его изнутри с достаточной точностью. Скорее всего, вытянутость орбиты не больше пяти сотых.

— Я слышал, что, вроде, дыхание как раз и дает тот загадочный источник энергии недр, благодаря которому мы существуем.

— Конечно, это, похоже, и есть ответ. Недра, как и небо, тоже растягиваются и сжимаются, хоть и поменьше — вот тебе и трение, значит, есть и выделение тепла.

— Я тебя спросил было о массе Большого аттрактора — давай вернемся к этому.

— Чтобы знать массу Аттрактора, надо знать расстояние до него.

Единственный способ понять, далеко он или близко, — измерить разницу в дыхании на противоположных полюсах. Если Аттрактор близко — на том полюсе, который обращен к нему, амплитуда дыхания будет заметно больше. Этого пока не видно — точности еще не хватает. Мы даже не знаем, с какой стороны Большой аттрактор — со стороны первого или третьего квадранта. Но из верхнего предела на разницу амплитуд вытекает нижний предел на массу Большого аттрактора — это пять тысяч масс нашего Мира.

— Слышал, что он большой, но пять тысяч! Наш Мир, получается, всего лишь мокрый булыжник, покрытый ледяной скорлупой!

— Да, но зато на нем можно жить. А на Большом аттракторе — вряд ли. Правда, вокруг него могут летать и другие «мокрые булыжники»…

— Подожди, а их, других, можно как-нибудь почувствовать?

— С тем оборудованием, что мы имеем сейчас, нет. Но в принципе можно. Даже есть кое-какие задумки по этому поводу, но оглашать их рано.

— Давай вернемся к Внешнему источнику, с которого начали. Это что-то еще более грандиозное?

— Судя по тому, что Внешний источник своим тяготением никак не сказывается на вращении нашего Мира вокруг Аттрактора, он очень, очень далеко. И при этом он очень ярок. Недавно измерили прозрачность льда. Оказывается, что если наши фотометры, хоть и на пределе, чувствуют внешний свет, то за толщей льда освещенность должна намного превосходить всё, что мы можем вообразить. Значит, у этого Источника просто какая-то непостижимая мощность. А значит, надо думать, и масса огромная. Потому я и сказал, что это мы с Аттрактором вращаемся вокруг Источника, а не наоборот. Там могут быть и другие подобные аттракторы со своими мирами.

— Ты нарисовал совершенно грандиозную картину. Она сворачивает мозги набекрень даже мне, а что говорить о широких массах трудящихся? Кто в нее поверит, когда она основана на каких-то незначительных тонких эффектах? Фотометры что-то там на пределе чувствительности измерили… Еле заметное дыхание неба…

При этом никто ничего не видит, ничего не может потрогать? Как поверить в то, что это не плод фантазии длинноголовых?

— Прежде всего мы сами, исследователи, должны себе верить. Мы сами чаще недостаточно полагаемся на свои выводы, чем слишком полагаемся на них.

Так, один известный чудак потратил кучу времени на решение задачи о движении тел в центральном поле тяготения в гипотетической пустоте. Всякие эллипсы, параболы, гиперболы. Ему говорили: и где же движутся твои тела? В сопротивляющейся воде?

В ледяном небе? Где твоя пустота? Да и сам он воспринимал свои занятия скорее как искусство. А оказалось, что сам Мир со своей ледяной скорлупой движется по его закону.

Когда появляется ощущение, что все концы с концами начинают сходиться, что задача начинает сама тащить тебя вперед, — значит, ты прав и должен твердо стоять на своем.

— Я-то тебя прекрасно понимаю. А какой-нибудь фермер, услышав всё это, придет в ярость, назовет тебя жуликом, скажет, что этого не может быть никогда…

— А это не так плохо. Если фермер придет в ярость, значит, его интересует картина мира. Значит, у него в голове что-то происходит, вокруг этой темы что-то сложилось — своя система взглядов, смена которых, как известно, вызывает ломку. Гораздо хуже, если фермеру, если любому другому жителю будет абсолютно всё равно.

Если он просто пропустит сообщение мимо ушей. Если картина мира нужна ему как девятая рука…

— Слушай, а нельзя ли пробурить этот проклятый панцирь и посмотреть, что за ним?

— Это было бы потрясающе. Но знаешь, где здесь основная западня, полная сарсынь, с позволения сказать? Температура льда.

Лёд можно растопить или пробурить — в любом случае скважину заполнит вода. Но температура стенок скважины чем дальше, тем холодней; при приближении к поверхности лёд должен быть чудовищно холодным. Это значит, вода в скважине будет очень быстро замерзать, и, чтобы поддерживать ее жидкой, потребуется почти вся энергия электростанций Мира.

— Может быть, это стоит того, чтобы напрячься, новые электростанции построить наконец?

— Это древние деспотии могли напрячься и нагромоздить исполинский конус в честь деспота. А сейчас поди объясни тем же фермерам, что нужно чем-то поступиться ради дырки в никуда — именно так они воспримут эту идею. Эпоха не та — время великих экспедиций кончилось, настало время наслаждаться.

— Так что же — полная безнадежность? Обидно будет помереть, так и не узнав, что там снаружи! Наши предки жили, не зная, что это «снаружи» вообще существует — им было легче.

— Безнадежность не полная. Во-первых, мы уже почувствовали, что снаружи есть две вещи и скоро определим расстояние до одной из них. Во-вторых, время идет быстрее, чем раньше, эпоха не вечна — кое-кого из молодежи уже подташнивает от нее. Кому-то начинает хотеться чего-то настоящего… Разумная тварь должна принимать настоящие вызовы! Иначе какая же она разумная?! Иначе она быстро превратится в тупого кальмара! Глядишь, и прорвемся когда-нибудь.

Через две смены, после трансляции передачи Бреан Друма, в которой он добросовестно пересказал состоявшийся диалог, по каналу четвертой студии в новостях было сказано: «По мнению ученых, с каждым оборотом гироскопов к нам приближается Большой крактор, который уже поглотил более пяти тысяч миров, и теперь, как полагают некоторые комментаторы, наш на очереди. Кроме того, обнаружено, что существует огромный внешний источник, который через каждые 1220 оборотов гироскопов излучает на нас палящую вспышку. В связи с этим вице-трибун Верховного наказа заявил, что внесен законопроект о срочной остановке и запрете эксплуатации всех гироскопов».

Так европиане расплачивались за легкодоступные блага, добытые талантом и трудом предков. Что ж, это было время, которое надо перетерпеть. Терпеть оставалось 726 гироскопных суток.

Комментарий к разговору Бреан Друма с Хруам Мзенем «Дыхание», о котором говорят европиане, — конечно, приливы. Они отличаются от земных приливов тем, что Европа, как и Луна, как и остальные Галилеевы спутники, всегда повернута к Юпитеру одной стороной. Приливная сила первого порядка вытягивает спутник в эллипсоид, направленный к Юпитеру, но этот эллипсоид в первом приближении статичен, и его довольно трудно выявить изнутри подледного океана.

Однако орбита Европы слегка вытянута (эксцентриситет 0,009), и это вызывает динамические приливы: когда Европа приближается, она вытягивается чуть сильней, когда удаляется — чуть меньше. Амплитуда приливов на поверхности Европы по оценке автора около 22 м. Однако эта амплитуда, если измерять ее со дна подледного океана, будет меньше, так как твердое тело планеты тоже деформируется. Если оно деформируется как жидкость, то при глубине океана 100 км наблюдаемая амплитуда «дыхания» будет около полутора метров. Скорее всего, больше, так как Европа имеет некоторую жесткость.

Приливное трение греет спутник изнутри. Кроме того, из-за вытянутости орбиты Европа чуть проворачивается туда-сюда относительно Юпитера — на 0,1°. Это существенно увеличивает приливное тепловыделение.

Как европиане могут оценить массу Юпитера, не зная радиуса орбиты?

Амплитуды приливов для этого недостаточно, даже если известен период обращения. Требуется следующий порядок малости — разница в амплитуде приливов с противоположных сторон. Она составляет примерно d/R ~ 1/200 от самой амплитуды (d — диаметр Европы, R — радиус орбиты). Из диалога следует, что ими измерен только верхний предел на разницу амплитуд.

Хруам Мзень с командой бурлили идеями. Экваториальные моды, измерение массы Большого аттрактора, эксцентриситет орбиты мира, другие миры… Дело двигалось: новая техника, новые приборы, даже новые деньги. «Небесное дыхание» плавно перерастало во «Второе дыхание». А однажды всё пошло прахом. Не только эксперимент, вообще всё — цивилизация, инфраструктура, образ жизни. Эпоха удовлетворения приказала долго жить благодаря переходу через критическую точку, предсказанную математиком и социологом Хурум Бразом.

Теория была проста до очевидности. Инфраструктура цивилизации ветшает и требует регулярного ремонта. Элементы инфраструктуры взаимосвязаны, и одна поломка влечет за сбой цепную реакцию неполадок. Обычно всё идет благополучно, поскольку инфраструктура чинится и модернизируется. Это продолжается до тех пор, пока хватает специалистов, способных чинить и модернизировать. Казалось бы, эти специалисты не должны перевестись даже в Эпоху удовлетворения, поскольку существуют детальные писаные инструкции, пользоваться которыми можно выучить последнего идиота. Даже если те, кто учит, не умеют ничего другого, кроме как учить себе подобных пользоваться инструкциями. Однако аварии и поломки бывают как штатные, предусмотренные инструкциями, так и нештатные, когда единственное спасение заключается в специалисте, умеющем самостоятельно принимать решения в незнакомой ситуации. Хурум Браз показал на обильном статистическом материале, что доля подобных нештатных поломок около пяти процентов.

Но главная заслуга Хурум Браза заключалась в его теореме о критическом числе специалистов, способных действовать вне рамок инструкций. Как только доля последних упадет ниже 8,25 % (результат численного моделирования), количество неполадок начинает расти лавинообразно по экспоненте. Вскоре за конечное время (по оценке Хурум Браза — за одно колено) наступает полный коллапс цивилизации, и темп аварий и поломок падает до нуля из-за исчезновения предмета неполадок. А доля самостоятельно мыслящих работников в Эпоху удовлетворения уверенно снижалась — обучение таковых не соответствовало духу времени и признавалось излишним, а то и вредным. «Нам нужны грамотные потребители, а не мыслители», — провозгласил министр просвещения и сократил математику с литературой.

И всё же Хурум Браз ошибся. Он полагал, что критическая точка будет пройдена через полколена, тогда как на самом деле она была пройдена уже в момент публикации его статьи. К тому же время достижения коллапса оказалось вдвое короче предсказанного. Таким образом, Хурум Браз получил возможность воочию наблюдать торжество своей теории во всех подробностях, таких, как паническая скупка продуктов, грабежи, голод в городах, расправы над правителями.

Кризис мог бы оказаться просто кризисом, а не катастрофой, если бы не мародеры. Началось с массовых грабежей городских продовольственных складов — в этом участвовали простые законопослушные граждане: а куда деваться, когда так делают все?! Затем появились более специализированные стаи горожан, промышляющие регулярными грабежами — уже не только складов, но и простых законопослушных граждан. Органы правопорядка не могли ничего с этим поделать и по большей части влились в ряды мародеров, образовав их самый опасный подвид.

Цивилизация окончательно рухнула, когда остановились последние электростанции на струях — разрушился крепеж турбин из-за коррозии и вибрации, протекли обмотки генераторов.

Хруам Мзень поначалу надеялся, что кризис удастся пересидеть на месте. Пытался укрепить охрану института. Но когда охрана разбежалась, прихватив, что плохо лежало, понял, что нужно срочно спасать институт, спасать приборы, литературу, а главное — сотрудников и их детей. Он собрал «военный совет» и объявил:

— Надо срочно эвакуироваться отсюда, пока институт не растащили по клочкам. Эвакуировать всё — сотрудников, их детей и домашних животных, оборудование, припасы. Пока наш старый добрый «Ломовик» на ходу, мы можем сделать это достаточно быстро челночным методом. Предлагаю основать колонию в Медном руднике, что на северо-западе примерно в ста пятидесяти свистах от Агломага. Мы с друзьями в юности облазили штольни рудника. Их суммарная длина — десятки свистов. Там есть всё, что надо, — залы заседаний, аудитории, жилые комнаты.

— Чем питаться будем?

— Будем жить натуральным хозяйством. Там уйма территории под плантации и фермы. Вместо дежурств на эксперименте — сельхозработы. А теоретические исследования можно продолжать — так мы сохраним науку в ее бодрствующем состоянии — не надо будет потом тратить десятки сроков на пробуждение. И университетских надо взять как можно больше, включая студентов. И еще важный момент. Я достиг возраста, когда способность долго интенсивно работать уже не та. При эвакуации и обустройстве на новом месте от лидера потребуется именно эта способность. Поэтому предлагаю назначить руководителем эвакуации и комендантом колонии Кирамзеня. Где ты там, дорогой? Не прячься…

— Да я не прячусь, просто думаю, — ответил Кирамзень сзади. — Как понимаю, это предложение, от которого невозможно отказаться… Ну, тогда приступаем!

Кирамзень (это прозвище означало «старший ученик Мзеня») взялся за дело со всей энергией существа в расцвете лет. «Ломовик» совершал рейс туда и обратно каждые две смены. Чем его только не загружали! Квартирьеры, запасы топлива, станки, инструменты, студенты, приборы, личные вещи, дети, преподаватели, продукты питания. Путь в один конец занимал десять передыхов. Он был скучен и неинтересен — небольшие холмы, кусты, рощи, кораллы, кусты. Это было время, когда исправный корабль на ходу был редкостью, почти чудом. Поломка «Ломовика» в разгар эвакуации стала бы трагедией, поэтому машину лелеяли как зеницу ока: после каждого рейса — тщательное техобслуживание. «Ломовик» выдержал, намотав в процессе эвакуации три европианских экватора, после чего был заякорен в укромном уголке рудника и законсервирован.

Колония зажила размеренной жизнью. Регулярные научные семинары, лекции для студентов, школьные уроки для детей, работы на плантации и на ферме. Работали мастерские, химические электрогенераторы, вентиляция. Система штолен была превращена в крепость. Было и оружие против мародеров, причем мощное оружие — вакуумные научные приборы. Однажды это оружие было применено.

Самой свирепой стаей мародеров были грукодабры — это самоназвание можно примерно перевести как «выходцы из преисподней». Их стая, состоящая наполовину из бывших правоохранителей, вооружилась полицейскими арбалетами, но главным их оружием был парализующий ужас. Они намеренно жестоко расправлялись с жертвами, пытали, истязали, старались уничтожить всё, что не могли взять с собой. И добились-таки того, что при их появлении все в ужасе разбегались или прятались вместо того, чтобы попытаться дать отпор.

Грукодабры явились в Медный рудник в полном составе. Предвкушая богатую добычу, они роились толпой-облаком в карьере рудника у выхода штолен и хором выкрикивали проклятья и угрозы.

Дежурный попросил всех переместиться в зону за поглотителями гидроудара. Грукодабры поволокли к выходу главной штольни объемный баллон — видимо, решили отравить колонистов кислородом.

— Какой прибор применяем? — спросил Кирамзень.

— Давай шестнадцатикогтёвый фотоумножитель, — ответил профессор биологии.

— Жалко, у него эффективная площадь вон какая огромная! Когда еще снова научатся делать такие…

— Этих друзей лучше всех разом, давай шестнадцатикогтевый.

Кирамзень перещелкнул тумблер. Электрический импульс подорвал маленький кумулятивный патрон, приклеенный к окну фотоумножителя. За четверть миллисекунды[19] бронированное стекло окна покрылось трещинами и еще через сто микросекунд начало вдавливаться внутрь давлением воды. Еще через пару миллисекунд вода заполнила весь объем бывшего фотоумножителя. В течение следующих двухсот микросекунд от имплозивного гидроудара начала формироваться расходящаяся ударная волна. Полная энергия этой волны составила около десяти мегаджоулей — всего-навсего пару килограмм тротилового эквивалента. Но ударная волна в глубокой воде куда страшней эквивалентной бомбы — не разрушительной силой, а воздействием на живые организмы, нейроны которых за миллисекунду превращаются в рваную лапшу.

В течение пятидесяти миллисекунд с грукодабрами было покончено. Их смерть, в отличие от смертей их жертв, была совершенно безболезненной. Они не успели ничего услышать, тем более осознать и почувствовать, прежде чем их нервная система превратилась в труху. Многочисленная стая под тяжестью амуниции плавно опускалась на дно карьера. Все выглядели как живые.

— Что будем делать с этими? — спросил ученик Кирамзеня.

— Я думаю, об этом лучше спросить у самого Деда, — ответил Кирамзень.

Хруам Мзень размышлял совсем недолго:

— Как, что делать? Устроить агитационный перформанс! Или инсталляцию, уж не знаю, какое название тут уместней. Сначала соберите оружие — пригодится. Потом вяжите их в гирлянды, к каждой цепляйте полотнище с фосфоресцирующей надписью «грукодабры» и тяните кобулаками эти гирлянды по городам и весям — пусть народ лечится от страха перед мародерами. Возьмите их арбалеты — вооруженная охрана такому перформансу не помешает.

Кирамзень не спеша обследовал груды тел. Мертвые грукодабры не были похожи на извергов — они скорее вызывали жалость.

Требовалось немалое умственное усилие, чтобы представить этих мирных существ в роли зверствующих убийц. Судя по лицам, обыкновенные жители спокойного Мира, от рождения наделенные толикой альтруизма и любви к ближнему. Но на каждого из них приходятся десятки жестоких бессмысленных убийств. Как они превратились в выродков? Может быть, это сладкое чувство власти над себе подобными сделало их такими? Жажда казнить и миловать? Недаром почти половина из них — бывшие полицейские. Или это что-то вроде латентной инфекции, которая сидит в каждом из нас, чтобы отравить мозг, когда неподалеку маячит смерть? А может, внешность обманчива, и они были такими с рождения?.. Может, они в детстве для удовольствия травили улзеней и драли урлисок? А сейчас собрались вместе и развернулись во всю ширь? Кто их знает… Очень важно понять, почему и как эти вот обыватели или романтики превратились в мародеров. Это именно сейчас надо изучать — потом они исчезнут, затаятся, сойдут со сцены. А кто их сейчас будет изучать? Сам он физик, а тут нужны психологи, социологи. Где они? Кто-то выращивает моллюсков и ураминию, другие покоятся с миром. Что за ялдабродье! Когда есть объект исследования — некому исследовать, и наоборот.

Кирамзень окинул взглядом гекатомбу на дне карьера. Тут на двадцать гирлянд наберется. Столько бесславно закончившихся жизней, и за каждой — столько зверских убийств… Или это месть нашего рода самому себе за Эпоху удовлетворения? А эти — лишь орудия мести? Чушь жморова! Не надо лишних сущностей! Изверги есть изверги. Что ж, пусть хоть посмертно сделают доброе дело — послужат наглядной агитацией против мародерства и страха. Легонько покрутив головой, что соответствует нашему тяжелому вздоху, Кирамзень затянул на ближайшем трупе грукодабра петлю и привязал поводок к длинному канату…

На подходе к замусоренному обветшавшему полуразваленному Ардадзыру Доцент остановил кобулаков.

— Ну что, Студент, как народ из нор выманивать будем? А то они пугливые, еще глубже забьются.

— Наверное, как в старину, когда в город вплывал бродячий цирк… Да мы и есть своего рода бродячий цирк.

— Давай попробуем. Включай свет и трогай.

Студент включил светодиодную цепь, украшавшую гирлянду грукадабров и упряжь на кобулаках. Процессия медленно двигалась над разграбленным городом.

— Добрые жители, стар и млад, выплывайте посмотреть на наше чудесное представление. Вы такого еще не видели. Впервые в истории — консервированные грукодабры! В полной амуниции, во всей красе! Как живые. Выплывайте из своих нор любоваться на просмоленных грукодабров. Две дюжины в одной связке! Впереди — предводитель, позади — прихлебатель. Все как на подбор — с бантами и аксельбантами, с ремнями и колчанами, смирные и задумчивые грукодабры! Не пропустите замечательное зрелище. Самое воодушевляющее зрелище со времен Цивилизации! Выплывайте, стар и млад!

Доцент со Студентом остановили кобулаков. Народ начал осторожно высовываться и переговариваться. Затравленные жители поначалу никак не могли поверить…

— Очень странно. Сейчас оживут и бросятся на нас.

— Не похоже. Смотри, как руки у них окоченели.

Двое осторожно подплыли к гирлянде, всматриваясь в неподвижные тела. Один осторожно дотронулся до головы грукодабра и тут же отдернул руку. Потом приложил руку более уверенно и закричал:

— Они холодные!

Народ смелее потянулся из щелей наружу.

— Кто ж их так укокошил? Кто этот благодетель?

— Их укокошили ученые из Медного рудника.

— А остальные грукодабры где?

— Нет остальных. Разве что случайно осталось несколько — прячутся в страхе по щелям. Всех убили одним ударом. Гидроударом.

Считай, под три сотни.

— Как это можно, три сотни одним ударом?

— То был научный гидроудар.

— А где тела остальных?

— Их показывают в других местах.

— Подарите нам одного. Мы повесим его над площадью.

— Извините, на всех не хватит, мы сейчас в Сандардун направляемся. Там по дороге еще колония бывшего Электротехнического завода, развалины Судоремонтной верфи и множество ферм.

Да еще на кладбище винтоходов надо завернуть — там не меньше двух тысяч поселенцев. Всем надо показать грукодабров в полном составе. А вы не прячьтесь по щелям, а то пропустите самое интересное. Оно еще впереди Пожалуй, именно с этой инсталляции (или перформанса?) начался процесс, который Хурум Браз, предсказавший кризис, никак не предвидел. Цивилизация, проявив удивительную живучесть, стала подавать признаки существования, как только террор мародеров ослаб. Оказалось, что шок от крушения заставил многих европиан очнуться — они с удивлением обнаружили, что кое-что из того, чему их учили, — не просто вызубренные заклинания, а рецепты, которые, будучи применены к окружающей действительности, помогают выживать. Бывшие винтики цивилизации, столкнувшись лицом к лицу с настоящим миром, были вынуждены учиться самостоятельно и заново. Потом этот феномен назовут «шоковой педагогикой».

Стремительность кризиса обернулась быстрым восстановлением. Так, страны разрушенные войной быстро встают из руин, а медленно гнившие цивилизации веками прозябают во мраке. Бывшие инженеры и учителя осваивали выращивание донных моллюсков и питательных растений на захваченных клочках тверди. Вскоре началась стихийная самоорганизация, разделение труда и так далее — всё, что уже проходили, только в сотни раз быстрее.

Иногда слухи творят чудеса. По колониям прошел самозародившийся слух, что созывают народ для восстановления районной электростанции. В результате собралась большая толпа крепких европиан, соскучившихся по электричеству. Там были фермеры, бывшие инженеры, горожане без адекватной профессии, ставшие фермерами, молодежь, не успевшая получить профессию, — кого там только не было! Все мечтали об электричестве. Все стянулись к руинам электростанции на мощной гейзерной струе.

Турбина валялась в стороне среди камней, но не казалась безнадежной. Зато выглядела совершенно неподъемной. Бетонный фундамент турбины, обрамляющий струю, почти уцелел. У здания генератора обвалилась одна стена. Сам генератор не проворачивался. Армированный приводной ремень был сгрызен неведомыми мелкими существами. Когда сняли кожух, обмотки казались целыми, но если ткнуть металлическим прутом — вырывалось облачко трухи.

Толпа долго кружила вокруг и сверху в нелегких раздумьях. Наконец кто-то выкрикнул:

— И долго еще менжеваться будем? Насыпаем пандус для турбины! А вы вон там, поизящней будете, для вас самая работа — чистить турбину и выгонять из нее всякую живность.

Роли распределились сами собой, и толпа превратилась в бригаду.

Нельзя сказать, что скоро, но в обозримое время пандус был готов. Лежащую турбину привели в вертикальное положение с помощью ваг и камней — так древние европиане ставили каменных идолов. К решающему моменту были готовы катки, канаты, вороты, крестьяне пригнали кобулаков, которых оказалось не так просто приспособить к делу.

И вот канаты натянулись, вороты заскрипели — и грянула старинная тягловая песня, соленая и крепкая:

— Ломим, ломим жморов дрынь, жморов дрынь. Гнется, гнется жморов дрынь, жморов дрынь!

На слове «дрынь» в конце каждой фразы все на воротах, канатах и полиспастах делали рывок — и махина сдвигалась на пару когтей.

И снова:

— Гнется, гнется жморов дрынь, жморов дрынь! Эх, заломим дрынь в сарсынь, жморов дрынь!

Песня привлекла новых волонтеров с радиуса четырех свистов, дело пошло веселей. Наконец турбину водрузили на родной фундамент. И когда, закрепив ее уцелевшими шпильками, опустили затвор холостого выпуска, турбина, издав поначалу отвратительный скрежет и выплюнув облако мути, пришла в движение и стала набирать обороты. Торжествующим свистам и радостному зеленому мерцанию не было предела.

Потом долго и тяжело с помощью ломов, кувалд и природных растворителей проворачивали ротор генератора, чинили обмотки, пропитав их по древнему рецепту смолой черного стланика. Интересно, запускали ли где-нибудь когда-нибудь тяжелое индустриальное оборудование столь архаичными средствами? А еще ведь пришлось вручную шить многослойный приводной ремень из толстой кожи, по крохам восстанавливая азы скорняцкого ремесла.

Можно ли назвать чудом то, что генератор заработал? Кстати, поначалу были заметные утечки, и народ радостно подплывал, чтобы пробрало первым электрическим током, дергался и весело похрипывал. Наконец, оживили гидролизную установку, давшую первое послекризисное топливо. И первый винтоход, бывший среднемерный контейнеровоз по имени «Неукротимый», будучи отремонтирован и заправлен, отправился в триумфальный круиз по оживавшим развалинам.

На подходе к поселениям его встречали стаи бродячих улзеней — сначала издавая испуганно-агрессивный треск и наливаясь багрово красным свечением. Потом, осознав, что чудовище не обращает на них внимания, любопытные улзени осторожно подплывали. Наконец, будто вспомнив, как встречали винтоходы их предки, начинали радостно носиться вокруг с отрывистым попискиванием, искрясь зелеными вспышками.

Изумленные поселенцы являлись из тьмы хижин, развалин и гротов, светясь бледно-желтым.

— Там плывет что-то огромное! Надо уносить головы! — обычно паниковала молодежь.

— Да это же винтоход! Может, это наш шанс? — обычно успокаивали старшие.

Люки открывались, и появлялись парламентеры, доброжелательно светясь светло-зеленым.

— Дух в помощь! — говорили парламентеры.

— Добро пожаловать! — отвечали колонисты.

— Как называется ваша колония?

— Какое тут, к ялдабродам, название? Глухая дыра — да и только.

— Хорошо, будете Глухой Дырой номер 5. Еды хватает? Электричество есть? Мародеры наведываются?

— Еда есть, не жируем, но и не голодаем. Что такое электричество и откуда оно берется, забыли давно. С мародерами стало много легче последнее время. Наведывались не так давно, половину еды забрали, но никого не тронули. Грукодабров давно не было.

— Грукодабров больше нет. Совсем нет в природе. Университетские из Медного рудника перебили их всех одним гидравлическим ударом. Просмоленные туши грукодабров таскают по колониям напоказ.

— Вот это да-а-а! Прекрасная новость! Нам бы одну тушу для поднятия духа.

— Туш грукадабров не хватит даже на одну из десяти колоний.

Да, их поголовье было в десять раз меньше, чем число колоний, и в тысячу раз меньше, чем число колонистов в бывшем центральном округе.

— Получается, они нас как кухляков…

— Именно так. Нас всех было очень легко перещелкать по отдельности.

— А откуда у вас всё это — корабль, топливо, электричество?

— Откуда-откуда — вот руки, а вот голова — отсюда. Восстановили, починили, добыли. Чего и вам желаем.

— Руки-то и у нас в порядке, а с головами посложнее. Мы всё забыли, чему учились, а молодежь и не училась вовсе.

— Читать кто-нибудь у вас умеет? Вот вам учебники и специальное руководство: как установить акустическую связь с соседями в пределах двадцати свистов, как сделать электрические батареи и многое другое, что позволит вам превратиться из Глухой Дыры номер 5 в Форпост номер 5.

Каждое прощание затягивалось. Колонисты не прекращали расспросы, пытались задарить команду самыми вкусными моллюсками, а потом провожали корабль, резко вздергивая конечности и вспыхивая голубым светом, что означало высшую степень сердечности. «Неукротимый», уходя с эскортом возбужденно чирикающих искрящихся улзеней, оставлял за собой поселения, зараженные надеждой и энтузиазмом: они тоже могут, у них всё получится — кончится убогое существование, будет энергия, топливо, яркий свет, медикаменты, связь, защита от мародеров — они всё это сделают сами, размяв руки и объединившись.

С круиза «Неукротимого» восстановление пошло в режиме цепной реакции. Цивилизация возрождалась уже в новом качестве с другими ценностями, другими героями. Ремонтировали, чистили, строили заново, возвращались в старые жилища, если они сохранились, к прежним профессиям, если они не забылись и стали востребованными.

На Медном руднике с любовью расконсервировали «Ломовик».

Первый разведывательный рейс в город принес умеренно пессимистические сведения: здания института целы, но превращены в помойку; всё, что осталось, раскурочено или рассыпается от коррозии. Вторым рейсом отправилась крепкая молодежь и станция акустической связи. Другую станцию развернули на руднике, установив связь через акустический луч, отраженный от неба. По мере расчистки и ремонта жилья «Ломовик» возил и возил — сотрудников, студентов, детей, оборудование. Многие покидали рудник с грустью, особенно молодые, кто провел здесь детство и юность, кто облазил все закоулки и завел свои потайные углы.

Отмотав три европианских экватора обратно, «Ломовик» перевез всё. Бодрствующая европианская наука взялась за дело на прежнем месте. Разгром с разрухой преодолевались тяжело, но быстро, поскольку были живы многие из первопроходцев, чьи головы и руки кое-что помнили, несмотря на миновавшие тридцать лихих сроков.

Очередной выездной семинар лаборатории «Второе дыхание» проходил в пансионате «Веселый ключ» близ теплых базальтовых полей на одном из лучших курортов Мира. Докладчик вывел на экран последние результаты: график задержки сигнала от нового уголкового отражателя, заякоренного к небу.

Кирамзень, пробежав глазами график, попросил сменить горизонтальный масштаб, повращал головой и сказал:

— Снова никуда не годится, еще хуже, чем предыдущий сеанс.

Вот этот дребезг нам не страшен — мелкомасштабная турбулентность, отфильтруем. Но вот те плавные бугры нам всё испортят. Как раз временной масштаб порядка гироскопных суток. Амплитуда — десятки размахов, это же катастрофа! Похоже, там нестабильные конвекционные ячейки. Хуже места не найти! На таком фоне не выловишь и обычное дыхание.

— Ну, это же тест.

— Хватит проводить тесты там, где уютней душе, а фон кошмарен! Что нам нужно — приятный процесс или результат? Если результат — собираемся и двигаем на Поднебесье Медузы. Там не может быть никаких конвекционных ячеек, только холодное нисходящее течение — медленное и стабильное.

Аудитории это предложение явно не понравилось. Кто-то стал вертеть головой, кто-то уставился вверх.

— Лучше места не существует. Самая стабильная вода, минимальный фон. Наименьшее расстояние до неба. Близость к экватору — максимальная амплитуда дыхания. И никаких отвлекающих факторов!

— Не все переносят прессонол и длительное пребывание в холоде.

— Нужна точка-антипод, чтобы массу Аттрактора вытащить наконец.

— Есть у нас такая точка. Пустыня Ардонт. Там тоже тепловой поток минимален, никакого вулканизма и гидротермальной активности. Похуже, чем Поднебесье Медузы, но тоже неплохо. Тем, кто не переносит прессонол, — добро пожаловать в Ардонт.

Поднебесье Медузы, по сути, холодный пустынный ад, по происхождению — конгломерат исполинских щитовых вулканов. Пологие лавовые поля, широкие кратеры, неподвижная вода. Вулканы давно потухли, на их месте остался толстый относительно легкий нарост над теплой мантией Мира — подушка, блокирующая тепло недр. Над Поднебесьем к небу прикрепили якорями уголковые отражатели. Снизу установили три локационных станции на расстоянии двухсот свистов друг от друга: одна прямо под отражателем, две других — в стороне. Первая — измерять вертикальные смещения неба, две вторых — горизонтальные.

Началась бесконечная рутина. Дежурства втроем по десять суток — три дозы прессонола на брата в сутки, и всё равно постоянная тяжесть в голове, две бобины магнитной ленты с данными измерений за смену, регулярные рейсы винтохода: еда, топливо, медикаменты — наверх, бобины с записями — вниз. Только так, запасшись бесконечным терпением, можно вытащить слабый сигнал из шума.

Менялись смена за сменой, сотрудники выглядели всё более усталыми и унылыми. Они не успевали прогреться и отъесться внизу, как снова приходилось подниматься в холодный безмолвный ад. Но со временем что-то изменилось. Глаза становились более осмысленными, сотрудники собирались на смену охотнее, иногда даже вызываясь на дежурство вне очереди. Они явно обнаружили что-то важное, но до поры хранили молчание.

Наконец Кирамзень разослал сотрудникам сообщение: «Едем на конференцию в „Веселый ключ“. Рассказываем о главной экваториальной гармонике и об оценке массы. О пиках на других частотах — ни звука под страхом смерти!»

Одна из прелестей научной жизни — конференции на курортах.

Неважно, что обстановка не способствует накалу мысли и посещаемости докладов. Зато еще как способствует дружбе и взаимопониманию. Пусть во время секционных докладов треть аудитории распласталась на теплом базальте (что до участников вахты на Поднебесье Медузы — они заслужили), зато после докладов мирились враги и сдавались друг другу оппоненты, затевались проекты и ломались психологические барьеры. И пусть кто-нибудь попробует заикнуться, что курортная обстановка ни при чем!

Кирамзень тоже отогревался на камнях и впитывал лечебные соли горячих минеральных ключей. Ему вахта далась нелегко, что поделаешь — возраст. Теперь можно расслабиться. Доклады сделают ученики, им это полезно. Два доклада, оба — главные события конференции. Два открытия. Пока два.

Первое открытие заключалось в том, что ледяная оболочка Мира совершала суточные вращательные колебания восток-запад относительно тверди. Небольшие колебания, как раз в плоскости экватора. Здесь было всё ясно. Из-за небольшой вытянутости орбиты Мир чуть проворачивался относительно направления на Большой аттрактор. Из-за вытянутости самого Мира[20] сила тяготения стремилась его чуть-чуть повернуть назад, причем вращающий момент больше сказывался на ледяной скорлупе, чем на недрах. Так оценили, насколько вытянута орбита. Вроде бы совсем немного, на одну сотую, но вполне достаточно для разогрева недр.

Во втором докладе речь шла об измерении массы Большого аттрактора. Как уже говорилось выше, для этого надо было измерить разницу в вертикальном дыхании в противоположных точках Мира. Масса аттрактора оказалась равной сорока тысячам масс Мира, а расстояние до него — двести с небольшим диаметров Мира.

Это были поразительные, но ожидаемые открытия.

Курортная остановка ослабляет самоконтроль. Народ почувствовал, что команда «Второго дыхания» скрывает что-то важное, но никто не догадался, что именно. Зачем команде такая секретность? Да потому, что значимость важного результата была всего лишь три сигма, что очень шаткий результат, хотя Кирамзень был в нем почти уверен. На Европе, в отличие от некоторых других миров, такие результаты не публиковались. Надо было работать дальше, продолжать изматывающие измерения, чтобы не опозориться, не сесть в лужу с результатом, который окажется вульгарной статистической флуктуацией — существует целое кладбище репутаций, погубленных именно таким образом.

А с курорта на Плато Медузы — снова в холод, в низкое давление, в адскую пустыню. Но уже охотно, с энтузиазмом — до твердого результата оставалось совсем немного.

Прошел срок, и Кирамзень отправился к Хруам Мзеню, который уже редко покидал свой дом на холме.

— Докладываю: есть пять сигма!

— По которому?

— По первым двум. Третий — пока три с половиной.

— Дай кривульки посмотреть.

— Вот.

— Красота! Резонанс имени имярека. Вот и вошел в эту самую историю под самый занавес. Спасибо тебе, Кирамзень. Спасибо всем вам за то, что я смог увидеть это, хоть и на последнем издыхании. Я то надеялся дотянуть, то не надеялся. Этот охрясный кризис вообще надежд лишил. Теперь надо бы еще хоть полсрока протянуть, чтобы ощутить себя престарелым триумфатором и порадоваться напоследок. Пожалуй, выползу из своей хибары! Я всю жизнь твердил, что они должны быть, эти миры. Мокрые булыжники… А у меня ведь кроме тепла недр ни малейших доводов не было — одна надежда. Срочно докладывай и публикуйте!

Кирамзень разослал по лаборатории сообщение: «Есть пять сигма! Можно объявлять». Остался вопрос: как объявлять? Публиковать статью? Конечно, но и только? Ведь такое открытие! А как же восхищение широкой публики? Неужели без литавр, прямой трансляции и роения журналистов? Видимо, большинство разумных существ любых планет падки на подобный вид славы. Коллектив лаборатории возжелал пресс-конференцию со строгим эмбарго на предварительную информацию, дабы подогреть интерес.

— Зачем вам эти пышные действа? — вопрошал Кирамзень. — Мы же на самом деле имеем отличный результат, к каким жморам еще эта помпа? Понимаю, если бы три сигма хотелось продать в виде сенсации, но у нас-то всё железно. Ладно, если хочется, давайте семинар с приглашением прессы, только зовите нормальных коллег, от сохи, и поменьше свадебных генералов.

Аудитория имела форму купола, с которого свисали штанги для аппаратуры журналистов (прямая трансляция) и для «швартовки» ученых старшего поколения. У многих патриархов уже были проблемы с вегетативной регуляцией плавучести — было несколько случаев, когда посереди доклада уснувшие классики науки медленно опускались на пол, служивший экраном, и просыпались, подергиваясь и вскрикивая, в лучах проектора. Публика помоложе свободно висела под куполом, изредка перестраиваясь, чтобы не загораживать друг другу экран.

Семинар открыл высокопоставленный чиновник — уклониться от этого всегда очень сложно, когда пахнет чем-то важным. После стандартных приветствий чиновник выдал нечто посвежее:

— Судя по анонсу, сейчас нас ошарашат. Или сразят наповал. Надеюсь, не так, как в свое время участники проекта сразили грукодабров, а чуть помягче. Это замечательно, когда тебя поражают чем-то новым, неслыханным! В этом вся прелесть науки. В радостном предвкушении я передаю слово самому проницательному исследователю и по совместительству самому эффективному истребителю мародеров, руководителю проекта со славным прозвищем Кирамзень.

Последний без пауз и предисловий вывел на экран график, где, слегка подрагивая, шли две кривые, описывая в середине рисунка высокий узкий пик.

— Что по осям? — закричали из-под купола раньше, чем докладчик успел издать первый звук.

— Перед вами результат гармонического разложения движений ледяного неба. По горизонтали — частота в обратных гироскопных сутках, по вертикали — квадрат коэффициента гармонического разложения. Это называется спектр мощности. Черная кривая — экваториальная мода, синяя — вертикальная, то есть смещения поверхности вверх-вниз. Этот хорошо известный пик имеет период 7,1 смены, он отражает наше орбитальное движение вокруг Большого аттрактора, иначе говоря, гироскопные сутки. В дальнейшем я буду опускать прилагательное «гироскопные», которое не более чем дань истории. Сутки есть сутки.

Напомню, этот пик есть то, что давно известно под названием «дыхание».

Теперь едем в более высокие частоты (кривая и числа на оси побежали влево). Вот. Увеличим вертикальный масштаб. Смотрите, какой замечательный пичок! Период — ровно полсуток!

Голос сверху:

— И что с того? Это же всего-навсего вторая гармоника суточного пика.

— Конечно, вторая гармоника, но такова ли эта гармоника, какой она должна быть? Мы хорошо умеем считать дыхание и его гармоники. И вот то, что мы посчитали: пунктирные кривые. Это реконструкция того, как должна выглядеть вторая гармоника для вращения нашего Мира по слегка вытянутой орбите вокруг аттрактора. Пунктиры заметно ниже. То есть амплитуда полусуточного пика больше, чем должна иметь вторая гармоника. Но если с амплитудой еще можно допустить, что мы ошиблись, то в соотношении экваториальной и вертикальной мод ошибиться невозможно. А здесь оно другое! Экваториальная мода выражена сильней. Значит, в этом пике действительно кроме второй гармоники есть нечто другое. И это нечто… — Кирамзень поднял две руки, что означало «сейчас произойдет самое важное!» — Это нечто прекрасно описывается двойником Мира, движущимся вокруг Аттрактора по орбите меньшего радиуса с периодом ровно в половину суток! (Шум в аудитории.)

— С какой стати у него период оказался ровно в два раза меньше?

— С такой стати, что есть резонанс Хруам Мзеня, и здесь для него все условия. Кстати, резонанс не обязательно должен быть 1 к 2. Соотношением периодов орбит может быть любая дробь, 2/3 или 3/5 например. Резонанс 1/2 — самый сильный, конечно.

Голос со штанги:

— Между прочим, я этот резонанс описал на пять сроков раньше Хруам Мзеня, почему меня никто не упоминает?

— Ты имеешь в виду твою статью про движение двух тел в центральном поле с возмущениями? Читал. Ну нет там ничего про резонанс. Формулы правильные и много. Но про резонанс нет ничего.

— А надо в формулах лучше разбираться — из них всё следует!

— Ты хочешь, чтобы читатель доделал за тебя работу и сделал вывод, до которого ты сам не додумался? И чтобы тебе еще присудили приоритет? Хруам Мзень всё четко и ясно разложил по полочкам… (Председательствующий прерывает дискуссию, предлагая закончить ее в кулуарах.)

— Так, идем дальше. Значит, масса этого двойника чуть больше, чем масса нашего мира. Он движется в той же плоскости, поскольку есть сильная экваториальная мода, а меридианной нет вообще.

Теперь идем в другую сторону (кривые бегут вправо), увеличиваем вертикальный масштаб… Вот! Симпатичный пичок, период — почти ровно двое суток. Половинной гармоники здесь быть не может!

Еще один мир на большей орбите! Опять почти в резонансе с нашим. Этот будет потяжелее нашего раза в три. (Шум в аудитории.) Меридианной моды опять нет.

Но и это еще не всё. Вернемся к главному пику. Вот здесь справа от пика что-то, похоже, тоже есть. Увеличим масштаб. Видите бугорок — он почти статистически значим. Частота на двадцать с лишним процентов меньше, чем у главного пика, — тут заведомо не может быть никаких гармоник. Надо продолжить измерения, и если эта деталь подтвердится, значит, есть и четвертый мир с периодом обращения 4,7 суток.

Итак, имеем систему по меньшей мере из трех, а вероятно, из четырех миров, вращающихся вокруг Большого аттрактора в одной плоскости. Наш Мир — второй и, видимо, самый маленький. На протяжении долгой истории цивилизации считалось, что он объемлет всё сущее. Теперь мы знаем его настоящее место. Но знаем не до конца. Есть еще Внешний источник, вокруг которого, вероятно, вращаются такие же системы. Но об этом мы можем только гадать. Только гадать — до тех пор, пока не пробурим лёд.

Более того. Теперь мы знаем ответ еще на один вопрос. Почему наш Мир теплый? Откуда берется энергия извергающихся вулканов? Вроде бы ответ уже был известен: из-за того, что орбита Мира чуть вытянута, поэтому Мир деформируется тяготением Аттрактора то сильней, то слабей, отчего греется изнутри. Это так, но почему Мир долго сохраняет вытянутую орбиту? Ведь из-за трения, вызванного дыханием недр, орбита со временем должна стать точно круговой. Наш Мир очень древний, судя по тому, что значительная часть урана в кристаллах успела превратиться в свинец. Его возраст во много раз превышает то время, за которое орбита стала бы точно круговой, и Мир бы замерз. Теперь мы знаем ответ, почему этого не произошло: три мира, обращающиеся в резонансе, раскачивают орбиты друг друга, не дают им стать круговыми. Есть вопросы?

— А может ли на этих мирах быть жизнь, подобная нашей?

— Для ответа на этот вопрос надо знать, насколько вытянуты их орбиты. От этого зависит, сколько в их недрах выделяется тепла. Если у всех эксцентриситет такой же, как у Мира, то на первом должны быть расплавлены недра, должно быть очень много извержений. Непонятно, может ли он быть покрыт при этом водой. Скорее всего, нет. Третий и тем более четвертый миры греются слишком слабо. Там, вероятно, только лёд и скальные недра, без жидкой воды. Но это если эксцентриситеты орбит одинаковые.

— Ты сказал «пока не пробурим лёд»… А это в принципе осуществимо?

— Появилась надежда. В северо-западном секторе есть мощный вулкан, который извергался десять-пятнадцать сроков назад. Как оказалось, над ним на небе протаял лёд и образовался купол. При этом главное не то, что бурить меньше, а то, что в куполе скопилась смесь метана с этаном. Они остаются жидкими даже при той температуре, которая должна быть у наружной поверхности льда. Значит, проблема замерзания скважины снимается. Но задача остается чудовищно сложной.

Председатель предложил поблагодарить докладчика. Раздалось синхронное гуканье, означавшее аплодисменты. Вдруг гуканье резко усилилось, переходя на более высокий тон, что соответствует бурной овации. Кирамзень, не понимая в чем дело, обернулся: в свете проектора медленно опускался, открывая глаза и тряся головой Хруам Мзень собственной персоной. Видимо, он пристегнулся мимо штанги. Однако патриарх не растерялся и, окончательно проснувшись, выгнул две пары противоположных конечностей так, что они образовали восьмерку. Это означало выражение бесконечной признательности.

Барбан Драг, директор Института неба имени Хруам Мзеня, выплыл к заседанию Всемирного координационного комитета, где ему предстоял доклад, с большим запасом по времени.

Живя далеко за городом в своем доме на собственном участке, он ненавидел Столицу. Как можно обитать в такой тесноте, во всепроникающей бессмысленной иллюминации, в вечном шуме, жужжании навигационных пищалок и верещании горожан? Конечно, за спокойную жизнь в большом доме приходилось платить. Прежде всего долгой дорогой в этот ад, куда приходилось окунаться раз в каждые четыре смены.

Барбан Драг, повинуясь требованию навигационных автоматов, вывел свой катерок на двухсотый горизонт. Любая активная локация и сотовая связь по открытой воде были строжайше запрещены при движении над Столицей. Иначе звуковой фон превысил бы все мыслимые пределы. Впрочем, он и так их превысил — большинство, но еще не все. До порога, когда постоянный шум вызывает массовое нервное заболевание — пляску даргобага, оставалось еще четыре децибела.

Вот и Столица — она угадывается по синеватому свету, который сочится со всех сторон, будто из самой воды. И городской шум тут как тут — смесь гула и стрекота. Вокруг красноватые огоньки попутных катеров — двухсотый горизонт предназначен для маломерок. Пассажирские винтоходы к центру Столицы идут на сто сороковом, их еле видные подсвеченные туши напоминают ленивых круглобрюхов. Снизу на сто семидесятом несутся светлые пятна встречных маломерок. Время от времени то справа, то слева — вертикальные гирлянды, обозначающие окна всплытия и погружения на сороковой горизонт, где двигаться можно только вдоль световых полос. Но пока погружаться рано, до Дворца Комитета еще плыть и плыть.

Вот идиот! — катерок Барбан Драга слегка протрясло завихрениями от спортивного турбочоппера, петляющего на большой скорости в попутном потоке катеров. — Курдук даргобнутый! Кто их таких производит на нашу голову?! Хоть бы полицейские его сцапали!

Барбан Драг вернулся к своим мыслям. Обычно по дороге они были неторопливыми и о чем-нибудь приятном. Но сейчас Барбан Драгу было не до приятных расслабленных мыслей. Он находился в полупаническом напряжении перед докладом. Сделав за свою карьеру сотни разнообразных докладов — рутинных и важных, — он тем не менее волновался и прокручивал в голове ключевые места выступления. На этот раз ставка была очень высока, и второй возможности в обозримое время не будет. Проиграть на сей раз означало проиграть навсегда. Надо быть не просто убедительным.

Надо, чтобы их зацепило, пробрало, чтобы у них морщило затылки и покалывало в плечах от осознания важности проекта. Как на грех, не выспался. Впрочем, может быть, и к лучшему — голодный и не выспавшийся оратор бывает злей и жестче, поэтому убедительней.

Первая фраза… Она должна быть простой и честной. Никакой высокопарности — эта публика матерая, столько демагогов повидала… Начнем просто и честно, по существу.

Вот наконец-то нужное окно погружения — вертикальные струны и кольцевые гирлянды. Как хорошо в родной деревне! Плыви, куда заблагорассудится. Притормаживаем, ныряем носом вниз, вот и сороковой горизонт, 45-я линия, оранжевые огни, ограничение скорости три размаха на стук. Все ползут, но время есть, можно не торопиться. Указатель перекрестка: ко Дворцу — направо, синие огни. Вот и парковка Дворца, ряд 21, мачта 73, уровень 5. Замечательно, зарезервированное место свободно, а то бывает… Чпок!

Приехали!

Всемирный координационный комитет почти собрался. Делегаты республик, империй, колоний, королевств, коммун, федераций, независимых мегаполисов, территориальных анархий, племен, земель и прочих образований заполнили сферическое фойе, дефилируя по всем трем измерениям. Делегаты всех международно признанных и некоторых непризнанных сообществ, всех, кто делает взносы в фонд Комитета, и некоторых, кто не делает. Ну и карнавал! Почти половина делегатов — кто с медными побрякушками на цепочках, кто с воротниками из плавников, кто с ожерельями из спиральных раковин арпанов. А кто-то там весь в чешуе арадонта, сшитой тонкой проволокой. К Барбан Драгу приблизился молодой дикарь с копьем наперевес, украшенный колышущимися перьевыми кораллами, в медном ошейнике с бубенцами:

— Вы никак докладчик?

— Он самый. А вы?

— Кадарун Мургас, депутат от Сарбарунды. Очень рад знакомству. Я внимательно прочел все публикации по вашему проекту.

Считайте, что мой голос — ваш. Единственное, что меня беспокоит: нет ли на поверхности сильного ионизирующего излучения?

Хруам Мзень зарегистрировал оптическую часть спектра. Но если спектр нетепловой, он может тянуться сколь угодно далеко…

— Да, это может оказаться проблемой. Мы обсуждали такую возможность и решили, что будем считать спектр тепловым, а там посмотрим. Кроме того, вода — какая-никакая защита. А вы кто по профессии?

— Физик. Институт внешнего пространства.

— Первый раз вижу физика в таком наряде.

— Это наш национальный парадный костюм посла. Я здесь вроде как посол своего народа. Соотечественники будут в восторге, увидев меня в таком облачении в новостях. А то, что я попаду в новостные фотографии, — факт.

— А зачем послу копье?

— Чтобы сломать его при заключении договора. И я действительно сломаю его, как только будет принято положительное решение по вашему вопросу.

Барбан Драг с сомнением поглядел на солидное древко копья:

— А у вас хватит сил?

— Копье подпилено.

Всех пригласили занимать места. Зал заседаний — обычный амфитеатр, где у каждого делегата свое именное место, выглядящее подобно креслу пилота спортивной торпеды со специальными фиксирующими ремнями. Перед началом заседания каждый делегат обязан пристегнуться, иначе он считается отсутствующим.

Он может отстегнуться в любой момент, чтобы отлучиться, но для этого требуется набрать цифровой код — произведение пары двузначных чисел, горящих на табло.

Эта система пристегивания была введена решением самого Комитета. Дело в том, что европиане весьма эмоциональны и вспыльчивы, поэтому на заседаниях, как и в любом парламенте в эпоху становления парламентаризма, случались массовые драки. А трехмерная драка куда серьезнее двумерной, которые бывают в земных парламентах на твердой поверхности. Там дело обычно заканчивается образованием плотной толпы, где невозможно размахнуться и даже дотянуться до ненавистного оппонента. А в объемной драке можно дотянуться и сверху, и снизу, да так, что совершенно невозможно понять, кто и откуда тебя схватил за шейный гребень.

В конце концов образуется плотный клубок, распутаться которому ох как непросто. А если кто-то в панике испускал электрический разряд, то дело кончалось еще хуже. Вот и решили делегаты поставить себя «на предохранитель» — пока перемножаешь числа и набираешь код, успеешь остыть.

На этот раз драки вроде бы не предвиделось. Сумма на реализацию проекта превышала уровень, доступный воображению, не задевала ничьих амбиций и не имела конкурентоспособных альтернатив. Делегаты могли проголосовать за или против, но без всяких бурных эмоций.

Спикер Комитета открыл заседание, призвав к предельной ответственности ввиду беспрецедентной важности. Барбан Драг поплыл к микрофону с превышением церемониальной скорости — паника исчезла, пришел азарт.

— Уважаемые члены Всемирного координационного комитета!

Дорогие собратья!

Я сейчас буду просить денег. Очень больших денег. Для того, чтобы, наконец, пробурить ледяной панцирь и увидеть, что снаружи. Мы уже три срока работаем над проектом — считаем и моделируем, проектируем и разрабатываем, учимся взрывать лёд и намораживать воду в углеводородной среде, делаем модели шлюзов и барокамер, экскаваторов и тракторов для внешней поверхности.

Мы рассмотрели множество ожидающих нас проблем, даже такую, как обломки льда, которые скопятся в куполе на границе раздела воды и углеводородов. Сейчас можно твердо заявить: мы знаем, как пробурить лёд! Конечно, нас еще будут ждать неожиданности, которые невозможно предугадать, не начав. Мы готовы начать, но для этого должны быть приведены в движение огромные ресурсы, на что нужны деньги, ощутимые даже в глобальном масштабе.

Будем честными. Общественное мнение пока не на нашей стороне. Опросы показывают, что только один из троих жителей Мира готов пожертвовать свою долю в двести оксов на проект. Двое из троих либо вообще не понимают, зачем это нужно, либо считают, что есть более насущные проблемы. В частности, бытует мнение, что лучше потратить эти деньги на глобальные спортивные состязания. Уважаемые члены Координационного комитета имеют полномочия, достаточные, чтобы принять решение о выделении денег своими голосами. Но я прекрасно понимаю, что двое из каждых трех жителей напряженно смотрят им в затылок. Поэтому я буду говорить, обращаясь также к собратьям, находящимся за этими стенами, многие из которых слушают сейчас прямую трансляцию.

Итак, зачем нам эта дырка в пустоту? Неужели нам так обязательно надо заглянуть туда?

Это вопрос, на который есть несколько уровней ответа. Начнем с высшего. Кто мы и в чем смысл нашего существования?

Иногда полезно попытаться взглянуть на себя глазами далекого отстраненного наблюдателя. Что он увидит в нас? Давайте попробуем это сделать.

Каждый из нас верит в кого-то, способного увидеть нас со стороны и оценить. Многие из присутствующих верят в высших существ. Кто-то в нескольких специализированных высших существ, кто-то в одно наивысшее. Как бы вы хотели предстать перед высшими существами? В каком виде они бы нас оценили, эти высшие существа? Умеющими завязываться в узел и вертеться волчком в храме, бормоча славословия в их адрес, в знак величайшей покорности? Или распластывающимися, как кишечнополостные звезды, по мраморному полу собора, чтобы выклянчить благорасположение? Или прилагающими всю силу духа и разума, чтобы преодолеть панцирь, закрывающий от нас внешнюю Вселенную? Попытайтесь взглянуть на себя их глазами. Разве им всё равно, что они создали — достойных отпрысков, продолжающих великий замысел, или прожорливых ленивых попрошаек? Может быть, этот лёд — экзамен для нас?

Конечно, я, как и многие здесь присутствующие, не верю в высших существ. Но я вместе со многими верю в равных существ. Они могут быть не так уж далеко — могут жить под тем же Внешним источником, который освещает снаружи наш ледяной панцирь.

Представьте, что они связались с нами — стучат снаружи. Нам что, наплевать, какими мы предстанем перед равными? Кого мы им предъявим как предмет для гордости? Своих мировых знаменитостей — доблестных долболобов, мастеров хедбола? Или тех, кто, используя голову по назначению, вычислил орбиты трех миров, не видя их? Даже если мы никогда не встретимся с ними, представьте, какой вопрос первым зададут разумные существа другого мира, узнав о нашем существовании. Первый вопрос будет: «А они пробурили этот лёд?» В этом вопросе всё — и об уровне нашего развития, и о силе разума, и о наличии духа.

Наконец, можно не верить в посторонних равных существ, но в потомков никак нельзя не верить. Кстати, мы ведь тоже потомки. И кем из наших предков мы гордимся? Теми, кто закатывал роскошные аристократические празднества с гонками на дрессированных кальмарах? Или теми, кто в те же времена на кожаных бурдюках впервые достиг ледяного неба? Что скажут о нас потомки? Хотите ли вы, чтобы их вердикт был в том духе, что мы могли, но не сделали этого, пожалев затрат? Предпочли потратить эти средства на глобальные состязания в прочности голов, скорости рывков и гибкости конечностей? А ведь у нас сейчас есть подарок судьбы, и метановый мешок подо льдом отнюдь не вечен.

Боюсь, что не все из тех, кто меня слушает, воспринимают этот уровень ответа. Спустимся на одну ступеньку вниз.

Что мы увидим, пробурив лёд? Стоит ли эта картина тех затрат?

Что ж, давайте предположим, что мы не увидим там ничего интересного. Но и в этом случае мы избавим себя от вечных терзаний: а что же там?

Но такого, чтобы мы не увидели там ничего интересного, не может быть. Мы уже знаем, что там есть, по крайней мере, пять объектов, и, учитывая слабость наших методов, можно биться об заклад, что там есть много-много чего еще. Скорее всего, внешнее пространство бесконечно, и в нем бесконечно много миров. Разнообразных миров. Неужели не интересно? А если кому-то из слушающих меня сейчас это неинтересно, то ради всего святого, прошу учесть следующее: внешнее пространство и возможность его изучать зажжет искру таланта во множестве юных голов. Мало кто из них станет профессиональным исследователем, зато многие станут хорошими технологами, инженерами и сделают нашу жизнь комфортней и интересней.

Можно спуститься еще на одну ступеньку. Вы хотите иметь возможность, не выплывая из дома, мгновенно связываться с любым обитателем мира, лицезрея его, доставать любую информацию из любого угла Цивилизации? Проекту требуется быстрая связь с помощью света, гибкие длинные световоды — если мы их научимся делать, это будет полезно для всех. Вам не надоело возиться с химической обработкой фотопленок? Проекту нужны светочувствительные электронные матрицы — они сделают фотопленку достоянием истории и привередливых профессионалов. И мало ли что еще из новинок проекта войдет в жизнь.

Ну вот, возможно, я убедил кого-то, и теперь уже не двое из трех а, скажем, двое из пяти жителей смотрят с недобрым напряжением в затылок членам комитета, а трое из пяти смотрят с надеждой.

Итак, мы просим 150 миллиардов оксов. Эта сумма включает проходку двух скважин — основной и коммуникационной, изготовление двух рабочих и двух резервных шлюзов, большие барокамеры-гостиницы на давление 0,6 токсма. Без них на такой высоте рабочие будут подобны полудохлым медузам. Эта сумма также включает изготовление десятков рабочих барокапсул с манипуляторами — без них работать выше внутренней поверхности льда вообще невозможно, там ко всем прелестям высоты добавляется жуткий холод. Сюда же входят передвижные пилотируемые барокамеры на гусеничном ходу для исследования внешней поверхности, а также дистанционно-управляемые зонды. В сумму также входят три оптические системы с большими параболическими зеркалами для поиска и изучения далеких объектов во внешнем пространстве — они будут установлены на внешней поверхности.

Там же будет установлена обитаемая станция комфортного давления в один токсм — там можно жить без инъекций прессонола.

Остальные барокамеры для облегчения конструкции рассчитаны на 0,3 токсма, что позволит тренированным операторам работать в них с прессонолом до половины смены. Ну и конечно, коммуникации — силовые кабели и уже упомянутые световоды для быстрой передачи информации. И всё это предстоит не только сделать, но и разработать. А иначе мы бы и не просили 150 миллиардов оксов.

Насколько рискован проект? В народе ходят ужасные пророчества, что через скважину вытечет наружу вся вода Мира и все погибнут. С этим наверное ничего нельзя поделать — сколько в школе не вдалбливай, что лёд легче воды, фантазия в паре с невежеством непобедимы. Но есть теоретический риск: если вдруг сорвет шлюзы — наружу под давлением воды вылетит весь метан из купола.

Снаружи это извержение будет смотреться красиво, но такая авария полностью погубит проект — скважина заполнится водой, которая замерзнет. Для страховки от такого предусмотрены аварийные шлюзы. А чтобы ни один шлюз не сорвало, мы будем намертво вмораживать их рамы в стены скважины. Лёд при температуре, которая там есть, прочен, как базальт.

Итак, перед вами всесторонне проработанный проект прорыва в неведомое внешнее пространство. Плод долгой и упорной работы многих ученых и инженеров, выполненной исключительно за счет лабораторий, участвующих в проекте. Дальнейшее слово — за членами Комитета, а сейчас я готов ответить на вопросы.

— Кто будет тем счастливчиком, который первым увидит внешнее пространство?

— Вот над этим думали меньше всего. Какой-нибудь оператор экскаватора на последнем участке. А впрочем… Да пусть хоть сам Верховный Духовный! Если пониженное давление выдержит и прессонол переносит. Да хоть выбирайте счастливчика голосованием Координационного комитета. Хоть всеобщим голосованием.

Мы, гарантируя полную безопасность, приподнимем его, чтобы увидел, выразил это своими словами — и назад. Дальше всё равно пойдут профессионалы.

— А будет ли с той точки виден Большой аттрактор?

— Будет — под полквадранта к горизонту. И в этом нам второй подарок судьбы.

— А как он должен выглядеть?

— Должен выглядеть круглым, поскольку шар — единственная устойчивая форма тел очень большой массы. Про цвет ничего сказать не могу.

— А не ослепит ли Внешний источник того, кто окажется снаружи?

— Хороший вопрос. Мы знаем прозрачность льда лишь приблизительно, поэтому не можем точно сказать, насколько там ярко.

Видимо, весьма ярко, настолько, что это может травмировать зрение. Но вряд ли настолько, чтобы вообще ослепить — тогда бы лёд растаял. Во всяком случае, следует соблюдать осторожность, и запланировать первый выход, когда Внешний источник заслонен Миром. Тогда первый наблюдатель его не увидит.

— Народ Желтой Равнины систематически недоедает и не доживает до второй зрелости из-за болезней и нехватки медикаментов.

Денег, которые вы просите, хватило бы на то, чтобы вылечить наших больных детей и кормить голодающих в течение десяти сроков. Не считает ли докладчик, что это куда более важное назначение для ста пятидесяти миллиардов оксов?

— Я не политик и не дипломат, поэтому скажу то, что думаю. Народ менее плодородной Черной Равнины почему-то не только процветает, но и дает наибольший вклад в фонд Координационного комитета. Что, ваш народ убогий от рождения? Думаю, просто дело в том, что он издавна держится в страхе и невежестве, притом что ему внушается чувство собственного величия, идея высокой миссии и злоба к процветающим народам. Похмелье после подобной помощи окончательно превратит ваш народ в зомби. А скважина — такое событие, которое пробьется через любую пропаганду. Глядишь, несколько таких брешей, и ваш народ очнется, задумается, избавится от пастырей и заживет, как весь остальной Мир.

Здесь случился непредусмотренный перерыв. Представитель Желтой Равнины, выкрикнув: «Да как ты смеешь подстрекать! Это вмешательство во внутренние!..» — забился в истерике, переходящей в приступ паралепсии. Это была симуляция, но настолько искусная, что подоспевшие санитары сходу вкололи ему самый настоящий гракофен и оттранспортировали обмякшее тело в дежурный плавмед. Потеря делегата не повлияла на кворум, и заседание было продолжено.

— Что за оптические системы вы собираетесь установить?

— Как я уже сказал, параболические зеркала со светоприемниками. Мы условно называем эти системы «дальнозорами». Это похоже на акустические тарелки с матричными микрофонами. Только здесь тарелка — полированное зеркало, а приемник — уже упомянутая мной электронная матрица, с которой изображение можно считывать. Если бы вода была абсолютно прозрачной, с помощью дальнозора можно было бы распознать лицо любого члена Комитета с расстояния пять свистов.

Прения были очень короткими. Прозвучало несколько дежурных выступлений в поддержку и два осторожных — с призывом зарезервировать часть суммы в пользу глобальных состязаний.

Проголосовали 123 голосами «за» при 10 «против» и 15 «воздержавшихся» за выделение запрошенной суммы. Раздалось одобрительное гуканье, восторженный свист, звон побрякушек и бубенцов, треск переломленных копий.

А потом!..

Потом тут же решили рассмотреть вопрос о принципах выбора первого наблюдателя внешнего пространства и о возможных кандидатах. Что тут началось! Вот тут-то и пригодились ремни с кодовыми застежками. Представители Крабовой Кальдеры и Верхних Увалов рванулись объяснить делегату Песчаной анархии, что такое настоящая демократия, но кто способен в состоянии ярости перемножить два двузначных числа и набрать код?!. Драка не состоялась. Страсти кипели до тех пор, пока уставшие депутаты не стали ускользать один за другим, и председательствующий не обратил внимание на то, что кворум исчез.

По дороге домой Барбан Драг был настолько поглощен победой, что на сто семидесятом горизонте чуть не врезался в попутный катер. И лишь отоспавшись, он осознал всю чудовищность той каторги, в которую с таким энтузиазмом ввязался на всю оставшуюся жизнь.

— Елизи ензидо! — подумал Барбан Драг. — Какая у меня была хорошая интересная спокойная жизнь! Исследовал движения неба, вычислял орбиты миров, распределение температуры льда, диффузию света. Даже все эти технические проблемы со скважиной, вся эта машинерия — всё интересно и благородно. Даже руководство институтом — семейное дело, вокруг — свои, понимающие с полуслова. А теперь? Теперь буду политиканствовать, обивать пороги, разруливать конфликты, отвечать за чужие грехи, толкать чиновников, устраивать разносы, задавать нагоняи, гасить истерики и скандалы и тратить, тратить и тратить нервы. За что мне это? Сам ведь взялся, боролся за эту судьбу всеми силами. Блеснул красноречием, жморов дрынь… а пожалуй, и правильно, что блеснул. Если никто не потянет этот воз, мы так и не вылупимся из своей скорлупы, возможно, никогда. И тогда сам я никогда не увижу внешнего пространства. Доживу ли? Но раз уж впрягся, у меня будет, по крайней мере, шанс.

В метановом куполе действовали весьма жесткие правила навигации. Никто не имел права отклоняться от фарватера, идущего вверх по сужающейся спирали, обозначенного цепью акустических маяков и желтых огней. Ни одно судно не имело права пересекать границу вода — метан иначе, чем через иллюминированный «бублик». Пространство непосредственно под скважинами было самым запретным: под одной вертикально шли кабели, под другой время от времени самоходом отправлялся вниз лёд и контейнеры с отходами. Эти запреты не относились только к дежурным по границе воды с метаном, ответственным за уборку льда и отходов.

Очередной дежурный дождался, когда наверху из тьмы проступило несколько голубых огоньков. Он застабилизировал буксир, вколол себе дозу прессонола, спустил давление в рубке и выплыл наружу. Это формально не было нарушением правил, но только потому, что их составители и в страшном сне не могли подумать, что кто-то из дежурных может выкинуть такой фортель. Кроме этого дежурного никто такого фортеля и не выкидывал. Вообще-то на дежурстве запрещалось даже вести посторонние разговоры по сотовой связи, не то, что покидать буксир.

Целью странного поступка дежурного было полюбоваться тем, что произойдет, когда связка глыб льда достигнет границы. Из рубки он насладиться зрелищем не мог.

Где-то далеко наверху в каждой из двух скважин проходчики высверлили отверстия, аккуратно подорвали очередной слой льда так, что он раскололся на четыре сектора, как круглый торт, поделенный на четверых. Глыбы опустились на сетку. Из восходящей скважины их перетянули по горизонтальному штреку в нисходящую, где ждали еще четыре глыбы. Все восемь сцепили в гирлянду, к каждой прикрепили голубой светильник и отпустили свободно погружаться — сначала по скважине, заполненной метаном, потом в открытой толще метана до границы с водой. Дежурный сам был проходчиком, поэтому очень хорошо знал, как всё это делается. Администрация по настоянию Барбан Драга предпочитала направлять рабочих на разные участки работы, чтобы каждый хорошо представлял себе всю цепочку, — так было меньше нестыковок и накладок. Большинство не любило дежурить у границы — большинство, но не этот.

Гирлянда, собравшись в комок, пересекла границу, затормозилась и пошла вверх. Дежурный, закрыв глаза, чтобы лучше сосредоточиться, начал изо всех сил отрывисто свистеть. Он «видел», как вздымается огромная кольцевая волна между водой и метаном, поднимая мелкую ледяную шугу. Кольцевой холм начал медленно расходиться, а в центре, куда опустилась гирлянда, начал подниматься новый бугор — он тоже превратился в расходящееся кольцо — и так несколько раз. Волны отличались от земных кругов на воде огромными размерами и медлительностью — результат слабой гравитации и сравнительно небольшой разницы в плотности воды и углеводородов.

Никто из европиан никогда не видел волн! Вообще, никто из них до сих пор не видел поверхности, по которой могут ходить волны. И наблюдать их было потрясающе — это стоило риска любых дисциплинарных взысканий. Почему эволюция одарила разумных существ тягой к невиданным явлениям, вместо того, чтобы снабдить рациональным страхом? Дежурный завороженно следил за кругами, пока поверхность чуть не успокоилась — надо было срочно выполнять основную обязанность.

Он вернулся на буксир, восстановил давление и направил судно к гирлянде. Зацепив кольцо с красным светильником, не спеша потащил гирлянду, которая не успела смерзнуться в бесформенный комок (а бывало и такое), за пределы купола в ледовый отвал. Это тоже было зрелище! Глыбы льда, неся в себе космический холод, быстро покрывались новым намерзающим льдом, приобретая более округлые очертания. Светильники тоже оказались под толстым слоем льда, и теперь глыбы светились изнутри — Дежурный любовался гирляндой в зеркало заднего вида. Путь был неблизкий, и можно было вволю пофантазировать.

Всем проходчикам было торжественно обещано, что они смогут своими глазами увидеть внешнее пространство. Возможно, это было опрометчиво: почти все теперь не могли отделаться от фантазий, что они там увидят. Каждый представлял это по-своему — Дежурный не мог отделаться от образа плавающих в пространстве ледяных миров, подсвеченных изнутри: буксировка десятков гирлянд сделала свое дело — воображение переклинило. Как только он пытался представить, что увидит, поднявшись в барокамере из последнего шлюза на телескопической стреле, перед глазами вставал хоровод миров — ледяных шаров, светящихся внутренним светом. Дежурный знал, что миры освещаются снаружи, знал, что лёд, покрывающий целый мир, не может выглядеть прозрачным, но знание не помогало — он тряс головой, но воображаемые миры оставались полупрозрачными, светящимися сами по себе. Но это был еще не худший случай. Бригадир, начитавшись одного известного фантаста, не мог представить себе внешнее пространство без огромных прозрачных тварей, испускавших синеватое свечение.

А самое сложное заключалось в другом.

Все становились в тупик от осознания, что там, за ледяным панцирем, средством восприятия далекого становится не слух, а зрение. Никто никогда не видел глазами ничего дальше четверти свиста. А тут требовалось вообразить что-то за сотни тысяч и миллионы свистов, воспринимаемое через глаза. Зрительное воображение бастовало и не могло предложить ничего, кроме подсвеченных ледяных глыб, крупных тварей с биолюминесценцией и прочих атрибутов глубоководного мира. Далекие миры появлялись скорее в звуковом воображении, хотя все понимали, что во внешнем пространстве нет и не может быть никаких звуков. Вообразить космос жителю океанских глубин не проще, чем нам представить кривое и тем более замкнутое трехмерное пространство.

Буксир с гирляндой покинул Купол — впереди замаячил свет отвала. Аккумуляторы светодиодов, вмерзших в лёд, были рассчитаны на тридцать смен — гирлянды смерзались между собой, образовав сияющий монолит. Проходка скважин уже наградила участников неожиданными красотами, кажется, предвещавшими совершенно феерическое зрелище в конце. Но до конца было еще далеко — треть проходки, монтаж четырех аварийных шлюзов, основных шлюзов и самые сложные последние пласты льда. А сейчас еще предстояло прочесать границу на предмет обломков льда и мусора, такого, что тонул в метане, но всплывал в воде.

Буксир вернулся в Купол и выпустил трал: сеть, грузила, легкие поплавки, пограничные стабилизирующие поплавки. Чистить границу — занятие простое, но долгое и монотонное. Зато можно чуть расслабиться и подумать о внешнем пространстве, о доме, куда он попадет через десять смен, или помечтать о теплых базальтовых полях, куда отправится в отпуск. Собственно, и сама проходка скважин состояла из простых однообразных действий, разве что капсула аппарата была тесней рубки буксира, да рычажков и кнопок управления в ней куда больше. Прижать фиксаторы к стене, включить их обогрев, выключить, дождаться сигнала примораживания, проверить, прочно ли примерзли, выставить перфоратор по лучу лазера, включить перфоратор, расслабиться и подумать или помечтать, вынуть бур, вставить заряд, переместить перфоратор на новую позицию. По готовности серии отверстий включить обогрев фиксаторов, когда отмерзнут — переместить аппарат на новую позицию, приморозить фиксаторы, выставить перфоратор и так далее… Потом — долгожданное разнообразие: все в своих аппаратах убираются в соседнюю скважину через штрек, остается включить сирену, подорвать заряд, дождаться эха от внешней поверхности, попытаться снова «рассмотреть» ее рельеф, несмотря на искажения, возникающие от того, что сидишь в проклятой капсуле. В эхе просматривалась прямая ровная гряда, проходящая неподалеку от места, куда выйдет скважина.

Бригадир уверял, что она двойная:

— Ну как ты не слышишь?! Она разделена на две одинаковые параллельные гряды, посередине желоб — так и идут они ровнехонько, насколько хватает эха!

— Ну не знаю, может, мне жмор дрынем слух отшиб, но нет, по-моему, там никакого желоба посередине. Тебе мерещится.

— Постучи по затылку, потряси головой в следующий раз…

Буксир отправился за пределы Купола с полным тралом. Дежурный подумал: «Как, по сути, просто всё это делается. Говорят, величайший проект цивилизации. Внизу нас считают чуть ли не героями. А тут — одна рутина. Сделал то, сделал се, сделал третье — как ракушки лузгать, а если что забыл, напомнит автоматика. Кругом защита от дурака, и не зря — от такой работы впору действительно отупеть…»

Теперь действительно всё шло как по маслу. Дежурный подзабыл, как он сам учился управлять аппаратом, как переживал нервные срывы от тесноты капсулы, как однажды так запутал аппарат в силовом кабеле, что пока его распутывали, едва не кончился ресурс жизнеобеспечения. Трудно было представить, что не так давно ни одна душа не имела представления о том, как работать в среде, где без защиты прочной капсулы любого ждет мгновенная смерть сразу от двух причин: низкого давления и мгновенного замораживания.

Уже не вспоминалась война двух школ разработчиков: автономщиков и пилотажников. Первые хотели создать полностью автоматический гигантский буровой механизм (нет проблем с жизнеобеспечением проходчиков), вторые — легкие пилотируемые аппараты с разнообразными манипуляторами, управляемыми из капсулы, где поддерживаются комфортная температура и давление. Как видно из вышесказанного, победили вторые, хотя первый вариант поначалу казался проще. Проект автоматического бура споткнулся о проблему температурного контроля всех движущихся частей, чреватую безнадежным вмораживанием гигантского механизма в лёд. К счастью, вмерзли лишь уменьшенные прототипы в пробных скважинах. Зато целых три один за другим. Так что было всё — и драмы, и героизм, и тяжелые ошибки, и жертвы были. Поначалу казалось, что отладить процесс проходки скважин так, чтобы не было регулярных аварий и переделок, не удастся никогда. Но два глаза боятся, а восемь рук делают, и теперь всё идет как по маслу, за исключением мелких дрязг и неурядиц.

Снова показалось зарево отвала. Дежурный пытался представить гряду на внешней поверхности — то ли простую (по его впечатлению), то ли двойную (по впечатлению бригадира). Он ведь ее увидит своими глазами, когда придет долгожданный момент — не слухом, а глазами. Как это — увидеть глазами такую огромную гряду? Так же четко, как он видит свою руку, но таких размеров, что во многие десятки раз превышает пределы видимости в родном Мире! Как это представить? А если бы вдруг Мир внезапно стал таким же прозрачным, как внешнее пространство? По крайней мере, если верить ученым, которые утверждают, что внешнее пространство абсолютно прозрачно для зрения. Что он увидит, если Мир полностью просветлеет для глаз и заполнится светом? Сразу все горы, города, ледяное небо! Это будет красиво или устрашающе?

А если увидеть это сверху, отсюда! Ландшафт с малюсенькими городами далеко внизу, как на карте, закругляющийся и исчезающий за выпуклостью мира. И серое небо, тоже закругляющееся и уходящее за выпуклость…

От попыток представить всё это по затылку прошел холодок.

Дежурный осознал, что мысли завели его слишком далеко и лучше вернуться к чему-то попроще и поприятней, например к теплым базальтовым полям…

Писатель Дурдам Збинь, поднимаясь по бесконечному тоннелю в тесной барокамере, испытывал смешанные чувства. Он выиграл право первым взглянуть во внешнее пространство благодаря книге и снятому по ней фильму «Смерть снаружи», где как раз живописалось это самое пространство, осваиваемое европианами на крепких кораблях, наполненных водой под большим давлением.

Пространство было населено исполинскими, но легкими и проницаемыми светящимися космомедузами, которые питались светом Внешиса (эта ласковая аббревиатура была изобретена Дурдам Збинем и являлась предметом его гордости), испарениями миров и передвигались с помощью магнитных полей, пронизывающих пространство. Эти существа были восхитительно красивы и безобидны, всё пространство чуть светилось голубоватым светом мириад космомедуз. Но на них паразитировали агрессивные космозуды, нападавшие на корабли европиан. К счастью, оказалось, что обыкновенная вода для них — страшный яд, и первые атаки космозудов были отбиты с помощью штатных санитарных сбросов.

Экспедиции европиан достигли ледяной поверхности других миров, и на одной из них они услышали стуки изнутри. Стуки, будучи расшифрованы, оказались мольбой о помощи: в этом мире извергался ядовитый вулкан. Он выбросил огромное количество ядовитого жидкого вещества, которое скопилось в куполе, протаявшем во льду. Вещество постепенно растворялось в воде и отравляло весь океан. Его жители уже начали гибнуть. Единственный шанс к спасению этого мира был в помощи извне. Надо было пробить лёд над мешком с ядовитой жидкостью, чтобы вода выдавила ее во внешнее пространство.

А у европиан на борту как раз был мощнейший кумулятивный гиперзаряд, предназначенный для проникновения в другие миры через лёд. И они решили использовать его во спасение. Естественно, по законам жанра, оказалось, что у гиперзаряда не работает дистанционный триггер. Поэтому командир приказал всем взлететь на корабле, подорвал заряд вручную и погиб. Фильм, снятый по книге, венчала сцена, в которой скорбящая команда наблюдает огромный фонтан зловонно-зеленого цвета, бьющий из спасенного мира.

И вот автор всего этого, испытывая смешанные чувства, поднимался по скважине, чтобы первым увидеть внешнее пространство.

Чувства были смешанными, поскольку, с одной стороны, это было захватывающе интересно самому. С другой стороны, писатель понимал, что участвует в постановке, в которой ему надлежит сыграть роль шута: наверняка рабочие и технари, да и сам Барбан Драг уже всё видели, но молчат ради постановки, в которой от него требовалось лишь сморозить какую-нибудь глупость на публику. А сами будут потешаться!

И Дурдам Збинь думал, что же он скажет. Ну, шут так шут, но он должен хорошо сыграть роль. Может быть, там лишь непроницаемая тьма. Но сказать что-то надо, ведь миллионы хотят услышать от него хорошие важные слова. У него в голове крутилось фраза:

«Один короткий взгляд — прозрение всего Мира», — но изречение казалось слишком напыщенным и глуповатым. Надо что-то попроще. Что-то попроще…

Раздался металлический грохот. Барокамера остановилась.

Жидкость вокруг вскипела и вскоре исчезла. Остались только стенки тоннеля, а между ними и барокамерой — жуткая пустота. Камера медленно продолжила подъем. Выключилось электрическое освещение, но остался слабый свет, и это точно был свет снаружи.

Звукооператор сказал через наушники, что трансляция включена.

А свет снаружи становился чуть ярче. Что же сказать?! Сейчас он увидит… И он увидел!

— Са-арс-сы-ынь о-ох-хряс-сна-ая!

— Э-э-э! Трансляция включена, миллионы слушают, дети слушают, как можно?! — закричал в наушниках звукооператор.

— Дурдам Збинь, кажется, увидел нечто о-о-очень необычное… — смущенно промямлил ведущий.

— Сейчас, сейчас, извините… — тряся головой, отреагировал Дурдам Збинь. — Он огромный! Он просто гигантский и потрясающий.

Как огромная чаша, огромная полосатая чаша!

— Кто он, что за чаша?

— Это должен быть Большой аттрактор — как раз там. Потрясающе!

— Почему чаша? Он должен быть шаром!

— Да, похоже, шар — граница нерезкая. Наверное, я вижу только освещенную часть. Но он не просто полосатый! Там вихревые дорожки, как след подкрашенной струи гоночного снаряда, — чудесные завитки, а еще овальные пятна между дорожками. Это невозможно объяснить! Всё такое огромное! Это надо видеть!

— А какого он цвета?

— Там все цвета, только неяркие, приглушенные. Бежевый, бурый, красноватый, голубоватый. Овальные пятна почти белые.

А там еще желтый полукруг маленький… О! Это не просто полукруг, это шарик — нижняя освещенная половина желтая, верхняя — черная на фоне Аттрактора. И какие-то темные крапины на нем. Это, наверное, и есть Первый мир.

— Зритель задает вопрос: «А как там насчет космомедуз?»

— Не надо смеяться над старым честным писателем, — он чуть было не сказал «дураком». — Я старался, как мог, и не думал, что придется отдуваться… Впрочем, погодите, там что-то есть… Точно!

Са… Ого! Огоньки! Много! Очень много. Как люминетки в брачный период — их мириады! Тоже есть яркие, но слабых гораздо больше.

Только они жестче люминеток. Везде, везде, а в этом окне особенно — еще больше. Что это такое? Они не движутся. А там, где темная часть Аттрактора, их нет ни одной. Они, наверное, все дальше его, много дальше… Подождите, дайте придти в себя. Дайте посмотреть на всё это молча!

На этом мы оставляем Дурдам Збиня с его потрясением. Ему еще предстоит обратить внимание на бледно-серебристую, всхолмленную белыми ровными грядами внешнюю поверхность Мира и рассказать о ней. Потом будет восторженная встреча, слава и скорое забвение.

Возможно, стоило бы оборвать европианскую хронику здесь, на историческом взлете? Кажется, что подобный триумф разума и воли гарантирует достойное будущее всего биологического вида, хотя речь идет о заслуге лишь его малой части. Если бы некий внешний наблюдатель писал историю человеческого рода, возможно, ему захотелось бы оборвать ее на 1970-х — после высадки человека на Луну. Скорее всего, этот наблюдатель тем самым совершил бы досадную ошибку. Попытаемся ее избежать и продолжим хронику.

Дурдам Збинь запихнул пачку листов в емкость с растворителем.

— Опять рассуплянь медузья. Неужели я кончился, исписался?! Может быть, меня вышибла из колеи эта история с «первым взглядом»: слава, будь она даже короткой, неполезна нашему брату.

Или, кто знает… Может быть, эта рассуплянь — суть самой эпохи, ее, с позволения сказать, дискурс. Да, похоже на то. Но неужели я столь зависим от духа времени? Почему так легко поддался ему? Может быть, дело в изнуряющей усыпляющей постепенности? Если бы какое-то время назад сказали, что скважины зарастают льдом, — я бы ведь взорвался! А так — сначала урезали финансирование, потом прекратили обслуживание главного дальнозора, потом отменили непрерывную вахту. И вот зарастает… Диффузия между водой и метаном, видите ли! И средств нет бороться с кристаллизацией. И воспринимаешь уже как нечто само собой разумеющееся. И погружаешься и погружаешься в это тупое равнодушие! Погружаешься вместе со всем миром с циничными шутками и ироничным брюзжанием. Еще немного — и тоже перестанешь понимать, зачем всё это было: скважина, станция, дальнозоры… Кому был нужен мой детский восторг при виде Внешнего Пространства? Так дойдешь до того, что и сам поверишь, что всё это было постановкой, видеомонтажем, розыгрышем. Что все эти снимки нарисованы… Вот эти миры — нарисованы?

Дурдам Збинь медленно поплыл вдоль стены, где висели керамические распечатки снимков Большого дальнозора.

— Вот они: Гандозир — расплывчатый серпик, горячий ад и адский холод. Второй, облачный Андозар, как говорят физики, пекло, 145 Борис Е. Штерн. Ледяная скорлупа хотя не понимаю, как они это выяснили, — какие-то волны когтевого диапазона… Третий, Анзилир… Бледно-голубое пятнышко, на котором даже что-то можно различить. Еще одна ошибка природы.

Есть открытая вода, есть атмосфера — и всё это отравлено кислородом, опалено жестким излучением. Интересно бы взглянуть хоть краем глаза — особенно на ту воду. А вдруг в ней кто-то живет, приспособившись к растворенному в ней яду? Там и температура такая же, как здесь, у нас. Вот о чем надо написать следующую книгу! Нет.

Пожалуй, это неинтересно. В такой идее нет вызова — ну, живут…

Ну, как мы, ну, мир в четыре раза больше, ну, можно вынырнуть и повертеть головой в шлеме… Увидеть то же самое, что наконец увидели мы, только с меньшими усилиями. Очередное чтиво ко сну… Да, наверное, я действительно исписался…

Дурдам Збинь грустно повертел головой.

— Стоп! Там, кажется, есть твердая поверхность над водой! А если принять дикое допущение, что живое разумное существо может существовать на твердой поверхности вне воды?! Пусть меня разорвут на восемь частей! Вот идея, здесь столько драматизма!

Разумные существа без защиты от палящих лучей и радиации, без поддержки выталкивающей силы при сильной гравитации, привязанные к двум измерениям, зато с рождения видящие это страшное и манящее пространство. Вот она, высокая коллизия! Пусть они будут лучше нас — мы возникли в уютной колыбельке, защищенной ледяным панцирем, в ласковой воде, а они без защиты, в тонкой ядовитой атмосфере, лицом к лицу с безжалостной бесконечной пустотой. Пусть они будут крепче и последовательнее нас.

И никогда у них не будет такого наплыва агрессивного невежества, как ныне у нас, несмотря на эпоху развитой науки и технологии.

Потому что они закалены, а мы изнежены.

Дурдам Збинь начал кружить по помещению — так лучше думается.

— А как они должны выглядеть? Им приходится противостоять большой силе тяжести без поддержки воды. Значит, они должны либо распластываться по поверхности, либо обладать мощными подпорками. Второе — правильно, потому что достойней держаться на конечностях-подпорках, чем ползать. Сколько подпорок?

Надо побольше, чтобы лучше сохранять равновесие при сильной гравитации… Удобно будет передвигаться, переставляя их по очереди без потери устойчивости. А сверху — тело, накрывающее эти подпорки, как широкий купол. Получится нечто вроде коралловидного банзяна — весьма симпатично. А руки? Обязательно руки!

Сколько? Все восемь? Лучше четыре. А вот глаз — обязательно два.

Иначе читатель не сможет сопереживать герою. Может быть сколько угодно рук, любая форма тела, но глаз — обязательно два. Тогда читатель может мысленно влезть в его шкуру, а если четыре или пять — ну никак!

Дурдам Збинь закрыл глаза и помассировал их тыльной стороной передних рук.

— Ну что ж, вполне убедительный портрет. А как его зовут? На что похожа их речь? Мы испускаем звуки тремя способами: стук косточек, шершавый хитиновый смычок, автоколебания потока воды в изогнутой трубке. У них самым громким должно быть звучание потока атмосферного газа в трубе переменного диаметра. То есть они должны издавать гладкие протяжные звуки типа… — Дурдам Збинь напрягся. — Иауалл — вот, хорошее имя для главного героя. А первый эпизод… Сразу ошарашить фантастическим видом, вот так примерно: «Иауалл в лучах Органора, поднимающегося над горизонтом, стоял у границы суши и воды — огромного океана, откуда в глубокой древности вышли его предки. Зеркальная неподвижная поверхность воды отражала бесконечное черное пространство, усеянное далекими светилами[21]. Одним из них был манящий Дардонзар со стайкой невидимых ничтожных миров…» О чем думал герой, сообразим в процессе. Еще злодей нужен, иначе критики заклюют, и никакое издательство не возьмет. Не говоря уж о фильме.

Дурдам Збинь попытался вспомнить хоть одного настоящего злодея, который попался на его пути за всю долгую жизнь. Тщетно. Исторические злодеи, власть имущие и околовластные мерзавцы, злодеи из новостей — пожалуйста! А вот такого, чтобы с ним столкнула жизнь, — ни разу! Дураки — сколько угодно. Хамы — на каждом размахе. А злодеи — ну разве что совсем мелкие, не представляющие никакого драматургического интереса.

— Зачем я всю жизнь с таким упорством изобретал и расписывал этих дурацких злодеев? Ну да, без них нет интриги, значит, нет читателя, как гласят азы ремесла. Вот именно, что ремесла — ведь так и есть, я всю жизнь был ремесленником! А если бы послал к жморам ялдабродовым все эти азы и написал бы что-то настоящее? Ну, лишился бы широкой аудитории, зато уважал бы сам себя. Протагонисты, антагонисты, злодеи… К ялдабродам!

Будто настоящее зло исходит от злодеев! Настоящее зло рождается из рассупляни в наших мозгах. Хватит, напишу, наконец, настоящую книгу, если успею. Не будет в ней никаких злодеев! А будет вот что.

Жители Анзилира освоят путешествия в пространстве и посетят наш мир. На пустынной ледяной поверхности Мира они найдут давно заброшенную станцию, дальнозоры, вмерзшие в лёд — очень давно вмерзшие. Анзилириане решат, что эти артефакты оставила какая-то древняя экспедиция, прилетевшая издалека. Они станут искать другие артефакты и найдут остатки скважины. Скважина, скважина… Скорее всего, поначалу они должны решить, что экспедиция извне пробурила скважину, чтобы исследовать внутренность Мира. Как они поймут, что скважина пробурена снизу? О!

Они найдут остатки самоходной барокамеры и станции — толстые стены, округлая форма — высокое давление изнутри.

Дурдам Збинь резко потряс всеми руками, чтобы снять перевозбуждение, затем подплыл к заветной нише и приложился к трубке с любимым напитком.

— Ладно, это мелочи. Экспедиция вернется на Анзилир, а следующая, лучше снаряженная экспедиция, где капитаном будет Иауалл, пробурит лёд снаружи и запустит в Мир исследовательских роботов, которые найдут следы нашего прошлого существования.

Какие следы? Сначала — руины городов. А дальше? Есть у нас хоть какой-то способ хранения информации на тысячи колен, кроме монументальной архитектуры с резьбой по камню? То-то и оно…

Значит, нужна встречная сюжетная линия: некто, пусть это будет группа волонтеров, наблюдая всеобщую деградацию, устраивает вечную библиотеку для далеких потомков в надежде на существование последних или инопланетян, если надежда не оправдается.

История, наука, литература Мира, хроника распада и тлена — всё в библиотеке!

А на чем хранить всё это? Керамика? Диски из благородных металлов? Где хранить, чтобы уберечь от воров и разрушителей?

Как где?! Поднебесье Медузы — что может быть надежней? Самая высокая точка! Решено: библиотека на недоступной высоте, отмеченная огромными уголковыми отражателями — ведь будут же у инопланетных роботов эхолокаторы. Но что жители Анзилира там прочтут? Почему мы вымерли? А почему мы вымрем? Вот главный вопрос!

Дурдам Збинь распластался по полу, пытаясь сосредоточиться.

Любимый напиток тут уже не годился — он расслаблял. Это хорошо, когда не знаешь, куда двигаться — надо слегка вознестись. А тут требовалось пробить тупик.

— Идея! Причина должна быть сформулирована одной короткой фразой. Эпитафия! Пусть Анзилир входит в содружество цивилизаций, которые очень далеки друг от друга, но держат связь по радио.

У содружества существует традиция: когда какая-нибудь экспедиция обнаруживает на некой планете погибшую цивилизацию, то планета получает статус мемориала. Там запрещается любая деятельность, кроме археологической, запрещается колонизация, на орбиту выводится мемориальный корабль-музей. Шлюз корабля украшается короткой надписью-эпитафией, в нескольких словах сообщающей о судьбе цивилизации. Например… например… Ну, скажем: «Они были талантливы и пассионарны, но не смогли поделить свой мир». Мало надписи… еще сканирующий небо радиолуч, передающий эпитафию в пространство — всем мирам и народам.

Еще: «Они были умны и деятельны, но захотели взять у природы слишком много». Мемориалов получилось гораздо больше, чем живых цивилизаций… столь много, что, сочиняя эпитафию, трудно не повториться. Есть! Понятно, о чем будет думать Иауалл, стоя на берегу океана Анзилира. Он будет сочинять эпитафию по нам!

Дурдам Збинь удовлетворенно постучал задними руками по голове, что эквивалентно нашему радостному потиранию рук.

— Итак, Иауалл поведет третью, траурную экспедицию к нашему Миру. Мемориальный корабль, построенный на Анзилире, выйдет на орбиту, на нем будет размещена библиотека с Поднебесья Медузы, радиомаяк. Но текст эпитафии будет начертан не только на шлюзе корабля. Участники экспедиции напишут ее исполинскими символами на льду Внешней Поверхности. Так, а что они напишут?

Что придумает Иауалл, стоя на берегу океана Анзилира? Что придумает?..

Дурдам Збинь включил четвертую симфонию Бахан Мцара, завис в центре комнаты и закрыл глаза. Хорошая музыка часто помогает найти правильные слова. Это было современное исполнение для октосистемы — на главную тему накладывалось эхо, рисующее объемный трансформирующийся мир.

— Сколько ни слушай, каждый раз пробирает. Даже сильней с каждым разом — всплывают новые интонации и картины. Вот ласковый маленький мирок. Грот, теплый ключ под скалой… Хочется расти. И мир растет. Скала растет, превращается в огромный пик.

Его вершина исчезает в темной вышине. Появляются холмы, вырастают в горы, переносимся выше… Далекое небесное эхо. Простор… Это твой простор! Ты и сам растешь, ощущаешь восходящие и нисходящие потоки. Трогаешь одной рукой скалу, другой — поглаживаешь гору за долиной. Твой ласковый мир… Всё четче небесное эхо, небо превращается в потолок. Появляется легкий дискомфорт. Ты растешь, а потолок не поднимается. Мир становится тесен, эхо от потолка давит на голову. Надо пробить потолок! Не хватает пространства! Стоп!

Дурдам Збинь остановил запись.

— Вот оно! Дальше симфония разорвет потолок в клочья, но мы не обладаем мощью и духом этой музыки. У нас скважина зарастает льдом. Эпитафия будет звучать так: «Они были мирными и пытливыми, но задохнулись в своей скорлупе».

Дурдам Збинь успел написать свою последнюю книгу. Она, мягко говоря, не стала бестселлером. И всё же небольшой, зато устойчивый спрос на «Эпитафию» намного пережил автора. Пережил забвение Внешнего пространства, эпоху постфилософии, разгул сюррелятивизма и всю эпоху вялых колен (для нас будет правильней сказать «вялых веков»). И дотянул до появления волонтеров.

Как заканчиваются вялые века? Видимо, так же, как эпохи оледенения на Земле — просыпается какой-то могучий вулкан и меняет атмосферу. Кстати, с первого взгляда, вялые века — полезное явление. Цивилизация не терпит крах, а просто погружается в дрему. Инфраструктура в порядке, культура подает признаки жизни, а поп-культура вообще цветет. Просто божья искра уходит в землю. Возможно, вялые века — самые безопасные периоды в жизни развитых цивилизаций любых миров? Усталость — далеко не самое вредное чувство. Важно, чтобы это не затянулось надолго, иначе апатия, атрофия, амнезия… смерть.

Роль вулкана сыграли волонтеры. Однажды откуда не возьмись появилась бодрая молодежь и заявила, что мир стал непроходимо туп и скучен, что кумиры эпохи — жалкие рассупляи в сравнении с великими предками, чьи дела надо возродить и продолжить.

— И мы их возродим и продолжим! — сказали волонтеры.

Взрослый мир смотрел на встрепенувшуюся молодежь с иронией, кто со злой, кто — с добродушной.

— Что может эта зеленая поросль с завышенным самомнением? — вопрошал взрослый мир.

Но зеленая поросль не унималась, более того, она заразила своим энтузиазмом часть зрелых жителей вялого мира, к тому же сама подрастала и матерела. Пришло время, и волонтеры превратились в ощутимую силу, пробуя дела великих предков на зуб. Пришло время, и три пассажирских корабля с волонтерами припарковались у заброшенной базы проходчиков скважины.

База располагалась почти точно под скважиной на высоком вулканическом плато — не таком высоком, как Поднебесье Медузы, но недосягаемом без кораблей и прессонола. Ее обустроили на пологом застывшем лавовом потоке в десяти свистах от жерла спящего вулкана, того самого, который и породил метановый купол.

Вся база была покрыта тонким слоем ила — нетронутым за пять колен, прошедших с тех пор, как последний проходчик покинул это суровое место. Большая высота вулканического плато спасала базу от воришек, вандалов и другой непрошеной живности. Налет времени выглядел как признак окончательной смерти. Но база ожила.

— Тащи генератор! Давай резак. Надо открыть замок ангара…

Стой, не надо, замок открылся.

— Как это открылся?

— А вот так, штатным образом — мистика, но открылся.

— Где-то здесь должны быть рабочие барокапсулы, посвети. Да вижу, выглядят неплохо.

— Шарниры локатора проворачиваются! Вот не ожидал.

— Эгей, радиоизотопный генератор жив!

— Как это жив, что за жморь?

— Так и жив — напряжение на выходе — 60 процентов от номинала.

— Барокапсулы держат, уже третью опрессовал!

— У меня освещение от здешнего генератора включилось. Где-то должен быть рубильник внешнего освещения.

— Он рядом со мной. Включаю наружное освещение!

База засияла, и обнаружился фантастический идеальный порядок, который трудно было оценить на слух. Ангары, цистерны с топливом, высотные буксиры и транспортеры — всё на местах, аккуратно припарковано, покрыто толстым слоем консервирующей смазки, припорошенной илом. Проходчики знали, что больше не вернутся сюда. Они подозревали, что скважины будут надолго заброшены, но были притом уверены, что всё это понадобится потомкам. Потому и законсервировали на совесть, хотя в контракт это не входило. И не только законсервировали — привели в порядок всю документацию, написали дополнительные инструкции и замечательно организовали библиотеку, отведя под нее один из ангаров.

Подобный альтруизм предков по отношению к неведомым потомкам может вызвать недоверие читателя, который, скорее всего, привык к противоположным явлениям. «Это бог из машины!» — решит читатель, много наблюдавший поведение собратьев в реальной жизни. Эволюционный биолог тоже признается, что озадачен: да, альтруизм появляется в ходе естественного отбора, но он распространяется на ближний круг, изредка на широкий круг современников, но чтобы на далеких потомков?! Не бывает! Все правы. Однако, как писал Дурдам Збинь в своей последней книге, то, что эволюция не смогла вложить в разумное существо, последнее может вложить в себя самостоятельно. Он, правда, ошибочно отнес данный тезис к анзилирианам. И еще Хурум Браз, предсказавший тотальный кризис, писал, что продолжительное существование цивилизации может обеспечить только межпоколенческий альтруизм. Он оценил средний предельный срок существования цивилизации без подобного качества в триста колен с момента появления письменности. Цивилизация европиан насчитывала к данному моменту почти четыреста колен. Не обладай европиане зачатками межпоколенческого альтруизма, наша хроника оборвалась бы гораздо раньше.

Итак, волонтеры не ожидали такого подарка. Но он лишь давал шанс и вовсе не гарантировал успех, это волонтеры осознали чуть позже. Первая же рекогносцировка чуть не повергла всех в шок. Катер-разведчик прозвонил участок неба, где был метановый купол, и не нашел ничего, кроме ровного ледяного потолка. Это был приговор — без большого резервуара метана скважина была обречена.

Вызвали виртуоза по части локации.

— Что вы на эти кривульки смотрите? Эхо слушать надо. Давайте импульс посильней и покороче.

Пока звук шел туда-сюда, виртуоз успел объяснить преимущества органолептического восприятия: ваш мозг обрабатывает звуковой сигнал лучше любого компьютера…

— О! Слышите, там двоит… Первая поверхность — громкая, вторая — тихая.

— Да, что-то есть. А что это значит?

— Значит, что это лишь тонкий слой льда, отдельный от неба.

Дальше, видимо, идет ваш любимый метан.

— Какой толщины слой?

— Дюжина размахов. С вашей техникой — на пару смен работы.

Либо метан поднялся, либо линия льда опустилась из-за похолодания — вот и образовалась корка.

Пробить дыру в слое льда, разделившем метан и воду, не составило проблем. Чуть сложнее было очистить ее от ледяного крошева.

Зато крепкий лёд позволил расположить на нем верхнюю базу и барогостиницу. Прямо там, на льду, соорудили кислородную электростанцию, хранилище топлива, оттуда к скважине потянулись силовые кабели. Вахта волонтеров жила в гостинице, откуда они по очереди поднимались в «забой» в тесных барокапсулах, в тех самых, что и их предшественники пять поколений назад.

Переговоры волонтеров было легко подслушать. Сотовой связи у них пока не было, и разговоры передавались через метан прямым звуком: микрофон — усилитель — тарелка — жидкость — тарелка — усилитель — динамики. Если бы кто-то расположил в скважине жучок, он бы записал много интересного, например:

— Привет, сменил твоего напарника, готов принимать лёд. Ну, как там у тебя наверху?

— Красиво. Огромные ветки ледяных кристаллов. Похоже на игольчатый коралл. Перегородили всю скважину, но пока легко отламываются. Принимай.

— Принял. Их как-то разбить надо — цепляются за сетку.

— Попробую колоть помельче. Вот так, двумя манипуляторами.

Кручу и колочу.

— Да, так лучше. Ты там не мерзнешь?

— Пока нормально. В прошлую смену замерз, сейчас еще тепловую ячейку добавили. Настоящий холод повыше начнется. Готов принять очередную порцию?

— Подожди, у меня уже полная сетка. Сейчас отправлю вниз и расправлю новую.

— Эх, работаем, как древние рудокопы! Первопроходчики куда цивилизованней расправлялись со льдом.

— Так у них было 150 миллиардов. И совсем не тех миллиардов, что сейчас. А у нас?!

— Ну, все-таки кое-что собрали. С Мира по камушку… И барокапсулы есть, спасибо предшественникам. У древних рудокопов их и в помине не было. Глядишь, пробьемся. И, значит, увидим!

— Увидим. Ты, кстати, знаешь историю про первого очевидца?

Точнее, про первого официального очевидца?

— А как же! Дурдам Збинь. Известный товарищ.

— А ты знаешь, что на самом деле воскликнул этот писатель, увидев внешнее пространство? Ведь из фильма это вырезали…

— Еще бы! Это, пожалуй, ярчайшая из исторических сентенций и уж точно — самая искренняя. По-моему, перевешивает всё, сказанное им ранее.

— А ты знаешь, Дурдам Збинь все-таки написал одну хорошую книжку под конец жизни.

— «Эпитафия»?

— Она самая. На меня подействовало. Поэтому я здесь. Не хочу задыхаться в скорлупе.

— Да, я, пожалуй, тоже не хочу. Помнишь финал книги?

— А как же.

— Так вот, что мы сделаем: напишем на льду: «Мы живы и вновь просверлили скорлупу», — напишем для себя, а не для фантастических инопланетян.

— Подожди, приготовься принять большой ком рыхлого льда.

Откалываю.

— Принял.

— А вдруг эти самые инопланетяне все-таки существуют? На том же Анзилире? Вдруг выработали какой-то механизм против окислительного токсикоза и живут себе припеваючи? Вдруг встретимся?

— Не верю. Не так сложно пересечься в пространстве. Куда сложней во времени. Нашим мирам — миллиарды сроков. Мы существуем десятки тысяч, вышли на поверхность полторы сотни сроков назад. А что будет через миллион сроков? Не верится, что наш род будет существовать. У нас столько доступных способов совершить самоубийство! За такое время обязательно хоть один из них сработает. А миллион — мелочь по сравнению с миллиардами. Скорее всего, сейчас этих анзилириан либо еще нет, либо уже нет. Ладно, подожди, у меня тут серьезный лёд пошел. Пилить надо.

— Пили-пили. Еще три свиста проходки, сотня тысяч глыб льда — и внешнее пространство наше.

— Да, похоже, скоро пойдет вообще матерый лёд. Придется сверлить и подрывать, как тогда, при первой проходке.

— Чтобы там ни пошло, выгрызем. И уже не дадим зарасти ни льдом, ни камнем.

— Да погоди ты. Первопроходчики тоже небось были уверены, что скважина — навсегда. Погоди… Тут что-то интересное вморожено в лёд. Табличка!

— Прочитать можешь?

— Погоди, она еще подо льдом. Сейчас очищу. Так не прочтешь — попробую камерой на третьем манипуляторе прочитать.

— Прочти вслух!

— Сейчас, уже очистил, но с этим манипулятором еще толком работать не научился… Вот, вижу: «Амдар Згын, ведущий проходчик скважины — потомкам».

— Ух ты! Мы небось и есть эти самые потомки — первые, кто читает.

— Вряд ли. Я где-то читал, что они развешивали эти обращения к потомкам при проходке. Каждый по табличке. Их должно быть много. Так, читаю вслух: «Через сто смен я увижу внешнее пространство. Потом его увидят многие, включая тебя, читающего эти строки. Но мы — единственные, для кого оно станет откровением. Это редкое счастье — предвкушать первый взгляд в невиданное. Потомок, я желаю тебе испытать такое же счастье, найдя свое невиданное — хоть во внешнем, хоть во внутреннем пространстве!»

— Издевается? Где мы это невиданное возьмем теперь?

— Думаю, проходчик от души писал. Да не такое уж и «виданное» это внешнее пространство? Будто приоткрыли окно — и тут же захлопнули. Мы же не понимаем, что увидели. Светлая полоса — это что? Допустим, далекие звезды, а почему они идут полосой? Почему по светлой полосе идет темная полоса, как дорожка клубящейся мути за пасущимся кобулаком? Что такое медузоподобные туманности? Что такое арпаноподобные спирали? Неужели они состоят из звезд? Откуда у Андродора кольца, и из чего они состоят? Правда ли, что на Индрогаре вулканы извергаются прямо во внешнее пространство? Почему светит Органор и все звезды? Откуда вообще всё взялось и что со всем этим станет — мы не понимаем ничего.

— Погоди, я высверлил кусок, сейчас отобью гидроударом, лови.

— Хорошо. У-у-у, жморов дрынь! Твой кусок мне первый манипулятор чуть не отшиб. Помельче дроби. Да, виданное-невиданное…

Что мы вообще увидели? Снимки дальнозоров — кружочки, туманности, спиральки. Ну, Дардонзар, да — во всей красе. Ну, ближние миры. А вот Анзилир, о котором было столько шума — он что, виданный? Восемь на восемь пикселей — это виданный? Пока туда зонд не пошлем, так и останется невиданным. Мы с тобой, конечно, не отправим зонд, но если восстановим скважину, дети или внуки сделают это.

— Есть вещи и посерьезней: если Пространство не имеет начала и края, то почему оно черное? Оно всё должно быть перекрыто звездами. О! Еще табличка. «Инженер энергоснабжения Гакар Дзан потомкам». Очистил, слушай: «Дорогой потомок! Если ты прочтешь эти строки через пару колен или позже, я рад. Значит, наша скважина жива, значит, работали не зря. Окно в Пространство требует постоянной заботы, и я боюсь, что современникам будет не до него. Тогда наш труд пропадет. Потомок, береги скважину! Возможно, это самое важное, что создал наш род за все времена».

— Инженер не зря боялся, но и надеялся не зря. Но слушай, вот мы пробьем скважину, восстановим шлюзы, лифты. Опять потребуется постоянная забота. Ты уверен, что скважина снова не зарастет?

— Может, и зарастет. А без нас зарастет обязательно. Точнее, останется заросшей. А с нами есть шанс. Принимай! Кажется, еще табличка. Точно. Пожалуй, хватит — пусть будет последней, а то на каждую по пять погодей уходит. Сейчас расчищу. Вот, монтажникэлектрик: «Я видел внешнее пространство. Оно потрясло меня.

Больше я не увижу его своими глазами — только в записи и на фотографиях. И мне не по себе. Я боюсь, что теперь без него станет душно и тоскливо. И всё же я ни о чем не жалею. Потомок, надеюсь, ты поймешь меня!»

— Явно меланхолик, причем молодой. Ну что, поймем молодого электрика?

— Поймем, поймем. Наверное, хороший был парень, подумаешь, глупость написал.

— Я думаю, плохие здесь не задерживались. Кстати, мы еще не видели внешнего пространства своими глазами — вдруг и нас потом будет корежить?

— Поселимся снаружи в барокамере и будем смотреть не отрываясь. Ладно, хватит трепаться, принимай!

Так продолжалось из смены в смену: полсрока, срок, лёд становился тяжелей, но подтягивались новые волонтеры, собирались новые деньги, появлялась новая техника, проходка шла с прежней скоростью — срок, полтора срока… И неожиданно появился свет.

Все знали про него, но всё равно — неожиданно.

Верхний проходчик, перепутав тумблер, выключил все освещение барокапсулы. Он даже не сразу понял, что произошло — освещение выключилось, но он по-прежнему видел манипулятор, видел стену скважины. Когда глаза привыкли, проходчик осознал, что отовсюду сочится синеватый свет. Сначала показалось, что это слабое сияние похоже на свет большого города, когда проплываешь над ним выше двухсотого горизонта. Но нет, какой же это город, если свет идет равномерно отовсюду? Верхний проходчик тут же вызвал напарника и сообщил новость. Оба застыли в безмолвии.

Без малого пять колен никто не видел этого чудесного света. Он существовал в письменных свидетельствах, в мемуарах, в невнятных видеозаписях, но уже потускнел за сто шестьдесят сроков сумеречной вялой истории.

На верхней базе в честь праздника первого света был объявлен выходной. В барогостиницу, что на льду между водой и метаном, подтянулся народ снизу, привезли прожектора, хлопушки, напитки, устроили гонки на барокапсулах в ослепительной иллюминации и канонаде. Развеялись от души, стряхнув с себя однообразие полутора сроков монотонной работы. Это был первый, но не последний праздник. Однако прежде пришлось преодолеть шлюзы.

Слава Ензидрину и спасибо Барбан Драгу, шлюзы были сделаны не по принципу лепестковой диафрагмы, как это первоначально проектировалось, а проще — в виде обычных округлых дверей на петлях. Они открывались вниз, в сторону высокого давления метана, который при всех открытых шлюзах вырвался бы в пространство грандиозным фонтаном. И всё же была одна деталь, ставшая в данных обстоятельствах прискорбной ошибкой (но кто же рассчитывал на такие обстоятельства?) — ребра жесткости на верхней стороне дверей. Первые двери открылись довольно легко — там, между шлюзами, стены были стальными и не было намерзшего льда.

Зато на внешних шлюзах сверху двери заросли прочным льдом, намертво вцепившимся в ребра жесткости. Пришлось сверлить двери и закачивать в отверстия горячий метан.

В конце концов двери заработали, лёд за внешним шлюзом был расчищен, налажены лифты и начался единственный в истории праздник Дурдазбин, долгожданный праздник, названный в честь Дурдам Збиня. Один за другим волонтеры поднимались в транспортной камере на поверхность, их восклицания при первом взгляде во внешнее пространство хоть и не транслировались в мир, но аккуратно записывались для истории. Чего только там не прозвучало! Потом все вместе прослушивали записи в холле нижней гостиницы — зал то и дело дрожал от низкого утробного хорового рыка, означавшего в переводе на человеческие реакции безудержный хохот.

Чтобы увезти основную массу волонтеров-проходчиков, хватило пяти пассажирских кораблей. Остались верхняя, средняя и нижняя вахты. Среди отплывавших уже определились три следующие смены. Работа сделана, скважина прочищена, жизнеобеспечение работает, верхняя станция заселена тремя вахтенными, дальнозоры восстановлены, дело великих предков возрождено и продолжено.

Как встречали волонтеров? Да как всегда — кто-то с восторгом, кто-то — с брюзжанием. Последнее наводнило Сеть, которая по самой своей идее приспособлена для того, чтобы в ней брюзжать.

— Им нужна только слава, на всё остальное им плевать.

— Они убили тайну внешнего пространства!

— Думаете, они прямо так бескорыстно работали? Сколько они там миллионов напопрошайничали? Думаете, все миллионы на оборудование пошли? Как бы не так!

— Они создают опасную иллюзию нашего могущества.

— Волонтеры не заслуживают и десятой доли своей славы! Подумаешь, прочистили дырку в никуда. И что дальше с ней делать?

— Никакую скважину они не прочищали. Это всё сказки и съемки в павильоне.

Что ж, брюзжание — более чем естественная реакция многих разумных существ на чужие громкие дела. Как быть, если ты обойден не то что славой, а вниманием?! Если чувствуешь, что никому, к ялдабродам, не нужен?! Если ощущаешь, что главное в жизни прошло мимо тебя? А тут есть Сеть, куда так просто излить свою горечь, цапнув легонько кого-то удачливого. И ведь становится легче! Особенно если кто-то присоединится и поддержит. Неужели не пробовали?

Внешняя станция напоминала огромный корнеплод — пухлые сросшиеся клубни и несколько ростков, выбившихся на поверхность. Основные помещения, включая жилые, находились в толще льда — под защитой от космический лучей. На поверхность выходили лишь наблюдательный купол, платформы дальнозоров и стыковочные узлы для баротракторов.

Аромс Дронг, рискуя нарушить нормы радиационной безопасности, значительную часть времени проводил в куполе. Иллюминаторы там были маленькими с толстыми стеклами: давление изнутри купола не шуточное, почти как дома — шесть глыб на квадратный коготь. И всё же Аромс Дронг предпочитал смотреть на фантастический внешний мир через них, а не через монитор видеокамеры. Глаза очень быстро уставали — не из-за слишком яркого света, а просто потому, что они не были приспособлены смотреть на далекое: мозг всё время пытался перенести ледяные гряды на привычные десятки размахов. Приходилось напрягаться, чтобы отодвинуть их на свое реальное место.

Глаза уставали, но не отрывались от серовато-голубоватого ландшафта. Внешняя станция расположилась у выхода из скважины на длинной пологой гряде сероватого льда. Внизу с одной стороны тянулась темная ржавая полоса крошева и камней, за ней такая же параллельная ледяная гряда, за которой уже ничего не видно. С другой стороны снизу, поперек от их гряды, тянулись параллельные борозды шириной сотню размахов — будто исполинский граблезуб прошелся по вязкому илу в поисках громадных личинок. Вдалеке наперерез бороздам шла еще одна гряда, закрывая горизонт. Искореженная, помятая внешняя поверхность. Что ее сделало такой?

Надо заглянуть дальше, за эти гряды. Что же, сейчас заглянем!

— Ну что, когда запускаем ракету? — спросил Аромс Дронг Напарника.

— Сейчас, протестирую электронику — и можно пускать.

— Давай, тянуть не стоит — как раз освещение хорошее.

— Вот и готово, — сказал Напарник через некоторое время.

— Давай! — ответил Аромс Дронг и приник к окну.

Ракета подняла легкое облачко пыли, скопившейся за многие тысячи колен, и взлетела, пропав из виду. Пришлось оторваться от окошка и глядеть в монитор верхней видеокамеры — зонд сиял на фоне черного неба яркой, но быстро тускнеющей звездой. Через двадцать стуков зонд погас.

— Началась съемка, — сказал Напарник. — Так, пошел сигнал.

— Когда она упадет?

— Времени для передачи уйма: еще двести стуков будет подниматься и примерно столько же падать. Так, что-то вырисовывается. Первый снимок пришел… Ох, что-то не так, будто дальше пошел пустой сигнал… Точно. Матрица перестала читаться. Э-э-эх! Передает высоту… Всё еще идет вверх. Сто свистов… Вот откуда бы глянуть, но не доведется на сей раз. Пошла вниз. Первое фото вроде в порядке. Вот оно.

— Елизи ензидо… Такое и во сне не могло привидеться. А что это за черная полоса?

— Видимо, проблема считывания матрицы. А дальше целиком перестала читаться.

— Ладно, к ялдабродам эту полосу! Какой здесь масштаб?

— Примерно четыре свиста поперек и около десяти вдоль. Высота гряд получается сто размахов в среднем.

— Везде хаос из этих гряд! Еще хуже, чем здесь, у нас. Эх, знал бы это Нардан Грам! Но посмотри, там что-то странное. Вверху справа идут две сходящиеся темные полосы — видимо, ложбины между грядами. А вот тут они должны пересечься, но как раз в точке пересечения что-то нарушено. После пересечения они идут будто по отколотому и наклоненному куску поверхности. Смотри, там слева на этом куске — огромный обрыв. А дальше эти полосы совсем исчезают, ни малейшего намека. Но смотри сюда: справа внизу они продолжаются! Продолжают расходиться, будто поверхность разорвали и вклинили туда хаос, где вместо гряд какие-то обломки.

— А сюда, налево, посмотри. Здесь гряды как ножом срезало. Обрыв двести размахов высотой, не меньше. И посередине еще обрывы… Как всё перекорежено! Да, если бы Нардан Грам видел это, остался бы жив. Говорили ему: «Дождись снимков».

— А он в том направлении поехал?

— В том самом. Почему он думал, что там гладкая равнина? Уже не спросишь.

— Вот что мне пришло в голову. Знаешь, на что это похоже? Будто здесь скорлупу Мира раскололи и растащили в стороны, и посередине открылся наш океан с огромными обломками, а потом всё замерзло снова. Причем, когда замерзало, всё это корежилось и сминалось.

— Да, похоже. Но что может расколоть лёд такой толщины?

— Вот и я думаю. Но смотри: что под нами? Вулканическое плато. Там извергались разные вулканы. Последний подарил нам метановый купол. А в древности один из них мог извергаться куда сильнее. Представь, он выбросил столько тепла и столько метана, что проплавил над собой купол на три четверти ледяного панциря или даже больше. Тогда метан должен был давить снизу на лед с огромной силой, поскольку он легче воды. Представь, что лёд начал трескаться. Метан пошел по трещинам уже в виде газа, увеличивая их. И в конце концов давление снизу взломало лёд. Крошево из льдин разного размера бурлило, поскольку метан превращался в газ. Крупные льдины двигались и поворачивались, помельче — наклонялись, еще мельче — дробились и переворачивались. Потом вода замерзла, и всё застыло. Как тебе?

— Красиво излагаешь. Похоже. Вон справа, чуть выше центра, какие обломки! Их явно крутило и ворочало.

— Может быть, даже без метана обошлось. Представь, что вулкан выбросил огромное количество горячей смеси воды и СО. Пока давление велико, СО растворен в воде. Но если лёд треснул, давление сразу падает, и газ бурно выделяется — вода кипит и ломает лёд.

— А почему все-таки Нардан Грам полез туда за гряду? — спросил Напарник. — Ведь жуткий риск. Понятно, что любая поломка, любая авария, и всё — никто не сможет забрать его оттуда. Правда, что баротрактор на станции был один? Ты же дежурил тогда…

— Хуже того, стыковочное устройство было одно. Даже если бы рядом стоял второй баротрактор, туннелировать через вакуум мы еще не научились. Мне кажется, Нардан Грам был одержим до потери разума. Он нас с третьим дежурным достал: «Как мы можем тут сидеть, даже не заглянув за ту гряду?! Как можно сидеть, когда так просто заглянуть туда?!» Мы же волонтеры. Жесткой дисциплины у нас и в помине не было, да и сейчас нет. Окоротить напарника, чтобы он заткнулся, не было ни полномочий, ни сил. Пришлось торговаться. Сошлись на том, что он тихонько и аккуратно заберется на гребень соседней гряды, сделает снимки и вернется. Ну, он и поехал, тихонько и аккуратно, исправно отвечая по радио на все мои вопросы. Забрался на гребень и говорит: «Там еще одна гряда, параллельная этой — она всё закрывает. С нее должен быть замечательный вид». У меня вся голова шишками покрылась от ужаса — я понял, что сейчас произойдет. Говорю медленно и холодно: «Возвращайся, ты снял ту гряду — и достаточно. Ты сделал большое дело, возвращайся». А он отвечает: «Извини, пока не увижу, что там дальше, не вернусь», — и вижу — трогает на ту сторону, через гребень. «Возвращайся, сволочь!!!» — заорал я так, что усилитель загенерил — мы с напарником оглохли на время. А он вырубил связь и исчез за грядой.

— Сомнамбула…

— Представь, что мы испытали, когда шаг за шагом уходила надежда. У него ведь кроме аккумуляторов не было источников энергии. Ни на движение, ни на обогрев. Мы примерно знали, в какой момент он потерял возможность вернуться. Мы точно знали, когда он начал замерзать. Всё знали. И ничем не могли помочь! Прекрасно понимали, как именно он сейчас где-то там гибнет, и ничего не могли сделать!

— Представляю. Надеюсь, он умер легко, говорят, что смерть от переохлаждения самая легкая. И еще надеюсь, что перед смертью он забрался на тот самый гребень, и увидел, что за ним.

— Когда-нибудь узнаем это. Он ушел на юго-запад. Можно со следующей ракеты сделать близкий снимок того сектора?

— Конечно, можно, баротрактор на снимке будет прекрасно виден. У нас еще две ракеты. Могу настроить следующий запуск на снимки ближнего плана.

Аромс Дронг не ответил. Он продолжал рассматривать снимок — на нем баротрактор выглядел бы точкой размером в один пиксель — не отличить от большого камня. Да и не может он там быть, поле снимка слишком далеко. И к тому же этот ландшафт совсем не для баротрактора…

— Слушай, на самом деле не надо ближнего плана, не хочу видеть. Пусть в сознании останется, как он исчез за гребнем, — и всё. Не хочу больше ничего знать! Какая разница, завалился ли он набок или замерз стоя? Не хочу переживать снова. Тогда я сразу попросил снять меня с вахты. Но и там, внизу, добивали расспросами и упреками: «Как ты мог отпустить его!» — и так далее. Хватит с меня.

Аромс Дронг замолчал и уставился в окошко, глядя на ту самую гряду, за которой исчез Нардан Грам. Он вспомнил, как сам в юности плыл вглубь разветвленной лавовой пещеры. Его щелчки гасли за ближайшим поворотом, но он плыл и плыл — за каждым следующим поворотом могло открыться что-то чудесное — огромный зал или выход на поверхность. Опять лаз, надо протискиваться, но за ним будто что-то прослушивается, там обязательно что-то есть. Ничего, что направление почти потеряно — выберусь как-нибудь, важно увидеть, что за поворотом налево, кажется, ход расширяется…

Если бы не подвернулась группа туристов с планом пещеры, так бы и остался в том лабиринте. Почему нас так тянет нечто скрытое за холмом или поворотом, иногда заставляя рисковать жизнью? Ведь нет там ничего особенного — мы понимаем, но не верим.

— Слушай, — сказал Напарник, — вот эти двойные гряды, они, похоже, вырастают вдоль трещин. Вон те две справа вверху — молодые трещины, видно, как они недавно пересекли старые гряды, а их собственные боковые гряды еще не успели вырасти. А в самом низу старая двойная гряда, будто бы вдоль нее произошел сдвиг поверхности. Везде трещины. А если трещина пройдет через нашу скважину?

— Будет печально. Если она образуется внезапно, то наверняка порвутся силовые кабели, и смена наверху быстро замерзнет. Но то, что мы видим, все эти трещины и гряды формировались тысячи колен. Новые трещины наверняка возникают очень редко. Гораздо вероятней, что наш род исчезнет или одичает, прежде чем трещина уничтожит скважину.

— Да ты оптимист, однако!

— Оптимист… Еще раньше народ перестанет понимать, зачем мы здесь сидим, тратим массу электричества и другие ресурсы и не приносим никакой практической пользы.

— О да! Когда я вернулся с первой смены — а это было вообще первое регулярное дежурство, — журналисты затюкали меня одинаковыми вопросами: «Какая практическая польза от того, что вы там сидите, рискуя жизнью?» или «Зачем истязать себя пребыванием во враждебной среде без всякой пользы?».

Аромс Дронг не ответил, поскольку ландшафт начал стремительно темнеть. Он перебрался к верхнему окну — теперь можно было открыть штору. Он уже неоднократно видел заход Органора за Дардонзар, но бывают зрелища, к которым невозможно привыкнуть, которые потрясают хоть в десятый, хоть в сотый раз. От Дардонзара осталась лишь тонкая светящаяся дуга, да огромный черный круг, лишенный звезд. А выше — узкий серп Индрогара. И бесчисленные звезды и светлая полоса. И они тут, на ледяной скорлупке крошечного мира, в микроскопической металлической оболочке с каплей родной среды. Жалкие микробы. Или не такие уж жалкие, раз продолбили скорлупу и выбрались сюда?

— Любуешься? — прервал молчание Напарник. — А может, в этом и есть главный смысл нашего пребывания здесь? Чтобы был на свете кто-то, кто видел это живьем своими глазами. Чтобы ощущал эту пустоту своей кожей? Чтобы мог рассказать?

— Подожди, — прервал Напарника Аромс Дронг. — Мне кажется…

Короче, наведи малый дальнозор на Индрогар.

— Сейчас… — Напарник потискал сенсорный диск. — Наводится…

Смотри на монитор.

— Ну, точно! Вон он — светлый купол над темным краем. Извергается, красавчик. Не меньше трехсот свистов выброс. Ну и силища!

А вон светлая точка — это зарево жерла вулкана. Наводи средний дальнозор, надо снять на видео, пока Органор не вышел.

— Смотри, справа внизу еще один выброс! А рядом яркая звезда.

Для остальных выдержка маловата. Сейчас разберусь со средним дальнозором. Это потребует чуть больше времени.

— Да, по поводу журналистов. Мне задавали те же вопросы. Я в свое время так ответил: «Ну что вы зациклились на этой практической пользе? Она что, мера вещей? Для души мы туда полезли!

Не только для своей, но и для вашей души, для ваших детей. Чтобы видеть другие миры и звезды, чтобы пытаться понять их». Журналисты не настаивали, некоторым даже нравился мой ответ.

— У меня уже вряд ли кто-то будет брать интервью — наши смены превратились в рутину. А ответ мне тоже нравится.

— Я не сказал им главного. Нам тут тесно и холодновато, иногда тоска берет. Но пока мы или наши сменщики здесь, у тех, кто внизу, есть ощущение причастности к Внешнему пространству, они не чувствуют заточения в скорлупе. Конечно, есть и другой путь избавления от этого чувства заточения — погрузиться в невежество.

Но не у всех получится — из некоторых знания вытравить еще сложнее, чем вложить их.

— Кончай разглагольствовать, я уже данные качаю со среднего.

Пятьдесят стуков видеозаписи уже тут. Первая видеозапись извержения на Индрогаре. Смотри!

Исполинский фонтан выглядел почти неподвижным. Он напоминал серебристую донную медузу — ствол, расширяющийся кверху, расщеплялся на множество свисающих щупалец, в свою очередь расщепляющихся на тонкие нити. Щупальца серебрились в свете Органора, спрятавшегося за Дардзондаром, а основание ствола светилось красным. Лишь внимательно присмотревшись, Аромс Дронг убедился, что всё это движется, а зарево меняет яркость. Он предложил ускорить картинку в шестнадцать раз.

— Есть! — отрапортовал Напарник, потискал сенсорный диск и поводил ушмыгой[22] по своему круглому ровному затылку. — Вот на двадцать стуков сжатой записи набралось уже. Смотри.

Аромс Дронг усилием воли сдержал знаменитое восклицание и застыл, глядя на экран. Зарево у основания ствола полыхало, освещая бьющую вверх гигантскую струю с движущимися волокнами и перепонками. Чуть выше струя выходила из тени на свет Органора, замедлялась, расширялась и медленно опадала прозрачными волокнами. Аромс Дронг прикинул масштаб зрелища: фонтан с запасом накрывал всю его родную Андаверию вместе с граничащей Олзивеей.

— Гони запись в Сеть!

— Прямо в Сеть, минуя штаб?

— Прямо в Сеть.

— Но в штабе же будет скандал, истерика.

— Вот и славненько. Пусть будет. Мы же с тобой волонтеры, а не наемные. И авторитет в народе у нас покрепче, чем у этих штабных.

Хватит им на наших данных капюшоны раздувать. Сейчас опять объявят эмбарго на видео и на упоминание о нем, потом объявят пресс-конференцию по поводу «выдающегося и зрелищного открытия, касающегося смежных миров». И будут раздуваться перед журналистами. Гони в Сеть в ускоренном виде!

— Ушло. Но воевать со штабом не хочется — какой-то прок от них есть, координируют…

— Это по замыслу должны координировать. А на деле пытаются руководить. И народные деньги к рукам прибрать. Видимо, любая тварь, поставленная координировать, хочет стать начальником.

Волонтерская сеть может прекрасно обойтись без них. Надеюсь, они это понимают и не будут раздувать скандал.

— О, уже отклики пошли!

— И что пишут?

— Примерно треть пишет «Сарсынь охрясная!», около четверти «Елизи ензидо!», остальные — по-разному. Вот и из штаба пришло:

«Почему не согласовали?!»

— Я отвечу. Со всей обстоятельностью. Только попозже. Хочу полюбоваться, как Органор выйдет из-за Дардонзара. Уже вот-вот.

Европа осветилась Солнцем, выйдя из тени Юпитера — небольшая серо-буро-голубая планета-спутник, с длинными грядами-трещинами, пересекающими ее ледяную скорлупу, как будто исцарапанную за многие сотни миллионов лет. Если бы в тысяче километров над поверхностью пролетала какая-то межпланетная станция, на ее снимках можно было бы разглядеть несколько маленьких кружков и прямоугольников, чей геометрический порядок выдал бы искусственное происхождение. Снимок, сделанный в инфракрасном диапазоне, выявил бы относительно теплый круглый объект, хотя вряд ли можно было бы догадаться о двух разумных существах, находящихся внутри него. И уж, конечно же, снимки не раскрыли бы существования сотен миллионов здравствующих разумных существ, живущих сотней километров ниже. Сравнительно небольших существ, наделенных весьма умеренной физической силой, но отстоявших свое достоинство перед лицом Внешнего мира.

Правда, аборигенам на поверхности Европы и пролетающим мимо межпланетным зондам очень трудно совпасть по времени.

Всё, описанное выше, не имеет четкой хронологической привязки, и когда над поверхностью Европы пролетали какие-то аппараты, вероятно, этих разумных существ либо еще не было, либо уже не было. То же самое относится и к тем, кто запускал всякие межпланетные станции: в момент, когда Аромс Дронг с Напарником в своем аквариуме высокого давления работали на поверхности Европы, их скорее всего не было. Еще или уже.

Некоторым читателям наверняка не понравится это «уже». Не нравится оно и автору, но раз он решил быть честным, то деваться некуда — приходится его употребить. Впрочем, как писал математик и социолог Хурум Браз, «если у трети населения развивается межпоколенческий альтруизм глубиной более семи колен, данный вид обеспечивает себе существование, практически неограниченное во времени». Тогда можно было бы найти друг друга и встретиться — осталось самостоятельно вложить в себя то, что оказалось не по силам эволюции.

Европиане — гермафродиты. При этом им свойственно весьма нетривиальное репродуктивное поведение со своеобразной романтичностью, которая, впрочем, недоступна восприятию человека и потому не освещается в данной хронике. По этой причине претензии по поводу сексизма автором не принимаются.

Стук — единица времени европиан, близкая нашей секунде.

1 свист равен 1066 метрам. Название связано с пределом голосовой локации европиан.

На самом деле объемная картина от небесного эха не возникает потому, что оно растянуто во времени из-за больших масштабов отражателя. Мозг европиан, как и наш, не приспособлен к автоматической обработке медленного сигнала — если замедлить развертку изображения в старом телевизоре в десятки раз, мы перестанем видеть картинку.

Высотный ужас — эволюционный ответ на гипертрофированное любопытство европиан. Многие из палеоевропиан погибли, будучи не в силах вернуться с большой высоты.

По поводу технологии литья у европиан см. главу «Часовщик и Кузнец».

Срок — 1,119 земного года (см. сводную таблицу единиц времени в главе «Пропасть»).

Анаэробный метаболизм жителей бескислородных глубин раза в два уступает по энергетической эффективности нашему, аэробному.

В тексте используются названия «медуза» и «кальмар» из-за внешнего сходства этих животных с земными аналогами.

Вероятно, это был жидкий метан.

Единицы времени европиан в пересчете на земные единицы

1 стук = 1,052 секунды

1 по́годь = 64 стука = 67,3 секунды

1 передых = 64 погоди = 1,197 часа

1 смена = 16 передыхов = 0,798 земных суток

1 вахта = 32 смены = 25,5 суток

1 срок = 16 вахт = 1,119 года

1 колено = 32 срока = 35,82 года

Видимый спектр европиан простирается от ближнего инфракрасного до синего.

Здесь полезно напомнить, что европиане — гермафродиты, то есть каждый сочетает в себе два разных пола.

Момент инерции I вычисляется через период колебаний T вот так:

I = k T 2

где k — коэффициент жесткости подвеса, который не обязательно было знать Часовщику: для обоих шаров использовался один и тот же подвес.

Шипения вскипающей воды слышно не было, поскольку при давлении порядка килобара, как на дне океана Европы, фазовый переход вода — пар не существует (критическая точка 220 бар), не существует и пар как таковой.

Соотношение между земными и европианскими единицами

1 коготь = 2,54 см

1 размах = 213,36 см

1 свист = 1066,8 м

1 глыба = 1638 кг (веса)

1 токсм = 9,8·10⁷ паскалей

Примерно 130 атмосфер.

Хруам Мзень с напарником собираются измерять приливы. Высота приливов пропорциональна массе тяготеющего тела, деленной на куб расстояния до него.

Для удобства читателя здесь использованы земные единицы времени.

Длинная ось примерно на полтора километра длиннее короткой.

Естественно, Дурдам Збинь ничего не знал о рэлеевском рассеянии света.

Изначально небольшой моллюск, способный быстро передвигаться за счет резкого выбрасывания воды из мускульного мешка. Любит селиться в городских жилищах.