Ко мне в комнату вбежали, запыхавшись, деревенские ребятишки.

— Дяденька, кого мы нашли! Ой, кого мы нашли! Глазищами так и ворочают!.. — загалдели они все разом, перебивая друг друга.

Из сбивчивых рассказов ребят я только понял, что они нашли в лесу логово с какими-то серыми лохматыми зверями, должно быть с волчатами. Я взял ружье и вместе с ребятишками отправился в лес.

Они привели меня в самую глушь, на старую, заболоченную гарь.

Кругом громоздились наваленные друг на друга темные полусгнившие стволы деревьев. Приходилось то подлезать под них, то перелезать через сплошные заграждения. Вывороченные корни торчали вверх, будто щупальцы гигантских осьминогов. В ямах под ними чернела густая, как деготь, болотная вода.

Между гниющими деревьями густо разросся молодой зеленый березняк и разные болотные травы.

Даже в жару здесь было прохладно и остро пахло душистой болотной сыростью.

— Куда же мы идем? — спросил я у своих провожатых.

— А вон на ту гриву. Там у самого края… — заговорили они, показывая на небольшой, поросший сосняком холмик.

Мы двинулись дальше. Смотрю — ребята мои начали отставать.

— А что как сама матка с ними? — говорили они. — Уж и задаст она нам — больше не полезешь.

Я плохо представлял, каких именно зверей нашли дети, и потому, сознаюсь, тоже не без робости приближался к таинственному логовищу. Может быть, там не волки, а рысь! С ней разговор похуже будет. Волчица труслива, она в случае опасности убежит от детей, а рысь, пожалуй, и броситься может.

Ребятишки пропустили меня вперед, а сами сбились в кучу за моей спиной.

— Вон, вон, видишь, сосна повалена, под корнями будто нора. Там и сидят… все серые, лохматые, глазища так и горят… Стра-а-ашно!..

Я взвел курок ружья и стал осторожно подбираться к логовищу. Подойдя шагов на десять, я свистнул и приготовился стрелять. Но из-под сосны никто не показывался. Я подошел ближе, свистнул еще раз. Опять никого.

Да есть ли там кто-нибудь? Может, давно все убежали?

Я подобрался к самой сосне и заглянул под корни.

Вижу — два каких-то серых пушистых существа жмутся друг к другу. Я пригляделся получше и чуть не вскрикнул от удивления: в норе под корнями сидели два серых мохнатых филиненка. «Ну и птицы! А я-то их чуть за зверей не принял. Да какие забавные, глазастые! Возьму-ка, — думаю, — одного домой, отвезу в город, в школьный живой уголок. Вот уж ребята обрадуются!»

Я обмотал руку носовым платком, чтобы филиненок меня не поранил, и не без труда вытащил из-под корней большого, отчаянно сопротивлявшегося птенца.

Ребята обступили меня.

— Ну и страшилище! А глазищи-то, глазищи! И на птицу совсем не похож!

Филиненок был уже почти со взрослого филина, с огромной головой и желтыми кошачьими глазами; весь в коричнево-сером пуху, кое-где у него уже пробивались перья.

Он испуганно озирался, раскрывал рот и злобно шипел.

Мы принесли его домой и посадили в просторный чулан.

Пойманный филиненок очень скоро привык ко мне. Когда я входил в чулан, он больше не жался в угол, а, наоборот, неуклюже бежал ко мне навстречу, раскрывал рот и требовал еды.

Кормил я его мелко нарубленным сырым мясом, которое он глотал с большой жадностью. Назвал я его Филюшей.

Филюша чувствовал себя отлично; он быстро рос и покрывался перьями. Часто, сидя на полу, он начинал размахивать крыльями и подпрыгивать, стараясь взлететь.

Один раз, войдя в чулан, я не нашел филина на обычном месте — в углу за ящиком. Я обшарил весь чулан — Филюши нигде не было. Значит, удрал как-нибудь.

Мне было очень досадно и жаль филиненка. «Ведь летать он еще не умеет, кормиться сам не сможет, забьется куда-нибудь под сарай или под дом и погибнет», думал я.

Вдруг надо мной кто-то завозился. Гляжу, а это Филюша: сидит на полке у самого потолка и поглядывает на меня.

Обрадовался я, говорю ему:

— Вот ты куда, разбойник, забрался! Значит, крылья покрепче стали; скоро и совсем летать начнешь.

После этого прохожу я как-то раз мимо чулана. Вдруг слышу — там шум, возня какая-то. Открыл дверь, гляжу — сидит Филюша посреди пола; весь распушился, шипит на меня, клювом щелкает.

Понять не могу, что с ним такое случилось. Пригляделся я: вижу — а у филина из-под лапы огромная крыса торчит.

— Эге, брат, да ты здесь уже за крысами охотиться начинаешь?

«Вот ведь как интересно! — подумал я. — Взял филиненка из гнезда совсем маленьким, никто его не учил, а пришло время, он и сам за охоту принялся».

Съел Филюша крысу всю до последней косточки и шкурку тоже съел, потом взлетел к себе на полку, уселся там и задремал. А наутро гляжу — на полу под полкой лежит твердый серый комочек: это Филюша остатки выплюнул.

Хищные птицы всегда так делают: глотают добычу целыми кусками, вместе с костями, с шерстью, с перьями. Мясо у них в желудке переварится, а все несъедобное в твердый комочек склеится. Они его и выплюнут. Такие комочки называются погадками.

С тех пор как Филюша поймал крысу, я перестал кормить его рубленым мясом, а стал ему стрелять воробьев, галок, ворон. Принесу и брошу на пол убитую птицу. Филюша сразу весь распушится, нацелится на добычу, будто она живая, потом бросится с полки, схватит когтями и начнет ее рвать своим крючковатым клювом. Наестся — и назад на полку.

Однажды дворовые собаки задушили ежа. Я давно уже слышал, что филины любят ежиное мясо. Взял ежа, несу Филюше и думаю: «Как же он будет у ежа мясо от кожи с иголками отдирать? Ведь исколется, пожалуй, да еще иголку как бы случайно не проглотил».

Филюша только увидел ежа, бросился на него, вцепился в добычу когтями и начал отрывать большие куски мяса. Рвет и глотает, прямо вместе со шкурой, с колючками.

Я так и замер — иглы-то острые, как же он себе ими весь рот и желудок не исколет? А Филюша хоть бы что! Всего ежа съел.

Целый день я был неспокоен — боялся, как бы филин от такого «колючего обеда» не заболел. Несколько раз я заходил его проведывать, но Филюша преспокойно дремал у себя на полке.

Наутро я нашел на полу две погадки с ежиными иголками.

Прошло около месяца с тех пор, как я принес филина из леса. Теперь он уже совсем хорошо летал по чулану.

Как-то сидел я на дворе около дома. Вдруг вижу — из раскрытых сеней вылетает Филюша. Верно, нечаянно дверь в чулане оставили открытой.

Не успел я ахнуть, как филин уже сидел на крыше. Яркий солнечный свет ослепил его, он удивленно вертел своей огромной головой и не решался лететь дальше.

Я бросился к чердачной лестнице, но в это время Филюша взмахнул своими огромными мягкими крыльями и тихо полетел через двор к березовой роще.

Я побежал за ним, не зная, что же мне делать. «Улетел мой подарок ребятам!»

Вдруг с берез сорвалась целая стая грачей. С громким карканьем набросились они на Филюшу. В воздухе замелькали крылья, перья. Все смешалось и полетело вниз.

Обезумевший от страха Филюша упал на землю и, широко раскинув крылья, отбивался от грачей.

Я подбежал, прогнал драчливых птиц и принес филина обратно в чулан.

С тех пор он больше не пытался днем удирать из чулана.

Зато в сумерки я сам начал выпускать его.

Летал он обычно недалеко: над домом, над двором. Потом сядет на сарай и начнет ухать, будто в лесу.

Филюша хорошо знал свою кличку.

Стоило мне его позвать, он мигом слетал с крыши и садился мне на руку или на плечо.

Когти у него были большие, острые, и для прогулок с Филюшей я стал надевать старую ватную куртку, чтобы он меня не поцарапал.

Один раз вечером я, по обыкновению, выпустил Филюшу погулять. Налетавшись, он сел на крышу. Я позвал его, чтобы нести домой, но на этот раз он и не — подумал лететь ко мне.

С ним будто что-то случилось. Сколько я его ни звал, Филюша так и не спустился. Сидит себе на крыше, будто не слышит.

Я жду, что же дальше будет. Посидел он так, взмахнул крыльями, сделал круг над двором и исчез в темноте.

Не прошло двух-трех минут, как в грачиной роще поднялся страшный переполох.

«Неужели грачи даже в темноте заметили Филюшу и опять дерут его?» Я побежал в рощу. Грачи кричат, а рассмотреть ничего не могу. Так и вернулся ни с чем.

Подхожу к крыльцу, и что бы вы думали? Филюша уже дома. Сидит на крыльце, на перилах, а в лапах убитого грача держит.

Вот, значит, отчего так переполошились в роще грачи! Спали себе на деревьях, в темноте и не заметили, как на них Филюша напал. А филин ночью все отлично видит. Схватил он одного грача, задрал и притащил себе на ужин.

После этого случая я уже больше не стрелял для филина птиц: знал, что он и сам о себе позаботится.

Так и было. Каждый вечер летал Филюша в грачиную рощу и возвращался с добычей.

Если дверь в сени бывала заперта, он влетал через ближайшее окно в мою комнату, и я относил его в чулан.

День ото дня ночные прогулки Филюши становились все продолжительнее, иногда он возвращался домой только под утро.

Лето уже кончалось. Я собирался уезжать в город. Для перевоза филина сделали прочную деревянную клетку.

Накануне отъезда поздно вечером ко мне в гости приехал мой приятель. Перед этим мы с ним очень долго не виделись. Наговорились мы с ним вволю, и я уложил гостя спать у себя в комнате, а сам лег в столовой.

Вдруг среди ночи слышу крик. Я вскочил. Зажег свет. Вижу — из коридора вбегает мой приятель: лицо испуганное, бледное.

— Успокойся, успокойся, — говорю, — что случилось?

Приятель только рукою на дверь показал.

— Там кто-то есть, или, может, мне померещилось… — пролепетал он. — Сплю. Вдруг как зашумит… Гляжу, а в окно кто-то лезет, огромный, с рогами, глаза так и горят…

— Да это Филюша! — рассмеялся я. — Ручной филин. Я и забыл тебя предупредить, а ты испугался спросонок. Эх, ты!

Я взял свечу и пошел в комнату. Товарищ опасливо направился за мной.

Когда мы вошли в мою комнату, Филюша сидел на подоконнике. В когтях он держал не грача, а молодого зайца. Это была его первая настоящая охота.

Наутро мы уехали в город и увезли с собой Филюшу. С тех пор он живет в просторной клетке, в живом уголке у школьников.

Поехал я зимою в Северный край охотиться за медведями. Поздно вечером добрался я наконец до глухой лесной сторожки. Она находилась километров за семьдесят от железной дороги. Там жил знаменитый охотник дядя Дрон.

Хорошо после долгого пути по холоду, среди заснеженных таежных лесов, очутиться в жарко натопленной избушке за самоваром, слушать рассказы о лосях, о медведях и предвкушать удовольствие предстоящей охоты.

Мы не спеша допивали большой самовар и обсуждали, куда завтра отправиться на охоту.

Вдруг в наружную дверь кто-то начал громко царапаться.

— Дядя Дрон, наверно собака в дом просится, — сказал я.

— Нет, это кошка Машка домой вернулась. — Он встал и открыл дверь.

В комнату ворвались клубы морозного пара, и вместе с ними вбежал кто-то серый, большой, не меньше дворовой собаки.

В избушке было темновато, я я не мог разглядеть, кто именно, только уж никак не кошка. «Конечно, собака», подумал я. Но в этот миг «Машка» бесшумно, по-кошачьи, шмыгнула в дальний угол и в один прыжок исчезла на печке. Оттуда из темноты на меня блеснули два желтых кошачьих глаза.

— Дядя Дрон, кто же это у тебя? — удивился я.

— Говорю — кошка, — засмеялся хозяин.

— Да что ты! Какая это кошка? Такая огромная!

— А это кошка не городская, а наша, лесная, таежная. Кис, кис, кис! — поманил он. — Иди-ка, молочка налью.

Он взял крынку и мисочку.

Машка мягко спрыгнула с печи и направилась к столу.

Я с изумлением увидел перед собой большого серого зверя с кошачьей мордой и куцым, будто обрубленным хвостом.

Зверь недоверчиво покосился на меня и подошел поближе к хозяину.

— Да это же рысь! — вскрикнул я.

— А разве рысь не кошка? — опять засмеялся старик.

Я ничего не ответил и с любопытством разглядывал огромного лесного кота. А тот преспокойно уселся возле лавки и лакал молоко из миски, будто самая обыкновенная домашняя кошка.

Голова у Машки была кошачья, только гораздо больше, с пушистыми баками, а на ушах торчали черные кисточки. Лапы были огромные и тоже по-кошачьи мягкие.

Наевшись, Машка встала, подошла к хозяину и начала тереться головой о его ногу, потом вспрыгнула на лавку и уселась рядом с ним.

— Ах ты, баловница! — говорил дед, почесывая ее за ухом и под шеей.

Машка растянулась на лавке и замурлыкала, да так громко, будто заработал маленький моторчик.

— Можно ее погладить, не тронет? — спросил я.

— Можно, можно… Машка, это свой, не бойся.

Я погладил ее по спине. Шерсть у нее была густая и очень мягкая, как дорогой плюш. Я угостил Машку кусочком сыра. Она долго его нюхала, фыркала, забавно топорща большие жесткие усы, наконец распробовала и съела.

Через час-другой мы уже были совсем друзьями: Машка терлась головой о мою ногу и лезла ко мне на колени.

— Вот ведь что значит кошачья порода! — добродушно улыбнулся дядя Дрон. — Собака — та хозяина знает, к чужому не пойдет, а кошка все едино — кто приласкал, тот и друг.

В это время в дверь опять начали скрести.

«Кто ж это теперь, уж не медведь ли? У дяди Дрона кого не встретишь!» подумал я.

Старик отворил дверь, и в комнату кубарем влетела охотничья собака лайка. Я вскочил с лавки, загораживая от нее рысь. «Сейчас сцепятся!» думаю.

Но Машка даже не шевельнулась. А лайка проскочила мимо меня, подбежала к рыси и с налета самым дружеским манером лизнула ее в нос. Машка фыркнула и потянула к собаке мягкую, бархатную лапу.

— Не бойся, не подерутся, — засмеялся хозяин. — Жучка ведь Машке кормилицей доводится.

— Как кормилицей?

— Очень обыкновенно. Она Машку выкормила.

— Значит, Машка у тебя в доме и выросла?

— А то как же! Я ее прошлым летом из гнезда совсем крохотной достал. Принес и думают как же ее выхаживать? А на ту пору у Жучки щенки народились, тоже еще совсем маленькие, слепые, целых шесть штук. Думаю, была не была, попробую-ка я рысенка вместе с ними Жучке подсунуть. Может, в компании она и не разберет. Взял я всех щенят, отнял у нее, положил в кошолку и рысенка туда же в общую кучу. Жучка носится вокруг меня, на задние лапы становится, визжит, скулит, детей назад просит. А я не отдаю. Думаю, пускай-ка они в кошолке все перемешаются. Рысенок собачьим духом получше пропахнет, да и мать-то о детях соскучится, молоко ей подопрет. Тогда некогда будет разнюхивать, кто свой, кто чужой. Часа два продержал я щенят с рысенком в кошолке, а потом всю компанию разом и подложил.

Обрадовалась Жучка, что детей назад вернули, разлеглась на подстилке. Щенята прямо к ней под живот лезут, и рысенок туда же. Присосались все, чмокают, кряхтят. Напились молока, раздулись, как пузыри, и тут же возле матери пригрелись — и спать. Так и прижился с ними рысенок. А как начал подрастать, шустрый такой стал, всех своих молочных братьев и сестер обижает. А Жучка его за своего кутенка так и считала, лижет бывало, блох ищет; ей и невдомек, что это зверюга, да еще котенок — самый лютый собачий враг.

К осени щенят я всех роздал, а рысенка у себя оставил. Вот так и живем все втроем. — Дядя Дрон засмеялся. — Все трое охотники, друг другу в охоте помогаем.

— Как, и рысь у вас в охоте участвует? — удивился я. — Что же, вместо собаки, что ли?

— Нет, она сама по себе охотится, а нам только дичь приносит.

— Интересно поглядеть бы, как она охотится.

— Я один раз видел — прямо на охоте мы с ней столкнулись. Занятная история вышла.

— Как же это было?

— А вот как. Недалеко от моей сторожки в лесу полянка есть, кругом нее мелкий березнячок. Весною на утренней зорьке там тетеревиный ток, самое игрище у них. Слетятся штук двадцать, а то и тридцать тетеревей и начнут бормотать, драться; гоняются друг за другом, прямо как домашние петухи. А как сцепятся — только пух во все стороны летит. Тетерки рассядутся кругом по березкам и любуются на бойцов, а уж те-то стараются перед ними — удаль свою хотят показать. Я подойду к ним осторожно лесочком и гляжу на них. Когда получше разыграются тетерева, ничего кругом не замечают, тут к ним и подбирайся. Иной раз подкрадешься удачно, стрельнешь в самую кучу — сразу двух, а то и трех подшибешь. Вот один раз крадусь к ним, гляжу — а с другой стороны в кустах что-то сереется. Думал сначала — заяц. Пригляделся получше; нет, не заяц. Вижу — какой-то зверь, вытянулся весь, прижался к земле и ползет прямо к тетеревам. Кругом кустики, папоротник прошлогодний, зверя-то почти и не видно, только спинка иной раз покажется и опять за кустами спрячется. Что за зверь? Лиса не лиса, та пожелтее. Уж не волк ли? «Ну, — думаю, — подожди! Ты к тетеревам подбираешься, а я к тебе подберусь». Я в лощину спустился и лощиной к нему наперерез. Залег у самой опушки, ружье наготове, жду… Тетерева от меня шагах в тридцати, не более. Дерутся, наскакивают друг на друга, за шею друг друга таскают, вот уж настоящие петухи! Даром что лесные. Я их-то не бью, жду добычу покрупнее. Вижу, крадется по кустам мой зверюга. Прицелился я в него, а стрелять неудобно — кусты мешают. Впереди поляночка. Думаю: как ты только на ней покажешься, тут я тебя и уложу. Смотрю на него и любуюсь: вот ведь как ловко крадется, из прошлогодней травы и не видать, прямо, стелется по земле. И ни одним сучком не хрустнет. Только он на полянку показался, навел я ружье и спустил курок. Да, видно, пистон отсырел: выстрела не получилось, только курок щелкнул. Зверь разом голову вскинул, слушает: что такое, мол, щелкнуло? А я как глянул на него, так и обмер: ведь это не волк, а Машка моя к тетеревам крадется! Ну, если бы не пистон, убил бы я ее тут на месте! Да, знать, не судьба ей от моей руки погибать. Послушала она, послушала и опять к тетеревам поползла. Ловко так, будто кошка к воробьям подбирается. Подкралась к самой опушке и залегла в кустах. Вот два петуха сцепились, катятся прямо к кустам; только подкатились, Машка как выскочит, хвать одного, другой вырвался, полетел — и весь ток разом разлетелся. А Машка взяла свою добычу в зубы — и назад в лес. Я тоже домой. Прибегаю, а она уж на крыльце сидит и петушка в зубах держит: сама не съела, хозяину принесла.

Дядя Дрон потрепал Машку по боку.

— А вот этой осенью еще приладились они с Жучкой вдвоем за зайцами охотиться. Сам я Машку этой охоте и обучил. Пошел как-то с Жучкой на охоту, и Машка со мной увязалась. Ну, думаю, пускай идет, помехи от нее не будет. Нашла Жучка зайца и погнала его. Она у меня, как гончая, зайцев в голос гоняет. Слышу — заливается на весь лес. Я наперерез подлаживаю. Стал на краю поляночки, жду. Вот слышу, Жучка все ближе, ближе. Гляжу — выскочил от нее заяц на поляну, прямо ко мне катит. Я ружье наизготовку, про Машку-то и забыл. А она, значит, зайца тоже заметила и тоже себе готовится. Только заяц со мной поровнялся, вскинул я ружье, а Машка как выскочит из кустов, цап-царап — так перед самым моим носом беляка и словила. Подбежал я к ней, беру его. Она ничего — срезу отдала, даже не заворчала. С тех пор чуть не каждое утро отправляются мои дружки Машка с Жучкой в лес. Часу не пройдет, а уж они домой бегут и добычу тащат.

Дядя Дрон ласково погладил Машку но голове:

— Умница моя, что поймает, никогда одна не съест — все в дом тащит. Ну уж и я ее с Жучкой тоже не обижаю: повалю лося или медведя, сейчас им порцию. Так и охотимся втроем. Что ни добудем, всё на три пая делим.

Самая моя любимая охота осенью — по зайцам с гончими собаками. Идешь в лес ранним утром, легкий морозец выбелил землю, затянул лужи первым хрустящим льдом. А лес-то какой нарядный! Березы все желтые, осины и клены — будто в красных одеждах, а среди них темная густая зелень молодых елок. Шумят под ногами опавшие листья, пахнет грибами, лесной свежестью. Легко дышится осенним утром в лесу!

Отвяжешь собак — и они мигом исчезнут в кустах. Теперь слушай и жди. Собаки носятся где-то там далеко в лесу, принюхиваются к земле, ищут звериный след.

Кругом тихо-тихо, изредка пискнет в кустах какая-нибудь птичка да зашуршит, цепляясь за ветки, сухой лист. Вдруг громкий, заливистый лай будто встряхнет осеннюю тишину. Эхо подхватит его и разнесет по далеким лесным отрогам. Это собаки нашли зайца и бросились по его следам. Скорей наперерез! Заяц не побежит далеко напрямик: он обязательно начнет крутиться по лесу. Тут уж вся охота на быстроту и смекалку рассчитана: кто кого перехитрит — охотник ли сумеет перехватить зверя, и тот выскочит прямо на выстрел, или зверь запутает по кустам свой след и собьет с толку собак.

Вот уж когда горячка! На весь лес заливаются гончие псы, а ты перебегаешь с дорожки на дорожку, ладишь попасть навстречу зверю. Да не так-то это легко среди лесной чащи. Думаешь, зверь тут проскочит, а он совсем в другом месте пробежал. Попробуй-ка, угадай!

А раз со мной осенью на охоте такой случай был. Нашли мои собаки в лесу зайца и погнали. Я — наперерез; стал на дорожке, жду. Слышу, гончие все ближе, ближе, сейчас выскочит на меня косой. Впереди лесная вырубка, кусты да пеньки. Гоняют собаки по вырубке, бегают взад и вперед, а зайца все нет. Куда же он девался? Значит, запутал собак.

Подождал я, подождал; ничего не выходит, не могут собаки зайца найти. Видно, нужно мне самому на помощь итти, разобрать, в чем там дело.

Пошел я, гляжу: посреди вырубки полянка, кустики мелкие, а среди них высокие пни стоят — мне выше пояса. Носятся мои собаки по кустам вокруг пней, нюхают землю, никак в заячьих следах не разберутся. Обегут полянку кругов — нет выходного следа. Значит, зверь не ушел, тут он. Но куда же зайцу на полянке спрятаться? Лисица хоть в нору уйти может, а у зайца и норы не бывает.

Вышел я на середину полянки, смотрю на собак, как они в заячьей грамоте разобраться не могут, и сам ничего не пойму. Потом случайно взглянул в сторону, да так и замер: в пяти шагах от меня на верхушке пня сереет пушистый комочек, притаился, глазенки так и впились в меня. Сидит заяц на высоком пне на самом виду. Внизу кругом него собаки носятся, а рядом охотник с ружьем стоит. Жутко косому с пня соскочить прямо к собакам. Затаился он, сжался весь, уши к спине приложил и не шевельнется.

«Ах ты, — думаю, — плут косой, куда от собак забрался! Запутал следы, а сам вот где сидишь! Найди-ка его, попробуй! Ну, да я хитрее тебя. Возьму и> застрелю».

Прицелился я, а заяц и не шевельнется, глядит на меня во все глаза, будто просит: «Молчи, не выдавай собакам!»

Стыдно мне стало: не бежит от меня зверек, словно доверяет мне, а я и убью его вот так — в пяти шагах, сидячего! Опустил я ружье и потихоньку прочь отошел. Вышел я с вырубки на дорожку и в рог затрубил — отозвал гончих.

— Идемте, — говорю, — дальше, других зайцев поищем, а этот сегодня самый трудный экзамен на хитрость сдал. Пускай себе живет, зайчат уму-разуму учит.

Сговорились мы раз с приятелем поехать на охоту за волками. Затеяли мы охоту не простую. На такой охоте не мы за зверем должны гоняться, а зверь за нами. И охотиться нужно не днем, а ночью.

Оделись мы потеплее, запрягли лошадь. Сзади к саням привязали на веревке мешок, набитый свиным навозом, а в другой мешок посадили живого поросенка и взяли его с собою в сани.

Выехали из деревни. Ночь ясная, морозная. Кругом поля, синие от лунного света. Дует ветерок и гонит по синему полю белые волны пушистого снега. Санки покачиваются на мягких сугробах, как будто и впрямь плывут по волнам. Вдали островками темнеют холмы, перелески.

Вдруг как завизжит, как захрюкает поросенок! Я даже вздрогнул от неожиданности. А это мой товарищ его тихонько за хвостик дернул. Тут я сразу сообразил, в чем дело. «Ну, — думаю, — начали охоту!» Поправил на коленях ружье и стал внимательно осматриваться по сторонам.

Проехали еще немного, и опять товарищ дернул за хвост поросенка, а тот на всю округу визг поднял. Мы с приятелем оба настороже: зорко вглядываемся в морозную лунную даль.

Миновали поле и въехали в лес. Он весь блестел и искрился под луною. По сторонам возвышались, казалось, не деревья, а чудесные дворцы с белыми сверкающими шпилями, башенками. А под ними темнели глубокие синие пещеры. Все замерло, застыло.

Едем мы по лесной дороге, кругом мертвая тишина.

И вот в тишине снова раздался звонкий поросячий визг и затих.

Вдруг мне показалось, что позади нас среди кустов что-то мелькнуло. Я оглянулся: большой темный зверь выскочил на дорогу и, опустив хвост, насторожив уши, стал обнюхивать на снегу след от мешка со свиным навозом. За ним из кустов показался второй зверь, третий.

Лошадь захрапела, рванулась вперед. Товарищ тоже оглянулся.

— Волки, — тихо сказал он и начал тормошить поросенка.

Тот завизжал, захрюкал. Волки мигом насторожились. И тут-то они заметили привязанный за санями мешок, который подпрыгивал на ухабах, точно живой.

В один миг звери бросились вслед за ним. Испуганная лошадь помчалась. Товарищ изо всех сил натягивал вожжи, стараясь ее сдержать. Но волки и так нас нагоняли.

Вот они почти рядом, сейчас схватят мешок. Теперь только бы не промахнуться! Я прицелился и спустил курок. Гулко прокатился выстрел. Волки шарахнулись в сторону.

Неужели промахнулся?! Нет. Один из волков, отбежав немного, зашатался и упал; два других исчезли в кустах.

С большим трудом удалось нам наконец остановить лошадь. Мы подъехали к мертвому зверю и осторожно, чтобы не напугать лошадь, положили его на сани. Это была старая большая волчица с серой густой шерстью и огромными стертыми клыками.

— Вот удача! — обрадовались мы.

— Саму старуху уложили, — говорит приятель. — В ней главное зло. Ведь каждый год она где-то тут поблизости выводок приносила. В лес стадо хоть не гоняй. Совсем разорила.

На другой день вся деревня перебывала на нашем, дворе. Все глядели на убитую волчицу и благодарили нас.

— Что, покушала поросятники? — сказал старый пастух. — Это тебе не с дедушкой Федором своевольничать. Охотники — народ серьезный. С ними не шути.

Мы с дедом Пахомычем исколесили за день добрых двадцать километров по полям и перелескам, а добыча все не попадалась. Я уже потерял всякую надежду, как вдруг Пахомыч махнул, мне рукой. Я быстро подошел к нему и доглядел в ту сторону, куда он указывал.

Вдалеке на заснеженном поле темнело и двигалось что-то живое.

— Вот она, голубушка, мышкует! — весело сказал старик.

Я достал из сумки бинокль, поглядел. Прямо передо мной на чистом снегу резвился рыжий пушистый зверь. Это была лиса. Она, как кошка, приседала; нацелясь, делала прыжок, быстро разгребала снег передними лапами. Потом вскакивала, оглядывалась и снова прыгала. Лиса охотилась за полевыми мышами, или, выражаясь по-охотничьи, «мышковала».

Мы спустились с бугра и стали с двух сторон подвигаться к зверю. Наша цель была не напугать лису, а только помешать ей охотиться за мышами. В таких случаях лиса обычно далеко не удирает, а уходит в ближайший лесок, прячется там и ждет, когда пройдут непрошенные гости, чтобы снова продолжать прерванную охоту.

Так и вышло. Когда лиса нас заметила, она вскочила, не торопясь побежала к ближайшему перелеску и скрылась в нем. Через каких-нибудь пять-десять минут мы уже были у опушки.

— Ну, теперь живее! — скомандовал Пахомыч.

Мы вытащили из заплечных мешков связки красных лоскутных флажков, нашитых на длинную бечевку. Каждый из нас привязал свой конец бечевы к кусту, и мы пустились в разные стороны по опушке, разматывая бечевку и цепляя ее за ветки кустов и деревьев.

Мы опоясывали перелесок гирляндой красных флажков.

«Хватит ли только у нас бечевки, чтобы окружить весь лесок?»

С каждым шагом мой клубок становился меньше. «Ох, не хватит!»

И вот, когда я уже разматывал последний десяток метров, впереди послышался легкий хруст снега, и навстречу из-за кустов показался Пахомыч.

— Хватило! — сказали мы разом и соединили концы бечевок.

— Пахомыч, а не опоздали мы? Стрелять-то уже темновато, — с тревогой сказал я.

— Да мы сегодня ее и трогать не будем, — ответил старик. — Завтра утром займемся. А сейчас идем в деревню ночевать.

— Послушай, Пахомыч, неужто она и ночью не уйдет из круга?

Старик засмеялся:

— Не беспокойся, уж раз затянули — конец! Ни лиса, ни волк через флажковую цепь не пройдут.

— Да ведь ночью-то флажков не видно.

— Значит, зверь и ночью их видит. Вернее, не видит, а носом чует. Запах-то от них не лесной, а человечий, вот зверь и боится. — Старик весело подмигнул: — Наша будет, голубушка!

Мы отправились в ближайшую деревню ночевать. По дороге я думал: «Все считают лису умным и хитрым зверем, а какой же это ум, если ее так легко перехитрить? Натянули кругом леса веревку с тряпками — лиса и будет в, круге сидеть всю ночь и дождется, пока утром придут и застрелят ее».

На следующее утро, едва рассвело, мы уже были на опушке леса.

— Ну, Егор Алексеевич, теперь не подкачай, — тихо сказал мне Пахомыч. — Иди в лес, стань шагов на двадцать от флажков в кустах и поглядывай, а я зайду в лес с другой стороны. Буду к тебе подаваться да полегоньку посвистывать. Лиса, как услышит свист, вскочит и начнет кружить лесом вдоль опушки, высматривать, нет ли где свободного прохода между флажками, да прямо на тебя и выскочит. Тогда стреляй, только не торопись.

Пахомыч скрылся за деревьями. Я стал возле большого дуба. Начались минуты напряженного ожидания, знакомые только охотнику. Так прошло больше получаса.

Вдруг впереди что-то хрустнуло. С кустов посыпался снег. Я даже вздрогнул, поднял ружье. Сейчас из чащи появится зверь… Секунда, другая…

От волнения захватывает дух. Вот-вот выскочит… Раздвинулись ветки, из-за них показалась голова Пахомыча.

— Что, прозевал лису? — сердито сказал он.

— Как прозевал? Да ее здесь и не было!

Пахомыч в недоумении развел руками:.

— То есть как не было? Куда же она девалась? Я весь лесок исходил. — Он покачал головой. — Пойду еще похожу.

Пахомыч снопа скрылся в лесу. Но вскоре откуда-то издали он позвал меня. Я поспешил к нему. Старик стоял у самой опушки.

— Погляди-ка, Лексеич, что наша лиса ночью придумала! — сказал он, указывая на снег.

Я подошел. Из чащи леса к опушке вел лисий след, но, не доходя шагов пятнадцать до флажков, вдруг прерывался.

В этом месте виднелась куча свеженарытого снега: как будто лиса закопалась в сугроб, да там и осталась.

Видя мое недоумение, Пахомыч показал на опушку.

Я взглянул: шагах в десяти за флажками виднелась другая такая же куча снега, и прямо из-под нее уходил в поле лисий след.

Тут я все понял. Бродя ночью по лесу, лиса везде натыкалась на флажковую цепь. Как же выбраться из такой засады? Лиса по-своему решила эту трудную задачу: выкопала в снегу ход под флажками, проползла под снегом «страшное место» и ушла в поле.

Так и вернулись мы с охоты ни с чем. Перехитрила нас, плутовка! И перехитрила-то как! По-своему, по-звериному.

Шел я однажды зимою по лесу.

Было особенно тихо, по-зимнему, только поскрипывало где-то старое дерево.

Я шел не торопясь, поглядывая кругом.

Вдруг вижу — на снегу набросана целая куча сосновых шишек. Все вылущенные, растрепанные: хорошо над ними кто-то потрудился.

Посмотрел вверх на дерево. Да ведь это не сосна, а осина? На осине сосновые шишки не растут. Значит, кто-то натаскал их сюда.

Оглядел я со всех сторон дерево. Смотрю — немного повыше моего роста в стволе расщелинка, а в расщелинку вставлена сосновая шишка, такая же трепаная, как и те, что на снегу валяются.

Отошел я в сторону и сел на пенек. Просидел минут пять, гляжу — к дереву птица летит, небольшая, поменьше галки. Сама вся пестрая — белая с черным, а на голове черная с красным кантиком шапочка. Сразу узнал я большого пестрого дятла.

Летит дятел и несет в клюве сосновую шишку.

Прилетел и уселся на осину; да не на ветку, как все птицы, а прямо на ствол, как муха на стену. Зацепился за кору острыми когтями, а снизу еще хвостом подпирается. Перья у него в хвосте жесткие — крепкие, как подпорки.

Сунул свежую шишку в ту расщелинку, а старую вытащил клювом и выбросил. Потом уселся поудобнее, оперся на растопыренный хвост и начал изо всех сил долбить шишку, выклевывать семена.

Расправился с этой, полетел за другой.

Вот почему под осиной столько сосновых шишек очутилось!

Видно, понравилась дятлу эта осина с расщелинкой в стволе, и выбрал он ее для своей «кузницы». Так мы, натуралисты, называем место, где дятел шишки расклевывает.

Засмотрелся я на дятла, как он своим клювом с размаху шишки долбит. Засмотрелся и задумался:

«Ловко это у него получается: и сам сыт и лесу польза. Не все семена ему в рот попадут, много и разроняет. Упадут семена на снег. Какие погибнут, а какие весной и прорастут.

Может, из той шишки, что сейчас дятел долбит, тоже семечко на землю упало, и вырастет из него деревцо, сперва совсем маленькое, а потом окрепнет, возьмет силу и потянется вверх, к высокому, вот как сейчас надо мною, голубому небу…»

Стал я вокруг себя оглядываться: сколько их тут из-под снега топорщится! Кто их насеял? Дятел, клесты или белки, или ветер семена занес?

Едва выглядывают крохотные деревца, чуть потолще травинок. А пройдет тридцать-сорок лет, и поднимется вот на этом самом месте молодой сосновый бор.

Заповедник — это такое место, где воспрещается всякая охота и животные спокойно разводятся, как в огромном зоопарке, только не в клетках, а на полной свободе. Такие заповедники необходимы, чтобы сохранить в природе ценных животных — соболей, бобров, котиков, лосей… В одном из таких заповедников я служил научным сотрудником.

Наш заповедник находился среди лесов и болот, в которых водились самые различные звери и птицы. На берегу небольшой лесной речки стоял домик, где жили мы, сотрудники заповедника.

Каждое утро с восходом солнца мы брали с собой полевые сумки, записные книжки, еду и уходили на целый день в лес наблюдать и изучать жизнь его крылатых и четвероногих обитателей. На десятки километров в окружности мы знали каждую норку, каждое гнездо, сколько где детенышей, когда они появились на свет, чем их кормят родители, знали все их радости и невзгоды и всячески старались помочь нашим лесным друзьям.

Так мы и жили в, лесу вместе со зверями и птицами, учились понимать их голоса и читать записи лап и хвостов на свежей грязи и песке возле болот и речек.

Один раз утром, когда мы уже собирались в обычный поход, слышим — под окнами застучали колеса телеги. Это было редкое событие: не часто кто-нибудь заглядывал в нашу глушь. Мы все выскочили на крыльцо.

Из телеги не торопясь вылез широкий приземистый человек с огромной курчавой бородой от самых глаз почти до пояса — настоящий дед-лесник. Бородач подошел к нам, поздоровался и подал письмо. Оказалось, что он привез к нам из другого заповедника двух бобров. Мы сняли с телеги большой ящик, в котором среди свежего сена что-то возилось, пыхтело и фыркало.

— Затомились, бедняги, — сказал бородач. — Ведь больше тысячи километров по железной дороге проехали да на телеге километров двести. Закачало их совсем.

Наш новый знакомый, дядя Никита, взял клещи, отодрал гвозди и открыл крышку.

— Бобки, Бобки, вылезайте сюда, разомнитесь немножко, а то вы уж там, наверное, совсем запарились.

Сейчас же из сена показалась одна и следом за ней другая темная мордочка.

— Лезьте, лезьте сюда, — звал дядя Никита, наклоняя ящик.

Бобры не заставили себя долго просить и тут же неуклюже вылезли из своего дорожного помещения. Я с любопытством осматривал этих крупных — водяных грызунов. Каждый из них весил, пожалуй, не меньше двадцати килограммов. Толстые, как упитанные щенки, одетые в свои роскошные бобровые шубы, они казались очень степенными, важными. Бобры были совсем ручные и позволяли себя гладить. Особенно замечательны были у них хвосты: широкие, плоские, как лопатки, и покрыты не шерстью, а рыбьей чешуей. Переваливаясь на своих коротеньких лапах, бобры солидно расхаживали по лужайке возле дома, по временам присаживались и забавно расчесывали задними лапами свалявшуюся за дорогу шерсть.

Мы принесли на лужайку большой медный таз и налили в него несколько ведер воды. Услышав плеск воды, бобры опрометью кинулись к тазу, влезли в него и начали купаться. Не передать, как они обрадовались! Чего только они не выделывали в тазу! Плавали, ныряли, кувыркались, а когда мы добавляли воду, разом бросались под струю, переворачивались на спину, на бок и плескались, как озорные ребята. После купанья бобры долго, тщательно расчесывали и приводили в порядок свои шубки. Потом мы принесли им осиновых веток. Бобры принялись уплетать их с таким аппетитом, что нам невольно тоже захотелось попробовать пожевать веточку. Оказалось — горькая, как хина. Вот уж действительно у каждого свой вкус!

Когда наши гости насытились, мы настелили — в ящик свежего сена и водворили туда бобров на отдых, а сами пошли показывать дяде Никите наши речные угодья.

Дорогой старик рассказал нам историю своих питомцев. Прошлым летом пошел он как-то у себя в заповеднике проверять по озерам утиные выводки. Собака залезла в озеро искать уток. Она переплывала между камышами открытый плес. Вдруг из соседних камышей появились два зверька и пустились следом за собакой. Плыли они очень быстро, так что сразу ее нагнали. Пес тревожно покосился на своих неожиданных спутников, но те, видимо, вовсе не собирались на него нападать. Они только плыли следом, не отставая. Пес, озадаченный такой непрошенной компанией, повернулся и поплыл обратно. Зверьки тоже повернули, словно были привязаны к его хвосту. Так все трое и добрались до берега. Собака выскочила на траву и бросилась к хозяину, а следом за ней, путаясь в траве, неуклюже приковыляли и оба ее спутника. Это были еще совсем молодые бобрята. Очевидно, мать у них погибла, они и приняли плывущую собаку за бобриху. Дядя Никита веял бобрят к себе в дом и вырастил их; сперва поил молоком из самодельной соски, а потом стал давать молодые веточки лозняка и осинника. Так бобрята и прожили у него все лето, осень и зиму.

Пришла весна. Бобрят нужно было выпустить на волю. Ведь не могли же весь век прожить эти водные зверьки в доме за печкой! Правда, у них там стояла большая лохань с водою, но бобрята за зиму так выросли, что едва помещались в такой самодельной ванне и, купаясь, заливали водою всю комнату.

Вот и решил дядя Никита выпустить бобрят в то озеро, откуда их принес. Но тут из центра пришло распоряжение. В нем говорилось, что надо отловить бобров и отвезти для расселения в наш заповедник. Поручили это дело дяде Никите. Он согласился, собрал пожитки, посадил в ящик своих бобрят и прикатил к нам.

Мы показали дяде Никите речку, озера, но больше всего ему понравился глухой лесной проток, заросший тростником. Местами проток расширялся в небольшие глубокие плесы, а местами бежал узким лесным ручейком. По берегам рос молодой осинник — любимая еда бобрят.

— Вот здесь мы их и выпустим, — решил дядя Никита.

Тут же на берегу протока стояла избушка, в которой раньше жил лесник. Теперь избушка была пуста.

— Самое для меня подходящее место жительства, — любовался на нее дядя Никита. — Лес кругом и вода рядом — и Бобки мои тут же поселятся. Отличное место!

На следующий день по лесной, давно не езженной дороге мы привезли бобров к протоку и выпустили на берег. Зверьки огляделись и, почуяв воду, сразу же бросились в нее. В один миг с громким всплеском они исчезли под водой; потом вынырнули и, будто играя, поплыли друг за другом. Ныряя, они громко шлепали своими плоскими хвостами по воде. Брызги летели во все стороны. Наконец бобры наплавались, ушли под берег и скрылись там среди камышей и кустов. Мы оставили их в покое и отправились с дядей Никитой помогать ему устраиваться в лесной избушке.

Бобры отлично прижились на новом месте. К сожалению, видеть их днем удавалось не часто. Большую часть дня зверьки отдыхали в выкопанной ими норе, в глуши ольховых зарослей. Зато с наступлением вечера они принимались за работу. Бобры вылезали на бережок, где рос молодой осинник, усаживались возле деревьев и, обхватив их передними лапами, начинали грызть. Если ствол дерева был довольно толст, бобры постепенно обгрызали его вокруг. Зверьки трудились до тех пор, пока дерево не падало на землю, будто подрубленное топором. Свалив осину, бобры начинали усердно хлопотать возле нее. Острыми, как ножи, зубами они отгрызали ветки, тащили их в воду и плыли со своей ношей к намеченному месту. Там они засовывали ветки под берег и возвращались за новыми, которые также складывали в свои подводные кладовые. Так работали бобры каждую ночь до самого утра — готовили себе запасы корма на зиму.

Однажды осенью дядя Никита пришел к нам. Перед этим мы больше недели его не видели.

— Хотите посмотреть, что мои Бобки вытворяют? — весело спросил он.

На наши расспросы дядя Никита ничего не хотел рассказывать.

— Приходите сегодня вечером — сами увидите.

В сумерки мы уже были возле протока.

Что же мы там увидели! В том месте, где проток суживался, его перегораживали наваленные в воду бревнышки, сучья и ветки. Это бобры начали постройку своей плотины.

Мы уселись поодаль на берегу и притаились. Ждать пришлось недолго. Вскоре послышался легкий плеск воды, и из-за поворота показался бобр. Он плыл и тащил в зубах обгрызенный ствол деревца.

Добравшись до своей постройки, бобр стал наваливать на плотину принесенное им бревнышко.

Сделать это было нелегко. Бревнышко скатывалось обратно в воду. Зверек вновь брался за него, подталкивал лапами и головой, пока наконец не водворил свою ношу на место.

Покончив с этим делом, бобр неожиданно исчез под водой.

Когда он вынырнул, во рту у него виднелся большой комок ила с корневищами водных растений. Искусный строитель ловко засунул этот комок в щель между ветками. В это время на воде показался и второй бобр. Он тащил зубами за сук другое поленце. Приладив и его, оба зверька принялись илом конопатить плотину.

Мы так увлеклись, наблюдая эту необыкновенную постройку, что и не замечали времени. Давно уже наступила ночь; полная луна голубым светом озаряла лес, камыши и воду. Проток блестел, искрился живым сверкающим серебром, а ветки бобровой плотины шевелились в струях воды, будто темные змеи. Возле плотины, то появляясь в лунном свете, то исчезая в тени, хлопотливо плавали ее забавные четвероногие строители. Они то приносили новые палки и ветки, то конопатили свою постройку.

(Ночь мы провели в избушке дяди Никиты. Нам хотелось утром еще раз взглянуть на сооружение бобров.

— Вот ведь что занятно, — сказал один из сотрудников. — Эти бобрята с самого раннего детства остались без матери и воспитывались в доме у человека. Они никогда и не видели, как старые бобры устраивают плотины, никто их этому не учил, а, ведь строят, как и полагается всем бобрам.

Дядя Никита усмехнулся:

— А кто же учит птиц гнезда вить? Или, скажем, паука паутину плесть? Никто. Это у всех у них от рождения такое искусство имеется.

Наутро, только что выглянуло солнце, мы опять отправились к протоку. Вышли на берег — и ахнули. Нельзя было даже узнать прежнее место. Перед нами вместо узкого ручейка разлился небольшой пруд. Вода вышла из берегов и затопила прибрежные кусты и деревья. Утреннее солнце весело отражалось в тихой воде. Желтые и красные листья медленно кружились в воздухе, садились на воду и плавали на ней, как маленькие разноцветные лодочки. Этот новый пруд сдерживала устроенная бобрами крепкая, проконопаченная илом плотина.

Вскоре после сооружения плотины бобры принялись за постройку жилища — бобровой хатки. Посредине пруда небольшим островком возвышалась земляная кочка. Бобры смастерили над ней шалаш из сучьев и веток. Крышу и стены своей хатки бобры крепко законопатили илом. Бобровая хатка не имела ни «окон», ни «дверей». Вход в нее зверьки устроили под водой, так что даже нельзя было заметить, когда они влезают в свое жилище и когда выходят из него. Водоем, запружённый бобрами, был неглубок, но зверьки проделали на дне борозду — траншею, которая вела прямо к входу в их хатку. По этой водяной дорожке бобры подтаскивали к своему жилищу осиновые сучья и ветки — запасали себе корм на зиму.

В таких хлопотах прошла вся осень. Наступила зима. В начале зимы, когда лед был еще не очень крепок, бобры часто проламывали его, выходили на берег, «рубили» деревья и затаскивали ветки под лед.

Но вот ударили настоящие декабрьские морозы, крепко сковали льдом воду и землю. Повалил снег, толстым слоем укрыл поля и леса.

Как-то в погожее зимнее утро мы пришли на лыжах поглядеть бобровый водоем. Было тихо и ясно. Голубые морозные искры сверкали на земле, на деревьях и в воздухе, и от этого кругом было по-зимнему особенно светло.

Мы вышли на открытую полянку. Посреди нее возвышался большой снежный сугроб. Мы огляделись, сразу не узнав места. «Да ведь это же вовсе не полянка, это занесенный снегом бобровый пруд! А сугроб посредине — бобровая хатка».

Мы подошли к сугробу и прислушались — ничего не слышно. Ведь там, внизу, под толстым слоем льда и снега жили наши бобры. Живы ли они и как себя чувствуют в своем темном подледном убежище? Сколько мы ни прислушивались, ни один звук не доносился из-под льда. Кто-то предложил:

— Давайте-ка сделаем прорубь!

Мы быстро сбегали в избушку дяди Никиты и вместе с ним вернулись с ломом и лопатами. Работа оказалась нелегкая. Лед был довольно толстый, но все же через несколько минут прорубь была готова. Прорубили ее как раз над тем местом, где у бобров по дну шла подводная дорожка к их хатке. Все склонились к проруби и стали напряженно всматриваться — не заметим ли в глубине хоть какие-нибудь признаки жизни наших бобров.

— Бобки, Бобки! — позвал дядя Никита.

Мы прислушались — ни звука. Неужели же они погибли там под льдом и снегом?

Вдруг вода в проруби вздрогнула, и из нее показались две знакомые мордочки.

Бобры быстро вылезли на лед, и мы на радостях начали угощать их свеженарезанными ветками.

Наевшись, зверьки принялись расчесывать лапками — приводить в порядок свои шубки. Потом они заковыляли обратно к проруби, бултыхнулись в воду и исчезли. Прошло несколько минут, а мы все стояли и смотрели в темную прорубь под лед. Легкая морозная пленка уже начинала затягивать воду, и на нее медленно падали крупные белые снежинки…

— Ну, прощайте, Бобки! Прощайте до весны.

Мы встали на лыжи и отправились домой.

Зимою, в декабрьскую стужу, лосиха с лосенком ночевали в густом осиннике. Начало светать. Порозовело небо, а лес, засыпанный снегом, стоял весь белый, затихший. Мелкий блестящий иней оседал на ветви, на спины лосей. Лоси дремали.

Вдруг где-то совсем близко послышался хруст снега. Лосиха насторожилась. Что-то серое мелькнуло среди заснеженных деревьев. Один миг — и лоси уже мчались прочь, ломая ледяную кору наста и увязая по колена в глубоком снегу. Следом за ними гнались волки. Они были легче лосей и скакали по насту не проваливаясь. С каждой секундой звери все ближе и ближе.

Лосиха изранила ноги об острые льдинки. Она уже не могла бежать. Лосенок держался возле матери. Еще немного — и серые разбойники нагонят, разорвут обоих.

Впереди поляна, плетень возле лесной сторожки, широко раскрытые ворота.

На миг лоси остановились: куда деваться? Но сзади совсем рядом послышался хруст снега — волки настигали. Тогда лосиха, собрав остаток сил, бросилась прямо в ворота, лосенок за ней.

Сын лесника Митя разгребал во дворе снег. Он еле отскочил в сторону. Лоси чуть не сбили его с ног.

«Лоси!.. Что с ними, откуда они?..»

Митя бросился к воротам и невольно отшатнулся: у самых ворот волки.

Дрожь пробежала по спине мальчика, но он тут же замахнулся лопатой и закричал:

— Вот я вас!

Звери шарахнулись прочь.

— Ату, ату!.. — кричал им вдогонку Митя, выскакивая за ворота.

Отогнав волков, мальчик вернулся во двор.

Видит — лосиха с лосенком забились в дальний угол, к сараю.

— Ишь как испугались, дрожат все, — ласково сказал Митя. — Ничего, не бойтесь. Теперь не тронут.

И Митя, осторожно отойдя от ворот, побежал домой — рассказать, какие к ним во двор гости примчались.

А лоси постояли во дворе, — оправились от испуга и ушли обратно в лес. С тех пор они всю зиму так и держались в лесу возле сторожки.

Утром, идя по дороге, Митя часто издали видел лосей на лесной опушке.

Заметив мальчика, они не бросались прочь, а только внимательно следили за ним, насторожив свои огромные уши.

Митя весело кивал им головой, как старым друзьям, и бежал дальше, в школу…

Как-то в начале августа на рассвете мы с Джеком пошли на охоту.

Выбрались на знакомую лесную поляну. В этот ранний час она походила на широкую тихую заводь. По ней струились волны тумана. Они поднимались и уходили вдаль, в зеленоватый простор предутреннего неба. И в этом просторе далеким крохотным парусом белел и таял заходящий месяц.

Мы присели на краю поляны и стали ждать, когда совсем рассветет и можно будет итти разыскивать тетеревей.

По зорям эти дикие лесные куры обычно выходили на поляны и кормились ягодами брусники. Заслышав нас, они убегали в кусты и затаивались среди — высокой травы и прошлогодних листьев. Но Джек все-таки отыскивал их по следам и, подкравшись, замирал на месте — делал стойку. Он стоял неподвижно, чуть вздрагивая от нетерпения, и ожидал только моего приказания, чтобы броситься и вспугнуть затаившуюся дичь. Я командовал: «Вперед!» Джек бросался, и тяжелые, жирные птицы с шумом вылетали из своей засады.

Я стрелял. Если птица падала, Джек опрометью кидался ее поднимать и с торжеством подавал мне. Если же я промахивался, он долго смотрел вслед улетевшей дичи, а потом оборачивался ко мне с таким укоризненным видом, будто хотел сказать: «Эх, брат, плох ты!» И мы шли дальше.

В это утро, только мы подошли к кустам, Джек остановится и замер на стойке — почуял дичь. Я скомандовал: «Вперед!» Джек бросился в кусты, но оттуда никто не вылетел, а только послышался какой-то странный писк. Я даже не понял, кто это так кричит — зверь или птица.

В недоумении раздвинул кусты и увидел необыкновенное зрелище: Джек, виляя хвостом, раскапывал носом кучу прошлогодних листьев, а вокруг его морды бегал и угрожающе пищал большой старый еж.

Что это значит? Я еще никогда в жизни не слышал, чтобы еж пищал. И почему он не свертывается в клубок, а бросается прямо на собаку, норовит ее укусить?

Я нагнулся к Джеку и тут только разглядел и понял, в чем дело. В развороченных сухих листьях копошились три крохотных, почти совсем голых ежонка. Так это мать-ежиха защищала своих детей!

Джек покосился на ежиху, потом на меня, будто спрашивая: «Чего она так кричит? Я ведь и не думаю их кусать».

— И молодец, что не тронул, — похвалил я. — Не стоит с ними и связываться. Идем-ка лучше тетеревей искать.

Джек, видимо, согласился. Он весело замахал хвостам и побежал прочь.

За мной зашел мой сосед и наставник по охоте — дедушка Пахомыч, и мы отправились с ним в лес.

Было еще очень рано. Лес только что просыпался, по-утреннему росистый и звонкий. Трещали дрозды, где-то куковала кукушка и, будто перекликаясь с ними, в ближайшей деревне на разные голоса горланили петухи.

На траве и кустах лежала сильная роса.

— В самый раз ястребят ловить, — сказал Пахомыч. — По росе крылья у них обмокнут — подходи и бери, а как подсохнут, тогда еще погоняешься.

— Далеко итти? — спросил я.

— Нет, тут рядом.

Мы вышли в мелколесье. Кое-где поднимались старые, уцелевшие после вырубки деревья. На вершине одного из них чернели наваленные сучья — очевидно, гнездо какой-то большой птицы.

— Вот и пришли, — сказал Пахомыч, указывая на гнездо.

На дерево полез, конечно, я, а дед только командовал, усевшись внизу на пенек.

Я быстро добрался до вершины и заглянул в гнездо. Там сидели, прижавшись друг к другу, три больших, почти совсем оперившихся ястребенка.

Увидя меня, ястребята вскочили, растопырили крылья и приготовились защищаться.

— Самого большого бери, самого злобного! — кричал мне с земли Пахомыч.

Я вытащил из-за пояса мешок, холщевую рукавицу и, надев ее на руку, потянулся к ястребятам. Они запищали и попятились на край гнезда. Я выбрал того, который показался мне крупнее других, и, изловчившись, схватил его.

Ястребенок вцепился когтями и клювом в рукавицу. Я сунул его вместе с рукавицей в мешок и спустился на землю.

— Хорошо, что старых ястребов у гнезда не было, — сказал я, — а то, по совести, я немного побаивался, как бы не набросились.

— А их и быть не могло, — ответит Пахомыч, — они еще на заре улетели детям корм добывать. Я уж их повадки знаю. Этому гнезду, почитай, лет шесть. Каждый год ястреба в нем детей выводят, и каждый год я по одному птенцу беру. Много птенцов брать нельзя: старики заметят и гнездо бросят, а одного можно. Птица счета не знает — ей что два, что три… Только нужно брать аккуратно, когда родители в отлучке, чтобы не напугать.

Дома мы посадили ястребенка в просторный деревянный ящик, обтянутый сверху проволочной сеткой.

Ястребенок попался смелый. На другой же день он начал есть нарубленное сырое мясо, которое мы подносили ему на кончике палки.

— Хороший птенец, — радовался Пахомыч. — Из такого толк будет.

И вправду, через месяц ястребенка невозможно было узнать. Он вырос, оперился и превратился в молодого сильного ястреба. Держали его уже не в ящике, а в старой бане. Кормили мы его застреленными галками и воронами. Наконец пришло время приниматься за его обучение.

Прежде всего Пахомыч выучил ястреба садиться ему на руку или на плечо. Потом, привязав ястреба за лапу, на крепкий шнурок, начал выносить на двор и подолгу гулял со своим воспитанником. Когда ястреб совсем освоился, Пахомыч стал отпускать его полетать на свободе и приучил возвращаться на зов. Как только старик свистнет, ястреб уже тут как тут: прилетит и сядет к учителю на плечо, а за это получает в награду кусок сырого мяса.

Как-то под вечер шли мы с Пахомычем возле деревни. Ястреб спокойно сидел у своего наставника на плече. Вдруг из конопляников с громким кудахтаньем вылетели куры — видно, кто-то напугал их. Куры, отчаянно хлопая крыльями, полетели к деревне. В тот же миг ястреб сорвался с плеча Пахомыча, стрелой пронесся над конопляниками, схватил одну из кур и упал с добычей на землю.

Мы бросились выручать злосчастную курицу. Но когда подбежали, было уже поздно: ястреб заклевал свою добычу.

Нечего делать, пришлось уплатить хозяйке за курицу. Зато с тех пор ястреб начал самостоятельно охотиться на ворон и галок. И мы часто любовались быстротой и ловкостью молодого хищника. Прозвали мы его Резвым.

Наконец наступил долгожданный день начала охоты за дичью. Едва рассвело, мы уже были на месте у небольшой речки, которая, извиваясь, текла по широкому лугу.

Утро выдалось ясное, погожее. Из-за леса выплыло большое румяное солнце, и в его лучах ярко зеленел скошенный луг. Тут и там на нем поблескивали мелкие озерки, окруженные густой буроватой щетиной осоки и камыша.

Мы подошли к первому озерку. Наша собака Пальма, весело шлепая лапами по воде, полезла в камыши, а мы пошли вдоль берега. Пахомыч держал на руке ястреба. Резвый будто чувствовал, что находится на настоящей охоте: зорко оглядывался кругом, готовый в любую секунду броситься в погоню за добычей.

Вдруг в камышах что-то зашумело, захлопало. Крупная серая утка, вспугнутая Пальмой, взлетела из болотных зарослей и полетела прочь.

Ястреб сразу заметил добычу и понесся за ней. Ближе, ближе… Перепуганная утка метнулась в сторону; Резвый промахнулся и высоко взмыл кверху. А утка уже несется дальше. Впереди большое болото — там она спасена.

Но Резвый вновь выправился. Сложив крылья, стрелой несется он, будто скользит сверху вниз по невидимой воздушной горе. У самой воды хищник настиг добычу, схватил ее и вместе с уткой упал в камыши.

Пахомыч взял на поводок Пальму, чтобы она не напугала ястреба, и мы поспешили к болоту.

Резвый сидел на высокой кочке и когтил убитую птицу. Он сердито распушился, когда Пахомыч осторожно отобрал у него добычу. В награду Резвый тут же получил утиную голову. Пахомыч взял ястреба на руку, и мы отправились дальше.

Первая охота была удачна. За день мы подняли шесть уток, и только одной из них удалось ускользнуть от острых когтей Резвого. Пять других лежали в нашей охотничьей сумке.

Последующие охоты оказались еще более удачными. Мы не могли нарадоваться на нашего крылатого помощника.

В это лето мы охотились очень много. Травили ястребом уток, куропаток и тетеревей. Их выводки держались в мелколесье и по лесным опушкам возле хлебных полей.

Но вот наступила осень. День ото дня охота с ястребом становилась все труднее. Утки перебрались из мелких водоемов на большие озера и стали очень пугливы. К ним трудно было подобраться. Тетеревята тоже выросли. Они держались в лесной чаще, где ястребу невозможно было их ловить. Оставались одни куропатки. Но и их стало гораздо меньше, и мы с Пахомычем часто совсем бесцельно ходили по опустелым осенним полям.

Однажды, как обычно, мы отправились искать куропаток. Охота не задалась; мы проходили почти весь день, а дичи все не попадалось.

— Пойдем-ка лучше домой, — предложил я. — Видно, сегодня толку не будет.

Но Пахомыч ни за что не хотел возвращаться с пустыми руками.

Уже начало смеркаться. Голодные и злые, мы молча шли полем, неподалеку от лесной опушки.

Вдруг из куста из-под самых ног выскочил огромный заяц и, прижав уши, покатил к лесу.

Не успели мы опомниться, как Резвый уже кинулся в погоню. У самой опушки он настиг зайца, сбил его с ног и вцепился когтями в спину.

— Готово дело! — крикнул Пахомыч.

Но не тут-то было! Заяц попался большой и сильный. Он вновь вскочил и помчался к лесу, а Резвый у него на спине.

— Врешь, далеко не уйдешь! — крикнул ему вслед Пахомыч и поспешил к опушке.

Еле переводя дух, мы подбежали к кустам, где скрылся заяц с ястребом. Никого нет. Куда же они девались, где искать?

— А ведь дело-то дрянь! — заволновался Пахомыч. — Больно здоров заяц попался. Может далеко ястреба утащить, пока тот его задерет. Свалится где-нибудь за километр отсюда. Резвый наестся зайчатины и улетит. Где его тогда искать? Да еще в темноте… Беда!

— Погоди, послушаем, может где завозятся, — предложил я.

Мы прислушались. Тихо. Лес засыпал в серых осенних сумерках.

Вдруг неподалеку раздался жалобный крик, будто закричал ребенок.

— Заяц! — в один голос вскрикнули мы и бросились в ту сторону.

Ломая ветки, выскочили на поляну. Огляделись. На другой стороне в кустах что-то отчаянно билось, и оттуда вновь раздался заячий крик.

Мы подбежали к кустам. Среди веток метался заяц, стараясь вырваться, а Резвый крепко держал его когтями одной лапы. Другой лапой он вцепился в толстый сук. Так он удерживал на месте свою добычу. Справиться с нею он, видно, не мог.

Мы схватили зайца и с трудом высвободили из его шкуры ястребиные когти. Но отцепить другую лапу ястреба, которой он вцепился в дерево, было невозможно — слишком глубоко вонзились его когти. Пришлось ножом срезать сук, и тогда освободили Резвого.

Я положил огромного зайца в заплечный мешок. Пахомыч взял ястреба и посадил себе на руку. Но Резвый вдруг отчаянно замахал крыльями, повис на руке тут же упал на землю. Что такое?

Пахомыч поднял его, опять хотел посадить на руку, но ястреб снова упал.

Тогда старик быстро опустился на землю и стал осматривать птицу.

— Лексеич, горе-то какое! — вдруг воскликнул он. — Пропал наш Резвый!

— Что, что случилось?

— Ноги ему проклятый косой повредил, — заохал Пахомыч. — Гляди, будто тряпки болтаются — знать, вывернул. Пропал, пропал наш соколик! — И старик, склонившись над ястребом, заплакал.

Поздно вечером вернулись мы домой. Взяли ящик, в котором вырос Резвый, настелили туда сена и положили больную птицу.

Всю ночь просидел Пахомыч над своим воспитанником. К утру Резвый умер.

Мы закопали его на опушке леса и посадили над ним молодую березку.

Много лет прошло с тех пор. Березка выросла, стоит высокая, стройная.

Немало за это время вырастил Пахомыч хороших ястребов, но ни один из них не мог сравниться с Резвым.

Часто в осенние вечера, возвращаясь домой с охоты, мы с Пахомычем проходим по лесной опушке мимо заветной березки. Она стоит немного в стороне от других — высокая и тоненькая, в золотом осеннем уборе.

Иногда мы садимся тут же на бугорок, сидим молча и слушаем. В осенних сумерках засыпает лес, кругом тихо-тихо, не чирикнет ни одна птичка. Только порой пробежит ветерок, тронет гибкие ветки березы, и тогда они начинают покачиваться и слабо шуметь, будто шепчут, будто рассказывают нам о нашем старом крылатом друге.

Дней десять гонялись охотники за медведем. Убить не могут и в берлогу улечься не дают. Только он ляжет — опять спугнут. Охотники-то молодые, неопытные, а медведь попался чуткий: как заслышит по снегу шорох лыж, сейчас же вскочит — и наутек.

Видят охотники — не простое дело убить такого зверя. Решили напрасно медведя не пугать, а выследить, куда он заляжет, и не трогать его до глубоких снегов — пускай себе облежится. Так и сделали.

Прошло две недели. Наступил самый снежный месяц — февраль. Недаром про него говорится: «Февраль придет, все пути заметет». Чуть не каждый день снег да метель.

Наконец как-то в ночь непогода стихла. Утром выглянуло солнце, и осветило лес, разряженный в розовые и голубые одежды. Все деревья укутались в тяжелые ватные шубы, нахлобучили белые шапки, низко опустили ветви, будто руки в огромных пуховых рукавицах.

В то утро охотники опять пришли в лес за медведем. Только на этот раз не одни — пригласили на подмогу старого медвежатника дядю Никиту.

Никита и сам как медведь — огромный, сутулый, все лицо заросло густой бородой, а из-под нависших бровей блестят живые, острые глазки. Идет Никита на лыжах, переваливаясь с ноги на ногу. Зато уж как шагнет… попробуй угонись! Пока по лесу шли, совсем замучил молодых охотников. Рады, что наконец до места добрались.

Остановились на поляне, пустили собак в ту самую чащу, куда в последний раз скрылся медведь, а сами разбрелись по лесу.

Прошел час, другой. Облазили собаки всю чащу, каждый куст обнюхали — нет берлоги. Пропал медведь, будто сквозь землю провалился.

Сошлись охотники опять на поляне и не знают, что дальше делать. Дядя Никита спрашивает товарищей:

— Может, ушел отсюда медведь? Вы след-то хорошо проверили?

— Да, каждое утро кругом чащи обходили. Не было выходного следа. Не выходил медведь.

Тут и сам Никита призадумался: «Куда же ему деваться? Не мог же он отсюда улететь!»

Вдруг где-то далеко в чаще Никитова собака залаяла. Охотники схватились за ружья, бросились на голос собаки. Полезли через кусты, через валежник, насилу пробрались. Глядят — эка досада! Собака-то не медведя, а белку нашла. Стоит под сосной, смотрит вверх и лает. Вершина у сосны широкая, разлатая, как огромная корзина. Вся сучьями завалена видно, раньше было гнездо какой-то большой птицы, а теперь снег все забил, и не разглядишь ничего.

Обидно стало охотникам. Кто-то из молодых сказал:

— На такой охоте хоть бы белку убить. А может, еще куница там затаилась. Только трудно выгнать оттуда.

Он поднял ружье и выстрелил в вершину, чтобы выпугнуть зверя.

Вдруг с дерева как посыплются сучья, снег! Валится что-то огромное — и прямо на людей. Едва отскочили. Глядят — медведь.

Шлепнулся медведь на снег, вскочил — и бежать.

Охотники и опомниться не успели, а его уже след простыл.

Развел дядя Никита руками:

— Ну и чудеса! Сорок лет на медведей охочусь, а такое в первый раз увидать довелось: чтобы медведь не на земле, не под снегом, а на дереве берлогу себе устроил.

Как-то раз на охоте шел я по заячьему следу. Вдруг вижу — в кустах под деревом белеется выкопанная в снегу заячья лежка. Я свистнул. Заяц не выскочил.

Тогда я осторожно полез в кусты. Лежка оказалась пустой. По другую сторону кустов от нее шел свежий заячий след, а рядом с кустами снег был примят, будто кто-то спрыгнул с дерева, повозился в снегу и исчез. Никаких следов, кроме заячьего, не было видно.

Кто же спугнул зайца? И что это за углубления в снегу рядом с лежкой?

Я решил пойти по заячьему следу. Косой несся огромными скачками, словно удирал от кого-то. Вдруг, судя по следу, зайца будто ранили, он упал и начал биться на одном месте. Весь снег кругом был примят и забрызган кровью. Потом, видно, заяц вновь вскочил и понесся дальше, к ближайшему лесу.

Я поспешил по заячьему следу и увидел на опушке леса кучу хвороста. Прямо под нее уходил заячий след, а наверху на хворосте сидел, зорко поглядывая вниз, большой черный ворон.

Тут я сразу все понял: пролетая над полем, зоркий ворон заметил в кустах заячью лежку. Но кусты помешали ему сразу напасть на зайца. Тогда ворон сел рядом с лежкой и спугнул косого.

Заяц пустился наутек, а ворон погнался за ним, настиг посреди поля, сбил с ног и начал рвать когтями и клювом. Но зайцу удалось вырваться, он бросился к лесу и спрятался под хворост.

Выходит, мы с вороном охотились за одной и той же добычей!

«Посмотрим: кому же она достанется?» подумал я, подбираясь из-за деревьев к куче хвороста.

Занятый своим наблюдением, ворон даже не заметил меня. Я подошел совсем близко и внезапно выскочил из-за деревьев.

Испуганная птица шарахнулась в сторону и полетела прочь.

Теперь только бы не упустить косого! Кругом кусты, мигом улепетнет!

Держа ружье наготове, я остановился.

Вот под хворостом кто-то завозился. Не теряя времени, я прицелился и выстрелил.

В тот же миг из-под кучи, совсем с другой стороны, выскочил здоровенный заяц и в два прыжка исчез в кустах.

Я так и опешил: «В кого же я стрелял?»

Поднимаю ветки хвороста — и вижу: убил ворона. Вот кто достался мне вместо зайца!

Значит, вороны вдвоем охотились на косого и загнали его под хворост. Один уселся сверху сторожить, а другой полез под хворост выгонять добычу. Но зайцу повезло: ему удалось удрать, а ворон поплатился жизнью.

Ворон — страшный враг всех мелких зверей… Иногда он решается нападать даже на козлят и ягнят. Поэтому охотники терпеть не могут ворона и всячески стараются уничтожать его.

Но насколько вреден дикий ворон, — настолько же интересен ручной. Ворон — замечательно умная птица. Если поймать молодого вороненка и воспитать его в неволе, он быстро привязывается к людям, прекрасно знает своего хозяина и даже выучивается говорить.

— Не купите ли вы у меня птицу? — предложил гражданин, входя в кабинет заведующего зверинцем.

Он держал в руках что-то большое, завернутое в простыню.

— А она дрессированная? — спросил заведующий.

— Да, ученая, — ответил хозяин птицы, развязывая простыню.

Там оказалась самодельная клетка, а в ней большой черный ворон. Он беспокойно прыгал по клетке, оглядывая новую комнату и незнакомых людей.

— Сейчас немного успокоится, — сказал гражданин, — и я вам покажу, что он знает.

Подождав несколько минут, гражданин вынул из кармана кусочек сырого мяса и показал его ворону.

Птица начала совать клюв в щели проволочной сетки, стараясь достать мясо. Не тут-то было!

Тогда ворон приостановился, как бы обдумывая, что же делать. И вдруг громко и четко на всю комнату произнес:

— Воронок, Воронок!

— Молодец! — похвалил хозяин и дал птице мясо. Потом вынул второй кусочек и спросил: — Ну, а как ты любишь чтобы тебя звали?

Ворон торопливо ответил:

— Воронок, Воронок!

— Нет, нет! — замахал рукой хозяин. — Ты отвечай, как ты любишь?

Ворон немного наклонил голову и, как артист на сцене, громким шопотом проговорил:

— Воронуш-ш-ша!

За это он сейчас же получил второй кусочек мяса.

— Очень хорошо! — похвалил заведующий зверинцем. — Говорящий ворон нам нужен. А еще что-нибудь он у вас говорит?

Хозяин замялся:

— Говорить-то говорит, да уж это, пожалуй, не стоит и показывать.

— Почему не стоит? — удивился заведующий.

— Да учили-то его у нас неладно, на драку учили, — пояснил гражданин. — Ведь он сердитый. Как выпустишь из клетки, так прямо бежит драться. Хорошо еще, крыло сломано — не летает. Ну, а уж как клюнет кого, сразу развеселится и заговорит.

Сотрудники начали просить выпустить из клетки ворона.

Хозяин запротестовал:

— Не стоит, товарищи! Мне-то все равно — вас же клевать, будет, меня не тронет.

Заведующий тоже стал просить:

— Пожалуйста, выпустите. Ведь это не лев, не съест.

Хозяин птицы подумал и решительно ответил:

— Если купите, тогда и делайте что хотите, а так не выпущу.

Ему тут же уплатили деньги. Он спрятал их в карман и засмеялся:

— Ну, теперь ваше дело, только я ни при чем.

Он отворил клетку, и ворон сейчас же неуклюже вылез на пол. Он сердито распушил перья, грозно поглядел направо, налево, будто спрашивая, кто осмеливается стоять поблизости, и вдруг опрометью побежал прямо к заведующему.

— Отойдите, отойдите! — закричал хозяин.

Заведующий невольно попятился, нерешительно повторяя:

— Я тебя, я тебя…

В три прыжка ворон был уже возле него. Он размахнулся своим огромным клювом и изо всех сил долбанул заведующего в ногу.

— Ой-ой-ой!.. — застонал тот, приседая от боли.

В ту же секунду ворон вцепился носом в его брюки. Затрещала материя, и клок от новых брюк остался в клюве у птицы.

— Ах ты, разбойник! — не своим голосом завопил заведующий.

Ворон деловито отбросил в сторону вырванный клок и удовлетворенно сказал:

— Это хорошо!

— Да что ж тут хорошего! — раскипятился заведующий, забывая, что спорит не с человеком, а с птицей. — Брюки-то новые, от костюма…

Но ворон его и не слушал. Не теряя времени, он пустился в погоню, за другим сотрудником. Тот в один прыжок вскочил на диван, остальные по его примеру забрались кто на стол, кто на стулья. Через секунду все сотрудники сидели на возвышениях, а по полу, прихрамывая и приплясывая, бегал разгневанный ворон, громко повторяя:

— Вот хорошо!.. Это хорошо!..

— Дайте щетку, где у вас половая щетка! — кричал хозяин ворона, стараясь унять расходившуюся птицу.

Но никто не решался сойти на пол. Наконец, узнав, где ее достать, гражданин сам сбегал за щеткой.

Увидев в руках хозяина это «страшное оружие», ворон сразу притих. Он, как бы извиняясь, тихо проговорил:

— Воронок! Воронок! — и, косясь на щетку, боком поскакал к себе в клетку.

— Только щетки и боится — мохнатая, видно на зверя похожа. Мы его всегда так загоняем, — пояснил хозяин, запирая ворона в клетку.

С тех пор каждый день сотрудники зверинца подолгу стояли перед клеткой ворона, соблазняя его сырым мясом и повторяя:

— Ну, скажи: «Вот хорошо!» Ну, скажи, пожалуйста!

Но ворон приглядывался к мясу и упрямо твердил:

— Воронок! Воронок!

Или наклонял голову и громко шептал:

— Воронуш-ш-ша!

Заведующий после первого знакомства с Воронушей ходил немножко прихрамывая, с заплатами на башмаке и на брюках. Подходя к клетке, он огорченно вздыхал:

— Нет, видно, без драки не будет говорить «Вот хорошо». А как бы это публике понравилось! Вы только представьте. Вынести бы его на сцену и спросить: «Как тебя зовут?», а он отвечает: «Воронок!», «Воронуш-ш-ша!» А потом дать ему кусочек мяса, а он бы съел и похвалил: «Вот хорошо! Это хорошо!» Ведь сразу целый номер программы готов, да еще какой номер!

Но ворон никак не хотел быть разговорчивее. Увидя заведующего, он только сердито шипел и старался ухватить его клювом через решетку клетки.

— Да, как же, покажешь его публике! — говорили сотрудники зверинца. — Этот удалец, пожалуй, всех артистов со сцены разгонит.

Наконец один сотрудник вызвался выступить с вороном.

— Только дайте мне высокие сапоги, — заявил он. — Через голенище Воронуша меня не ухватит, а ноги я толстой портянкой обверну. Пускай тогда клюет.

Однако эти предосторожности мало помогли. С первой же репетиции артист ушел домой прихрамывая, а после второй долго тер себе ногу и едва переобулся.

— Ну и носик! — жаловался он товарищам. — Прямо как железный, и портянка не спасает.

Настал день представления. Перед началом за сценой было такое волнение, будто сейчас выступит укротитель со львом.

Заведующий подбадривал артиста:

— Ты не волнуйся, это же не зверь, не съест. Зато какой номер!

— Да, да, хороший номер, — отвечал артист, поглядывая на заплатанные брюки заведующего.

А виновник волнений сидел в клетке, косился на кусочки мяса в тарелочке и, вытягивая шею, шептал:

— Воронуш-ш-ша! Воронуш-ш-ша!.

Наконец на сцену вышел распорядитель и объявил номер программы:

— Выступление говорящего ворона!

Вслед за ним двое служителей внесли клетку с вороном, а за клеткой вышел и «храбрый» артист.

Зал притих. Все смотрели на черную важную птицу, которая сидела нахохлившись, ни на кого не обращая внимания.

Ворона в этот день нарочно не кормили. Он был голоден и очень сердит.

— Как тебя зовут? — спросил артист и потихоньку показал кусочек мяса.

— Воронок! Воронок! — громко и отчетливо закричал ворон.

В зале раздались смех и рукоплескания.

Когда все стихло, артист снова спросил:

— А как ты любишь чтоб тебя звали?

Ворон покосился на него, и все услышали:

— Воронуш-ш-ша! Воронуш-ш-ша!

Опять загремели аплодисменты.

Наступил решительный момент.

«Ох, и задаст же он мне сейчас жару!» подумал артист, открывая дверь клетки. Дрогнувшим голосом он сказал:

— Ну, а теперь пойдем погуляем, побеседуем.

Ворон быстро вылез из клетки и, распушившись, с угрожающим видом побежал к артисту.

— Постой, постой, чем же ты недоволен? — проговорил тот, невольно отодвигаясь за корыто, в котором после сцены с вороном должен был стирать белье дрессированный енот.

В погоне за артистом ворон вскочил на край корыта и уже хотел бежать дальше. Но тут он увидел воду.

Забыв о преследовании, ворон неожиданно спрыгнул в корыто, присел и окунулся.

Теплая ванна ему очень понравилась. Он присел еще и еще раз, начал хлопать крыльями, поднял целую тучу брызг и вдруг в порыве восторга закричал на весь зал:

— Вот хорошо, вот хорошо!.. Это хорошо!

Кругом был лес, по-зимнему тихий и белый. Федя осторожно пробирался на лыжах среди заснеженных кустов. Он поминутно останавливался и прислушивался — не залает ли где на белку его собака Мушка. Но Мушка не отзывалась.

Федя, придерживая за ремень тяжелое одноствольное ружье, тихо скользил по снегу. Ему было очень досадно, что Мушка ничего не находит.

Вдруг Федя насторожился — где-то совсем близко послышался знакомый лай. Мальчик снял с плеча ружье и побежал по снегу меж деревьев.

Впереди — поляна. Федя выглянул из-за кустов. В каких-нибудь десяти шагах он увидел Мушку. С злобным лаем она бросалась к лежавшей на земле сосне и проворно отскакивала назад.

«Кто же под сосной?.. Хорек, куница? Не упустить бы!» подумал Федя, выбираясь из кустов.

Но тут он вдруг заметил возле самой сосны на снегу большое желтое пятно.

Федя сразу остановился. «Берлога! — мелькнула мысль. — Под снегом медведь. Надышал, потому и снег желтеет».

Федя спрятался в кусты. «Скорее отозвать собаку — и в деревню к деду, — подумал он. — Завтра же дед с Силантием придут и свалят косолапого».

И тут же другая мысль: «А что, если самому убить медведя?» Трусом Федя никогда не был, да и охотится не первый год, с малых лет с ружьем в лесу.

Федя колебался. Страшно одному в первый раз на такого зверя итти. Но ведь медведь сотни белок стоит! Вот бы убить здорово!

Он нащупал в кармане пулю. Дед учил всегда брать с собой на всякий случай, а тут случай и подвернулся.

Федя быстро зарядил пулей ружье. «Ну, будь что будет!» — и он вышел из кустов.

Завидев хозяина, Мушка сразу осмелела. Вся ощетинилась, бросилась к сосне и, злобно рыча, начала разрывать лапами снег.

У Феди захватило дух: «Сейчас разбудит, выгонит зверя. Бежать поздно…» Мальчик взвел курок и приготовился.

Секунда… другая… Сердце колотится так, что даже ружье вздрагивает.

Вдруг снег под сосной ожил, зашевелился. Мушка с отчаянным лаем отскочила в сторону. И вот из-под сугроба поднимается, растет что-то огромное, темное.

Не помня себя, Федя прижал к плечу ружье, прицелился и спустил курок. Раздался выстрел и вслед за ним бешеный рев.

Раненый зверь сделал прыжок прямо к Феде.

Мальчик бросил разряженное ружье и опрометью пустился прочь.

В ужасе слышал он за собой треск сучьев и тяжелые прыжки зверя. Вот-вот нагонит. «Не уйти… Пропал!..»

Федя с отчаянием обернулся — перед ним страшная оскаленная пасть. В лицо дохнуло звериным теплом. И в тот же миг огромная туша сшибла его с ног, навалилась, душит. Федя хотел крикнуть — и потерял сознание.

— Что ты дверь-то дерешь? Перемерзла, что ли? — заворчал дед, впуская Мушку в избу.

Собака, поджав хвост, робко пробралась в дверь, села посреди комнаты и вдруг, подняв морду, тоскливо завыла.

— Цыц, окаянная! — крикнул дед.

Мушка забилась под кровать, и оттуда снова послышался протяжный, жалобный вой.

«Как по покойнику воет, — подумал старик, и ему стало не по себе. — А где же Федя? Сегодня воскресенье, в школу итти незачем». Дед глянул на стену. Так и есть: Фединого ружья нет. Значит, на охоте, а собака одна вернулась, да еще воет… Ох, не к добру это!

Старик схватил полушубок, шапку, ружье и заторопился к соседу Силантию.

Не теряя времени, Силантий с дедом стали на лыжи и пустились в путь. Мушка бежала впереди, указывая дорогу.

Миновали мелколесье, подошли к поляне. Вдруг шедший впереди Силантий остановился: посреди поляны что-то темнело.

Силантий выглянул из-за веток и невольно попятился — прямо перед ним на снегу затаился медведь.

Силантий взвел курок и тихо свистнул. Медведь не двинулся. Охотник свистнул громче, шагнул вперед. В это время Мушка смело подбежала к зверю, села возле него и, подняв морду, протяжно завыла.

Силантий обернулся к деду, глухо сказал:

— Подходи, Дмитрий, мертвый он. — И, стараясь не глядеть на старика, тихо добавил: — Замял Федюшку. Вишь, прямо на лыжне и лег, а дальше — следу конец.

Охотники с трудом приподняли, отвалили в сторону мертвого зверя. Под ним, уткнувшись лицом в снег, лежал Федя.

Увидев его, дед только охнул и повалился возле внука.

— Федя! Федечка! — Больше он ничего не мог выговорить.

И вдруг — или это чудится старику? — мальчик поворачивает голову, привстает:

— Дедушка…

— Федюша! — вскрикивает дед и еще крепче обнимает внука.

Федя с трудом поднимается на ноги. Он даже не ранен — медведь только подмял его.

— Ка-ак сшиб он меня да как навалился… — возбужденно рассказывает Федя. — Помутилось все — и не помню… А потом очнулся, лежу под ним, боюсь шелохнуться. Лежал, лежал, не знаю сколько, весь затек. Вдруг он как зашевелится! Ну, думаю, конец мой пришел. А это, значит, вы его поднимать стали?

Силантий оглядел со всех сторон убитого зверя.

— Ишь, живучий какой! — сказал он. — Насмерть ранен, а пробежал сколько. Молодец, Федюха, здорово ты ему закатил, в самое сердце. А то бы — капут тебе.

Дед с гордостью посмотрел на внука и ласково потрепал его по плечу:

— Вот и я помощника дождался. Ну, Федюша, теперь, значит, вместе охотиться будем.

Однажды зимою выгнали мы из берлоги медведицу и убили ее. Подошли к ней, вдруг слышим — в берлоге кто-то кричит. Мой товарищ и говорит:

— Должно быть, дети.

Залез он в берлогу и вытаскивает оттуда двух маленьких медвежат. Ну совсем как игрушечные, из плюша — такие же мягкие, толстые.

Как увидели медвежата солнце, лес — обрадовались, начали возиться, кувыркаться в снегу. Ведь родились-то они под снегом, в берлоге, только теперь в первый раз и попали на вольный свет. Людей медвежата видели тоже впервые и нисколько не опасались: медведица еще не научила их бояться человека. Медвежата хватали нас лапами за валенки, за полушубки, будто, не дикие звери, а самые обыкновенные дворовые кутята.

Я взял обоих медвежат на руки, спрятал их за пазуху. Другие охотники связали убитой медведице лапы, продели между лапами толстый кол, взвалили его на плечи, и мы пошли из лесу.

В деревне одного медвежонка взяли мои товарищи охотники, а другого я принес в избушку к старику, у которого остановился на ночлег. Дедушка медвежонку очень обрадовался:

— Вот нам со старухой утеха-то будет!

Мы налили мишке в сковородку молока, поставили посреди избы. Медвежонок долго ходил кругом, фыркал, тыкал в молоко мордой и наконец все разлил. До этого он ведь только сосал свою мать и, конечно, не умел пить из сковороды. Тогда мы снова налили в сковороду молока. Я сел на пол и опустил в молоко палец. Медвежонок посмотрел на палец, потом лизнул его — вкусно, палец весь в молоке. Мишка осторожно забрал его в рот, начал сосать и заодно тянуть молоко. Потихоньку я отнял у медвежонка палец, а он, приладившись, все продолжал пить молоко, смешно фыркая и пуская пузыри.

Когда мишка напился, он растянулся на полу у горящей печурки и заснул.

Мы поужинали и тоже легли спать. Дед с бабкой на печи, а я на лавке.

Ночью просыпаюсь и не могу понять, кто это так плачет. Зажег свечу, вижу: не спит медвежонок, ходит по полу и на всю избу жалобно, как ребенок, кричит. Проснулся он — значит, озяб; печка погасла, в избе холодно, темно. Испугался мишка и начал кричать. Что с ним делать?

Встал я, наложил в печурку дров, разжег огонь, налил в сковороду молока. Наелся медвежонок и улегся к огоньку.

Я тоже лег. Только заснул — слышу, опять мишка кричит.

Опять встал, зажег свет, сел на лавку и говорю:

— Чего ты, Мишука, плачешь? Что тебе нужно?

А медвежонок будто понимает, что с ним говорят, — подбежал ко мне, лапами за ногу хватает, карабкается.

— Ну, — говорю ему, — давай вместе спать, если один боишься.

Взял его, положил на лавку рядом, укрыл полушубком. Вдруг чувствую: обнял мишка мою руку своими лапами и тянет к себе. Подтянул, забрал в рот мой палец и засосал, как соску.

«Ах ты, — думаю, — малышка, глупый! Ну, соси, соси на здоровье, только спи, не плачь».

Да так мы с ним крепко заснули, что утром дед нас еле добудился.

В веселый летний день в самой чаще леса у лосихи родился лосенок.

Лосиха была огромная, больше домашней коровы. Шерсть на ней была серая, жесткая, как щетина, а лосенок родился маленький, рыженький, совсем как домашний теленок. Ножки тоненькие-тоненькие — кажется, на таких и стоять нельзя: сейчас переломятся. А уши огромные, лопоухие, как у зайца.

Мать и сын лежали у ручья, в густых ольховых зарослях.

Лосенок угрелся на солнышке и заснул, уткнув морду матери в живот. А лосиха лежала рядом, подняв голову, и чутко прислушивалась — не грозит ли откуда-нибудь опасность. Но все было спокойно. Где-то в кустах журчала вода. Лесная малиновка села на ветку над самой головой лосихи и запела. Это был хороший признак: если птичка так спокойно поет, значит близко нет ничего страшного.

Лосиха опустила голову и тоже задремала.

Вдруг кто-то толкнул ее в бок. Она вздрогнула. Что такое? Ничего страшного — это лосенок отдохнул и пытался встать на свои тоненькие ножки. Он пыжился, примеривался, потом подпрыгнул и встал.

Лосиха заволновалась и тоже встала.

К вечеру лосенок уже выучился ходить. Он бегал за матерью, спотыкался, приплясывал и тыкался мордой в задние ноги лосихи.

Прошло два дня. Лосиха с лосенком продолжали жить в зарослях у ручья, в самой чаше огромного леса. Днем они дремали, лежа в прохладной тени, а по зорям выходили гулять на лесные поляны.

На третий день вечером лосиха с лосенком вышли на прогулку. Уже совсем стемнело. Из-за верхушек деревьев вылезла огромная круглая луна, и сразу вся поляна стала синяя-синяя. И по синей траве, как черные змеи, поползли от деревьев длинные тени.

Лосиха уже наелась. Она стояла возле большой сосны, а лосенок тыкал горбатым носом ей в живот, чмокал, с аппетитом сосал молоко.

Было совсем тихо. Лес спал. Только не спали лягушки, распевая у ручья в болоте.

Набежал ветерок, пахнул ночной свежестью, принес знакомые лесные запахи трав, цветов.

Лосиха повернула голову на ветер, потянула носом прохладный душистый воздух.

Она насторожилась: высоко подняла голову, раздула ноздри, стала жадно втягивать воздух. Лосенок, ничего не подозревая, посасывал себе молоко. Прошла секунда, другая — лосиха все нюхала. Среди множества знакомых лесных запахов она почуяла еще один, совсем особенный, страшный залах. Теперь ей нужно было разобрать, усиливался он или нет.

Опять пахнул ветерок, и тут лосиха сразу поняла — запах усиливался. Значит, опасность приближается.

Она насторожила на ветер уши, ловя каждый малейший звук. Вот внизу, в лощине, хрустнула ветка… Враг крадется по ее следам. Лосиха одним прыжком выскочила на бугор. Лосенок оторвался от соска, даже чмокнул. Он уже хотел бежать за ней, но мать сердито фыркнула и топнула ногой. Лосенок остался на месте.

С бугра лосиха еще раз потянула носом. Сомнений не было: враг подкрадывался к ней из темной лощины.

Вон впереди в кустах блеснули два зеленых огонька, два волчьих глаза. А вон еще и еще… Потом огоньки в кустах перестали двигаться, застыли на месте. Волки увидели лосиху и остановились. Потом огоньки медленно поползли в разные стороны, в обход. Звери окружали ее. Настал страшный миг. Собрав все силы, лосиха сделала огромный скачок вперед между затаившимися зверями и понеслась, ломая на пути сухие ветки и сучья. Следом за ней неслись волки. С каждым шагом они удалялись все дальше и дальше от той поляны, где остался в кустах маленький рыжий лосенок.

Так больше и не вернулась лосиха на поляну к своему лосенку. Он прождал всю ночь, бродя возле кустов.

Пришло утро. Запели птицы. Выглянуло солнце и осветило поляну, деревья, кусты.

На поляну вышла пестрая лесная курочка-тетерка с целым выводком тетеревят. Тетеревята были рябенькие, пушистые. Они весело разбежались по поляне, а тетерка нашла муравьиную кучу, разрыла ее лапами, как наседка, и заквохтала, сзывая детей: ко-ко-ко! Сбежались тетеревята и стали клевать вкусные муравьиные яйца. Тетерка же стояла в сторонке — поглядывала, не летит ли где ястреб, не крадется ли лисица.

Лосенку было очень скучно одному. Он подошел к тетерке, но она испугалась, вся распушилась, заквохтала и увела детей подальше, на другой конец поляны.

Уже высоко поднялось солнце. Тетеревята наелись и ушли с матерью в кусты, а лосенок все бродил один по поляне. Он устал и был очень голоден. Когда в лесу за поляной раздавался треск сучьев, лосенок поднимал голову и ждал, не покажется ли мать.

Вот в лощине опять затрещали сучья, все ближе, ближе. Наверное, мать. Лосенок радостно побежал навстречу.

Раздвинулись кусты. Кто же это? Лосенок остановился, замер. Из кустов показались два странных существа. Таких он еще никогда не видал.

Что же делать? Бежать или нет? Мать не успела научить, как поступать в таком случае. Лосенок насторожил уши и стоял в нерешительности.

Пришедшие были очень странны. Они шли на задних ногах, а передними размахивали в воздухе. Увидев лосенка, они громко закричали и побежали прямо к нему. Это были ребятишки из ближайшей лесной сторожки.

Дети показались лосенку совсем не страшными, а главное — он очень соскучился, бродя один по поляне. Лосенок подождал, поглядел и сам пошел к ним навстречу.

— Смотри, смотри, Ваня, теленочек заблудился! Без матки, один. Чей бы это, а? — кричала девочка, первая подбегая к лосенку.

Подбежал и мальчик.

— Верно, из деревни, — сказал он. — Корова-то, небось, к стаду ушла, а теленок и отстал.

Девочка погладила лосенка по голове, почесала за ухом. Лосенку это очень понравилось. Он вытянул шею, начал обнюхивать на девочке платье. Оно было подпоясано шнуром, а на боку болталась кисточка. Лосенок забрал кисточку в рот и стал пробовать, не потечет ли оттуда, как из соска матери, молоко.

— Даша, гляди — пояс сосет. Наверно, голоден. Покормить бы.

— Да у нас же молоко в котомке. Давай попоим.

Дети уселись на траву и достали бутылку с молоком.

— Даша, а как мы его поить-то будем? Ведь он, верно, еще мать сосет.

— Ну и что ж? Сделаем из тряпки соску. Как бабушка телят поит.

Даша свернула тряпочку и заткнула ею бутылку. Потом опрокинула бутылку и подождала, пока затычка пропиталась молоком.

— Вот, Ваня, и соска готова… Мишка, Мишка! — позвала она лосенка. — Ну ка, испробуй!

Она поднесла к его морде бутылочку. Лосенок попятился, потом понюхал соску и, учуяв молоко, сразу схватил ее мягкими телячьими губами. Схватил и засосал.

— Да постой ты, не мотай головой! — смеялась девочка, когда лосенок, желая, чтобы молоко лилось быстрее, дергал из рук бутылку. — Прольешь ведь, дурашка!

— Даша, сведем его к нам в сторожку. А вечером в деревню сбегаем и спросим, чей пропал.

— Конечно, не оставлять же его в лесу! Совсем заблудится. Ну, Мишка, идем с нами!

Дети пошли в сторожку. А лосенок побежал следом за Дашей, как раньше бегал за матерью. Ведь у Даши была такая же вкусная еда и она так же хорошо чесала ему шею и спину, ничуть не хуже, чем это делала языком лосиха.

Дед-лесник мастерил что-то у избушки.

— Дедушка, глянь, мы теленочка привели! — закричала, подбегая, Даша. — Он в лесу заблудился, от матки отстал.

— Мы ведь, дедушка, не совсем взяли, — добавил Ваня. — Скажут в деревне, чей пропал… мы и отдадим.

Дед поглядел на «теленочка», потом на ребят, покачал головой.

— Да где же вы его взяли-то?

— В лесу, дедушка, — заторопилась Даша. — Он по полянке ходил, увидел нас — и прямо к нам. И сюда за мной сам пришел. Гляди, от меня не отходит.

— Так, так… Значит, мать-то издохла али волки съели. Вот он, горемыка, к вам и пристал.

— Да почему ж, дедушка, издохла? — удивились ребята. — Наверно, со стадом в деревню ушла.

Дед махнул рукой:

— Эк, глупые, да разве это телок? Это ж зверь дикий, лосенок.

Ваня с Дашей переглянулись. Лосенок?! Вот так диво! Даша на всякий случай лосенка даже за шею взяла — вдруг убежит!

— Дедушка, а почему же он к нам-то подошел?

— Потому и подошел, что без матки. А сам еще мал. Оробел один — вот и идет ко всякому. Да, поди, и человека-то впервой видит.

— Дедушка, куда же мы его теперь денем? — спросила Даша.

— Куда деть-то? Пускай у нас живет. Привяжите-ка его на оборочку, чтоб за вами не убежал, а сами сбегайте, пригоните Рыжуху из стада. Мы его тепленьким молочком и угостим.

Ребята привязали лосенка и убежали.

Не прошло и часа — уж они явились обратно. Ваня вел на веревке корову, а Даша подгоняла ее сзади хворостиной:

— Иди, иди, гулена, не нагулялась еще!

Но корове, видно, не очень-то хотелось итти с просторного луга домой в темный хлев. Она упиралась и мотала головой, стараясь стащить с шеи веревку.

— Дедушка, дедушка, а где же лосенок? — в один голос закричали ребята.

— Цел, дел ваш лосенок. Ведите-ка корову в хлев, потом и лосенка найдем.

Дед отворил ворота и погнал корову. Ребята вошли следом. После яркого солнца в хлеву казалось темно. Дед снял с коровы веревку, стегнул хворостиной:

— Ну, рыжая, иди!

Вдруг в дальнем углу что-то завозилось. Даша вгляделась — лосенок. Зачем он здесь?

Рыжуха тоже заметила незваного гостя. Она страшно замычала, нагнула голову и угрожающе двинулась к лосенку.

Даша зажмурилась: «Пропал Мишка… Да что ж он не кричит?»

Со страхом открывает глаза. Что такое? Корова стоит, опустив голову, и нюхает лосёнка. А он и не боится Рыжухи. Тоже обнюхал ее, потом сунул голову под живот, нашел сосок, поддал носом и засосал.

Дедушка улыбнулся:.

— Вот тепленьким и угостили!

Ребята бросились к старику:

— Дедушка, да почему ж она его не забодала? Как же так?

Дед погрозил пальцем:

— А вы лучше не орите тут. Дайте Рыжухе успокоиться. Айда на двор!

На дворе дед сел на завалинку. Ребята тормошили:

— Ну, сказывай, сказывай, дедушка!

Старик хитро подмигнул:

— У меня не забодает! Я слово такое знаю.

— Какое там еще слово? Рассказывай, все одно не отстанем.

Дед набил трубочку, затянулся:

— Слово не слово, а дело самое простое. Человек свое дитя как узнает? Глазом. Ну, а зверье да скотина — носом, по нюху, значит. Вот когда вы ушли за Рыжухой, затащил я лосенка в коровник и вымазал навозом, чтобы он Рыжухиным духом пропах. У Рыжухи-то намедни теленка отняли, продали, вот она сразу и разъярилась, бросилась к лосенку: чей, мол, такой заявился? А подбежала, понюхала — ан свой. Теперь он ей так вместо сынка и будет.

К вечеру дед с ребятами заглянули в хлев. Рыжуха с лосенком лежали на соломе. Корова недовольно замычала на входящих и подвинулась, заслоняя боком лосенка.

Дед засмеялся:

— Не возьмем, не возьмем, не бойся! Признала… свой, значит. Ну и спи себе на здоровье!

Так и вырос лосенок в сторожке у лесника. Прошло три года, и Мишка из маленького рыжего лосенка превратился в большого красивого лося. Он был совсем ручной, ходил без привязи по лесу возле сторожки и никуда не убегал.

Дедушка смастерил для него сбрую, сделал легкие санки, приучил Мишку ходить в упряжке.

Даше и Ване в школу не близко — километров пять от сторожки до села. Вот дедушка и приладил Мишку ребят возить. Утром запряжет в санки, посадит внучат — в один миг до села домчит. А у околицы их уже поджидают деревенские ребятишки. Как увидят, бегут навстречу, кричат наперебой:

— Дедушка, прокати! Дедушка, подвези до школы!

Каждому ведь охота на таком диковинном коне прокатиться.

Насажает дед ребят полные санки и везет в школу.

Очень доволен дедушка своим «конем». Куда хочешь годится! Дровец ли из лесу привезти или в город за чем съездить, а уже бежит так, что ни одна лошадь не догонит. А еще чем хорош — кормить его вовсе не надо. Приехал домой, распряг и пустил а лес — он сам себе еду добудет. Зимой Мишка обгладывал кору и ветки осинок, а летом вместе с Рыжухой пасся в лесу возле сторожки. К вечеру корова домой в хлев идет, и Мишка следом за нею.

А один раз вот что случилось. У Рыжухи еще весною родился теленок. Как-то в начале лета Даша погнала его вместе с Рыжухой в лес пастись, и Мишка, конечно, тоже с ними вместе увязался.

Пригнала Даша теленка на поляну и пустила. Сама под деревом сидит, книжку читает.

Вдруг как замычит Рыжуха! Даша взглянула — и обмерла: волк! Выскочил из кустов и прямо к теленку. Теленок от него к матери, а та сама от волка прочь бежит.

Даша закричала: «Пошел, пошел!», но волк и не испугался, бросился на теленка, совсем уж было схватил.

Откуда ни возьмись Мишка. В два прыжка перемахнул поляну. Волк и увернуться не успел. Со всего маху ударил его Мишка передней ногой. Волк так и покатился кубарем по траве. Мишка за ним; налетел, ударил еще раз. Из волка и дух вон.

Пригнала Даша теленка домой, рассказала обо всем дедушке. Обрадовался старик.

— Ай да молодец, — говорит, — наш Мишка! Вот так постоял за своего молочного братца! Ну, Даша, теперь, значит, можно без опаски теленка с Мишкой в лес пускать. Лучшего сторожа и не сыщешь.

В зимнем тумане встает холодное, тусклое солнце. Спит заснеженный лес. Кажется, все живое замерзло в этой стуже — ни шороха, ни звука, только изредка трещат от мороза деревья.

Я выхожу на лесную поляну. За поляной — густой старый ельник. Все деревья обвешаны крупными шишками. Шишек так много, что под их тяжестью склонились концы ветвей.

Как тихо! Зимой не услышишь пения птиц. Теперь им не до песен. Многие улетели на юг, а те, что остались, забились в укромные уголки, попрятались от лютого холода.

И вдруг словно весенний ветерок прошумел над застывшим лесом: целая стайка птиц, весело перекликаясь, пронеслась над поляной. Да ведь это клесты — природные северяне! Им не страшны наши морозы.

Стайка клестов облепила вершины елей. Птички ухватились за шишки цепкими коготками и повисли на них вниз головой. Качаясь на шишках, как на качелях, они вытаскивали своими кривыми носами из-под чешуек вкусные семена. Когда хорош урожай шишек, этим птицам не страшна бескормица зимы.

Я стоял на поляне и любовался, как хлопотали клесты в своей воздушной столовой.

Утреннее солнце ярко освещало зеленые вершины елей, грозди румяных шишек и веселых, пирующих птиц. И мне почудилось, что уже пришла весна. Вот сейчас запахнет талой землей, оживет лес и, встречая солнце, защебечут птицы.

Любуясь клестами, я вдруг увидел, как один из них подлетел к старой ели и скрылся в заснеженных ветках, будто юркнул в снеговую пещерку, и тут мне вспомнилась одна замечательная особенность из жизни этих птиц, особенность, которой я никогда не мог поверить. А вот теперь представился случай самому убедиться.

Крадучись я подобрался к той ели и полез вверх по стволу. Острые иглы царапали лицо и руки, но я карабкался все выше и выше.

«Вот уже близка вершина, а на дереве ничего и нет, — с сожалением подумал я. — Всё это только выдумки».

Я начал спускаться и вдруг прямо перед собой увидел то самое, чего уже не надеялся найти: среди обледенелых, покрытых снегом веток едва виднелось небольшое гнездо, а в нем, будто весной, озабоченно распушившись, сидела зеленоватая птичка — самочка клеста.

Неловким движением я качнул ветку. Испуганная птица вспорхнула. Я наклонился и чуть не вскрикнул от изумления: в гнезде копошились только что вылупившиеся, совсем голые птенцы.

Над самым гнездом свешивались заснеженные ветви. В лесу от мороза трещали деревья, а здесь меж сучьев старой ели будто наступила весна: заботливая мать выводила птенцов.

Я поскорее слез с дерева, чтобы не тревожить эту удивительную семью. Легко спрыгнул в снег, огляделся, и зимний лес уже не казался мне, как прежде, угрюмым и безжизненным.

Стоя под деревом, я тер закоченевшие в шерстяных варежках руки, посмеивался над собой и с восторгом думал о голых малышах в гнезде, которым не страшна зимняя стужа.

Ехали мы с приятелем с охоты. Слез я с тележки и пошел рядом — ноги размять. А проезжали мы через лес. Вся дорога была завалена желтыми листьями; они лежали толстым пушистым слоем, шуршали и рассылались под ногами, как волны под корабельным носом. Так я и шел, глядя под ноги и гоня перед собою большую пушистую волну листьев. Вдруг вижу — на дороге меж листьев что-то сереет. Нагнулся, смотрю — зайчонок, да такой маленький! Пригнулся и сидит смирнехонько. Я так и ахнул: только что здесь товарищ мой проехал, как же он зайчонка не раздавил?

— Ну, — говорю, — видно, такой ты, зайка, счастливый!

Взял я его на руку, а он съежился на ладони, сидит, дрожит, а бежать и не собирается. Возьму-ка, думаю, его к себе домой — может, он у меня и выживет. А то все равно погибнет — уж очень поздно родился, ведь скоро и зима настанет; замерзнет, бедняга, или попадет лисе на завтрак.

Настелил я в охотничью сумку сухих листьев, посадил туда зайчонка и привез домой. Дома моя мать налила в блюдечко молока и предложила зайке. Только он пить не стал — мал еще, не умеет. Тогда мы взяли пузырек, вылили туда молоко, надели на пузырек соску и дали зайчонку… Он понюхал соску, поводил усами. Мать выдавила из соски цаплю молока, помазала зайчонку по носу. Он облизнулся, приоткрыл рот, а мы ему туда кончик соски и всунули. Зайчонок зачмокал, засосал да так весь пузырек и выпил.

Прижился у нас зайка. Прыгает по комнатам и никого не боится. Прошел месяц, другой, третий… Вырос наш заяц, совсем большой стал, и прозвали мы его Ушан. Жить он устроился под печкой. Как испугается чего-нибудь — прямо туда.

Кроме Ушана, у нас жил старый кот Иваныч и охотничья собака Джек.

Иваныч с Джеком были самые большие приятели: вместе ели из одной чашки, даже спали вместе. У Джека лежала на полу подстилка. Зимой, когда в доме становилось холодно, придет бывало Иваныч и пристроится к Джеку на подстилку. Свернется клубочком, а Джек сейчас же к нему: уткнется своим носом Иванычу прямо в живот и греет морду, а сам дышит тепло-тепло, так что Иваныч тоже доволен. Вот и греют друг друга.

Когда в доме появился заяц, Иваныч на него не обратил никакого внимания, а Джек сначала немножко покосился, но скоро тоже привык. Потом все трое очень подружились.

Особенно хорошо бывало по вечерам, как затопят печку. Сейчас же все к огоньку — греться. Улягутся близко-близко друг к другу и дремлют. В комнате темно, только красные отблески от печки по стенам бегают, а за ними — черные тени, и от этого кажется, что все в комнате движется: и столы я стулья — будто живые. Дрова в печке горят, горят, да вдруг как треснут, и вылетит на пол золотой уголек. Тут друзья от печки врассыпную; отскочат и смотрят друг на друга, точно спрашивая: «Что случилось?» А потом понемножку успокоятся — опять к огоньку.

А то затеют игру. Начиналось это всегда так. Вот лежат они все трое вместе, дремлют. Вдруг Иваныч Ушана легонько лапой — хвать! Раз тронет, другой. Заяц лежит, лежит, да как вскочит — и бежать, а Иваныч за ним, а Джек за Иванычем, и так друг за дружкой по всем комнатам. Такую беготню подымут, что дым коромыслом. Зато как зайцу надоест — он марш под печку, и игре конец.

А перед тем как улечься спать. Ушан каждый раз начнет бывало бегать по комнате в разные стороны — то направо побежит, то налево, то в сторону прыгнет. Это он следы свои запутывал. На воле зайцы, прежде чем лечь на отдых, всегда так делают. Если на снегу посмотреть заячий след, так и не разберешь, куда заяц шел. Недаром такие следы называются «заячьими петлями». Вот наткнется на них охотничья собака; пока разбирается, ходит по следу туда-сюда, а заяц уже давно услышал ее и удрал подобру-поздорову.

Наш Ушан хоть и не в лесу жил, но заячьи повадки соблюдал исправно. Кажется, от кого бы ему у нас прятаться — один Джек, тут же на ковре дремлет и посматривает на Ушана, — как тот выделывает по комнате свои заячьи петли. Глядит Джек, прищурится, будто смеется над глупым зайцем.

Прожил у нас Ушан всю зиму. Настала весна, повсюду растаял снег. Не успели оглянуться, как уже зазеленела трава. Решили мы Ушана в лес, на свободу выпустить. Посадил я его в корзинку, пошел в лес и Джека с собой взял — пусть проводит приятеля. Хотел и Иваныча в корзинку посадить, да тяжело нести; так и оставил дома.

Пришли мы с Ушаном и с Джеком в лес. Вынул я Ушана из корзинки и пустил на траву. А он и не знает, что дальше делать, и не бежит, только ушами шевелит. Тут я хлопнул в ладоши:

— Беги в лес, косой! Чего здесь сидишь?

Ушан испугался и поскакал в лес, а Джек за ним.

«Вот, — думаю, — в лесу-то привольней, чем в комнатах бегать!»

Подождал я — Джек не возвращается. Вдруг слышу вдали заячий крик, еще и еще… Я на крик бросился, добежал, гляжу — а уж Джек держит в зубах Ушана.

Я кричу:

— Брось! Что ты делаешь? Ведь это наш Ушан!

А Джек смотрит на меня и хвостом виляет, будто хочет сказать: «Я же тебе зверя поймал, а ты на меня кричишь».

Видно, не узнал Джек в лесу Ушана и схватил, как дикого зайца.

Отнял я Ушана, посадил на траву, а сам Джека за ошейник держу, не пускаю.

Тут и зайка, наверно, смекнул, что в лесу с собакой не поиграешь. Приложил уши — и марш в кусты. Только мы его с Джеком и видели!

Вечером папа принес из сарая доску, распилил ее и сколотил домик. Вместо окон и дверей в одной из стенок выпилил круглую дырочку, а у входа жердочку прибил.

— Ну-ка, — сказал он, — отгадай загадку: на колу дворец, во дворце певец — кто это?

— Скворец! — закричал я.

— Правильно! Вот мы для него квартиру и смастерили. Завтра утром скворечник в саду пристроим. Добро пожаловать, дорогие гости!

Проснулся я утром — в окно солнце светит, капель с крыши льет и воробьи на весь двор расчирикались.

В саду еще был глубокий снег. Мы с папой еле пробрались к старой яблоне. Папа прибил скворечник к длинному шесту и прикрутил шест проволокой к стволу яблони.

— Вот теперь хорошо, — сказал он: — со всех концов скворечник видно.

Прошло дней пять. В саду зачернели проталины, разлились огромные лужи. В лужах, как в зеркале, отражались небо, облака, а когда выглянет солнце — даже больно глядеть на них, так и сверкают.

Один раз зовет меня папа в сад:

— Погляди, какие гости к нам заявились!

Прибежал я, смотрю — на крыше у скворечника сидит скворец и распевает. Потом другой скворец к нему подлетел и прямо в домик юркнул.

Поселились в домике скворцы, только я гляжу — почему-то все один скворец летает. По вечерам сядет на веточку и поет, а скворчихи и не видно.

Стоим мы как-то с папой под яблоней. Смотрим — скворец к домику подлетел, в клюве у него что-то белеется: наверное, какая-то личинка. Сел он на жердочку, вдруг видим — из домика высовывается головка скворчихи. Открыла она клюв, скворец сунул ей в рот личинку, а сам засвистел, затрещал и опять улетел.

— Видишь, — говорит папа, — как скворец о своей скворчихе заботится! Даже кормит ее, чтобы она с гнезда не улетала: ведь она теперь яйца насиживает.

Скоро у скворцов вывелись птенцы. Тут уже оба — и отец и мать — начали детям корм носить. Слетят на грядки, расхаживают по ним и добычу высматривают. Заметит кто-нибудь из них гусеницу, схватит ее и тащит детям. Так это здорово получалось! Скворчатам еда и нам с папой помощь. За день всех гусениц с огорода соберут. Папа глядит да радуется:

— Хорошая у нас капуста будет! Червяк ее уж не тронет. Вон наши длинноносые сторожа как на грядках стараются!

Подросли скворчата, начали из домика выглядывать. Целый день пищат — есть просят. Родители им только успевают корм приносить. А к вечеру усядутся старики на веточку возле домика, перышки друг у друга чистят, отдыхают после дневных хлопот.

Вот как-то под вечер сидели скворец со скворчихой на яблоне. Вдруг откуда ни возьмись — ястреб. Налетел, схватил скворца и потащил.

Мы с папой как раз в это время в саду были. Закричали, вдогонку пустились. Я бегу, камнями бросаю, кричу: «Брось, брось!» Ястреб испугался, бросил добычу и улетел.

Подбежал я: лежит скворушка на земле, клюв открыт, дышит тяжело — наверно, ястреб его здорово помял.

Принес я скворца домой, настелил в клетку свежей травы и положил его. Наутро он немного оправился, не лежал, а сидел в уголке. Дал я ему гусениц, червей. Одного червяка он клюнул и съел, а больше не стал.

Папа сказал:

— Ничего, поправится. Только уж он теперь скворчат кормить не сможет: ему самому сил набираться нужно. Придется тебе помогать скворчихе детей растить. Ей одной такую семью не прокормить.

С тех пор я бывало каждый день наберу гусениц, червяков и положу их на дощечку под яблоней.

Скворчиха это живо приметила. Только я принесу еду, отойду в сторону, а она уж тут как тут. Подлетит, сядет на дощечку, схватит гусеницу и прямо в скворечник. В один миг все детям перетаскает. Скворец мой тоже поправляться начал. Аппетит у него после болезни отличный стал. Я с ног сбился, не успевал еду носить.

Наконец скворчата подросли и начали из гнезда вылетать, а потом и совсем улетели из сада. Тут уж я посвободнее вздохнул — один у меня только иждивенец остался.

Скворец скоро совсем поправился. Стал я его понемногу из клетки выпускать. Летает он бывало по комнате, а как проголодается, назад в клетку летит. Ручной — ничего не боится, на плечо ко мне сядет или на голову. Соберемся мы обедать, застучат ложками, тарелками — скворец прямо на стол, крошки со скатерти собирает. Очень любил он мясо. Как подадут его, норовит со сковородки кусочек стащить. Мама смеется, гонит его: «Обожжешься ведь!» А он перышки топорщит, на маму сердится, кричит: «Чир-чиррр!» Мы его Чир-Чирычем и прозвали.

Накрошат ему еду на тарелку, остудят и дадут. Он в один миг все подберет.

Как-то дали мясца старому коту Иванычу. Только он уселся поесть, вдруг видим, скворец бочком-бочком — и к его тарелке. Мы глядим, что дальше будет. Подскакал скворец, изловчился и прямо из-под носа у кота кусочек мяса выхватил. Тут даже добродушный Иваныч возмутился такой дерзостью и замахнулся на обидчика лапой. А скворец и не боится — так на него и наскакивает: «Чир-чйррр!» Да вдруг как тюкнет клювом Иваныча прямо в нос! Фыркнул кот, затряс головой, а потом повернулся и пошел прочь от тарелки: стану, мол, я со всякой мелкотой связываться!

С тех лор коту от скворца житья не стало: только разляжется толстый Иваныч на солнышке погреться, скворец уж тут как тут, норовит за хвост или за ухо клювом щипнуть. Мама его полотенцем прочь гонит: «Ну что ты к Иванычу пристаешь!»

А скворушка старается маму за полотенце схватить. «Чир-чиррр!» Потом прыг — и на голову маме сядет. Разбойник, да и только!

Зато со старым Джеком, папиной охотничьей собакой, скворушка очень подружился. Джек овсянку из миски ест — и скворец на краешек сядет, тоже поклевывает. Уляжется Джек у себя на подстилке — скворец ему на спину взлетит, словно из шерсти что-то клювом выбирает, да так осторожно, никогда больно не сделает. Джек даже глаза зажмурит — видно, приятно ему.

Как-то после чаю мама налила в полоскательницу теплой соды — чашки помыть. Только отвернулась, откуда ни возьмись скворец — прямо в полоскательницу и начал плескаться, весь стол водой залил.

— Мама повернулась: «Ах ты, негодный!»

А скворец уж на двери сидит, отряхивается, перышки чистит.

До того осмелел — всюду лезет, все тащит, беда с ним и только! Мама терпела, терпела и не выдержала.

— Заприте, — говорит, — этого разбойника в клетку! Или выпустите его.

Очень не хотелось мне со скворушкой расставаться, да ничего не поделаешь — не запирать же его на самом деле — в клетку!

Наутро открыл я окно. Скворец мигом из клетки выскочил, сел на подоконник и не знает, куда же дальше лететь — в комнату или в сад. А тут солнце выглянуло, ярко так. Отряхнулся скворец, расправил крылья и полетел на волю. Уселся в саду на дерево, начал перья чистить, охорашиваться, довольный такой. Весело мне на него смотреть, как он радуется, и грустно немного: не будет у меня больше ручного скворца!

Посидел он на дереве, потом вспорхнул и полетел куда-то.

Все утро я места себе найти не мог, жалел, что скворушку выпустил.

Настало время обеда. Все сели за стол. Только застучали ложками, вдруг слышим: «Чир-чиррр!..» Откуда ни возьмись — летит мой скворец прямо в окно и на стол. Тут уж и мама не выдержала, говорит:

— Умница ты моя! Назад прилетел, соскучился.

А скворец будто понимает, лезет к ней, прямо из тарелки вареное мясо тащит. Наелся и на шкаф взлетел.

С тех пор стал он жить на полной свободе: хочет — по саду летает, хочет — по комнате, а вечером обязательно к себе в клетку летит.

Наступила осень, пожелтел сад, в полях убрали хлеб, а на лугах у речки выросли стога сена. Скворцы собрались в стаи; целые дни летали по полям и лугам или сидели на стогах. Скворушка мой тоже стал пропадать по целым дням, иногда и ночевать домой не возвращался, то ночь, то две, а потом и вовсе исчез — наверное, улетел с другими скворцами в теплые края.

Пришла зима. Часто вспоминали мы о скворушке, особенно вечерами, когда топили печку и у огонька собирались все мои приятели: Джек, Иваныч и ручной заяц Ушан. Где-то теперь наш скворушка? Жив ли он?

Наконец и зима кончилась. Опять появились в саду проталины. В полдень солнце припекало совсем по-летнему, и тогда в столовой даже отворяли окно.

Как-то возился я у себя в комнате со своими удочками. Вдруг слышу за дверью: «Чир-чиррр!..» Я даже вздрогнул: «Что такое?» Выскочил в столовую — и глазам не верю: сидит на подоконнике мой скворушка, так и заливается, так и поет!

— Скворушка, Чирыч! Откуда же ты прилетел?

Хотел я к нему подойти, а он назад в окно и уселся в саду на яблоню. Отвык, значит, от меня.

Поселился он снова в своем скворечнике. И скворчиха с ним прилетела — уж не знаю только, старая или новая.

Часто бывало прилетит скворушка к нам на подоконник, сядет и поет. Я ему тарелку с вареным мясом поставлю, тазик с водой. Он все мясо поест, воды напьется и выкупается в тазике. А в комнату залетать так и не захотел.

Мой отец служил врачом в сельской больнице. Мы жили на самом краю села, а прямо за селом начинался молодой березовый лес. Весной и летом мы, ребятишки, целыми днями пропадали там. Я даже мечтал: когда вырасту, обязательно сделаюсь лесным сторожем, как дедушка Иван, надену лапти, отпущу бороду и буду бродить по лесу с огромной палкой и корзинкой через плечо.

Идешь по лесной тропинке — кругом березки да кусты орешника. Солнышко сквозь зеленые ветки просвечивает и рассыпается по земле тысячами золотых кружков. А ты шагаешь по усыпанной солнечным золотом дорожке и поглядываешь по сторонам, под кусты — не притаился ли где-нибудь возле пенька пузатый белый гриб.

Осенью я выходил в лес на охоту. Я брал палку вместо ружья и бродил по лесу, воображая, что выслеживаю дикого зверя. Увидишь бывало старый, обросший мохом пень и представишь себе, будто это медведь. Даже самому жутко станет! Выстрелишь из палочного ружья, выхватишь из-за пояса деревянный кинжал — и врукопашную со страшным зверем…

Поздней осенью по утрам к нам на опушку леса прилетали тетерева. Они рассаживались по березам и, сидя на тоненьких ветках, качались от ветра, срывали березовые сережки, кормились семенами.

Я бывало старался встать как можно раньше, выбегал на бугор и подолгу любовался этими большими черными птицами. Но ни разу мне не удавалось подкрасться к ним поближе.

Только начнешь подбираться, а тетерева уже заметили, вытянули шеи, насторожились. Сделаешь еще шаг-два, а они хлоп-хлоп крыльями — и разлетелись.

Но вот как-то раз зашел к отцу лесник — дедушка Иван. Я рассказал ему, как по утрам бегаю смотреть на тетеревей, да никак не могу к ним подкрасться. Дедушка засмеялся и сказал:

— Ну, мы их с тобой перехитрим! Проси отца, чтобы он тебе позволил завтра со мною на охоту пойти. Только не проспи.

Отец на охоту меня отпустил. Конечно, я не мог заснуть ни на минуту — все боялся проспать. Дедушка зашел за мной, когда было еще совсем темно. Задолго до света мы уже пробирались по лесной дорожке. Старик нес на плече ружье и мешок. Я спросил:

— Дедушка, что у тебя в мешке?

А он только рукой махнул: придет время — увидишь.

Мы вышли на поляну. Там стоял шалаш. Старик положил ружье на землю и развязал мешок. Я заглянул в него, да так и ахнул. В мешке лежали сделанные из тряпок два тетерева. Из пестрых тряпок курочка-тетерка, а из черных — тетерев-петух. Хвост у петуха был сделан из настоящих тетеревиных перьев. Я никак не мог понять, зачем дедушке нужны эти игрушечные птицы, а он посмеивался и ничего не отвечал на мои вопросы. Срубил молодую березку, привязал к верхушке тряпичных тетеревей и закопал березку в землю посредине полянки. Издали можно было подумать, что на березке сидят два настоящих, живых тетерева.

Устроил это дедушка, влез в шалаш и позвал меня к себе.

— Слушай, — сказал он мне. — Сейчас тетерева прилетят сюда кормиться. Увидят наших, подумают, что это живые, и подсядут к ним, чтобы вместе березовые сережки ощипывать, а мы их тут и подстрелим.

Дедушка замолчал. Я уселся поудобнее, раздвинул немного ветки шалаша и выглянул наружу. В лесу было как-то пасмурно, неприветливо. Деревья уже все облетели, стояли почерневшие, голые, а на земле лежал белый колючий иней. Не слышно было птичьих голосов. Только одни синицы-пухляки, как ватные мячики, прыгали и перелетали с ветки на ветку.

Но вот над лесом показалось солнце. Иней начал таять, переливаться разноцветными огоньками, и весь лес сразу повеселел, будто налился розовым, утренним светом. Вдруг я услышал где-то совсем близко шум крыльев: большая птица летит! Поглядел в щелку, вижу — на нашу березку рядом с тряпичными птицами сел настоящий, живой тетерев, да такой большой, красивый! Я так близко ни разу тетерева и не видел. Каждое перышко можно разглядеть. Сам черный, с синеватым отливом; перья хвоста завиваются на две стороны, а над глазами красные брови. Сел на ветку, поднял голову и оглядывается.

Я как закричу:

— Стреляй, дедушка, стреляй!

Тетерев испугался и улетел.

А дедушка очень рассердился.

— Разве можно, — говорит, — на охоте кричать! Всех тетеревей теперь распугал. Зря я тебя только брал с собою.

Так в этот раз мы ничего и не убили.

В детстве у меня жил ручной ежик. Когда его ребята гладили, он прижимал к спине колючки и делался совсем мягким. За это мы его прозвали Пушком.

Если Пушок был голоден, он гонялся за мной, как собака. При этом он пыхтел, фыркал и тихонько кусал меня за ноги, требуя еды.

Летом я брал Пушка с собой гулять в сад. Он бегал по дорожкам, ловил лягушат, жуков, улиток и с аппетитом их съедал.

Когда наступила зима, я перестал брать Пушка на прогулки и держал его дома. Кормили мы теперь Пушка молоком, супом, моченым хлебом. Наестся бывало ежик, заберется за печку, свернется клубочком и спит. А вечером вылезет и начнет по комнатам бегать. Всю ночь бегает, лапками топочет, всем спать мешает. Так он у нас в доме больше половины зимы прожил и ни разу на улице не был.

Но вот собрался я как-то на санках с горы кататься, а товарищей во дворе нет. Я и решил взять с собою Пушка. Достал коробочек, настелил туда сена я посадил ежа, а чтобы ему теплей было, сверху тоже сеном закрыл. Коробочек поставил в санки и побежал к пруду, где мы всегда катаемся с горы.

Я бежал во весь дух, воображая себя конем, и вез в санках Пушка.

Было очень хорошо, светило солнце, мороз щипал уши, нос. Зато ветер совсем утих, так что дым из деревенских труб не клубился, а прямыми столбами упирался в небо. Я смотрел на эти столбы, и мне казалось, что это вовсе не дым, а с неба спускаются толстые синие веревки и внизу к ним привязаны за трубы маленькие игрушечные домики, и это было очень забавно.

Накатался я досыта с горы и повез санки с ежом домой.

Везу, вдруг навстречу ребята — бегут в деревню смотреть убитого волка. Его только что туда охотники привезли.

Я поскорее поставил санки в сарай и тоже за ребятами в деревню помчался. Там мы пробыли до самого вечере: глядели, как с волка снимали шкуру, как ее расправляли на деревянной рогатине.

О Пушке я вспомнил только на другой день; очень испугался, не убежал ли он куда. Я сразу бросился в сарай к санкам. Гляжу — лежит мой Пушок, свернувшись, в ящике и не двигается. Сколько я его ни тряс, ни тормошил, он даже не пошевелился. За ночь, видно, он совсем замерз и умер.

Побежал я к ребятам, рассказал о своем несчастье. Погоревали все вместе, да делать нечего, и решили похоронить Пушка в саду, закопать в снег в том самом ящике, в котором он умер.

Целую неделю мы все горевали о бедном Пушке. А потом мне подарили живого сыча. Его поймали у нас в сарае. Он был совсем дикий. Мы стали его приручать и забыли о Пушке.

Но вот наступила весна, да такая теплая! Один раз утром отправился я в сад. Там весной особенно хорошо: зяблики поют, солнце светит, кругом лужи огромные, как озера. Пробираюсь осторожно по дорожке, чтобы не начерпать грязи в калоши. Вдруг впереди в куче прошлогодних листьев что-то завозилось. Я остановился. «Кто это, зверек? Какой?»

Из-под темных листьев показалась знакомая мордочка, и черные глазки глянули прямо на меня.

Не помня себя, я бросился к зверьку. Через секунду я уже держал в руках Пушка, а он обнюхивал мои пальцы, фыркал и тыкал мне в ладонь холодным носиком, требуя еды.

Тут же на земле валялся оттаявший ящичек с сеном, в котором Пушок благополучно проспал — всю зиму. Я поднял ящичек, посадил туда ежа и с торжеством принес домой.

Как-то принесли мне ребята небольшого сорочонка. Летать он еще не мог, только прыгал. Кормили мы его творогом, кашей, моченым хлебом, давали маленькие кусочки вареного мяса. Он все ел, ни от чего не отказывался.

Скоро у сорочонка отрос длинный хвост и крылья обросли жесткими черными перьями. Он быстро научился летать и переселился на житье из комнаты на балкон.

Только вот какая с ним была беда: никак наш сорочонок не мог выучиться самостоятельно есть. Совсем взрослая птица, красивая такая, летает хорошо, а еду все, как маленький птенчик, просит. Выйдешь на балкой, сядешь за стол, а уж сорока на столе, вертится перед тобой, приседает, топорщит крылышки, рот раскрывает. И смешно и жалко ее. Мама даже прозвала ее Сироткой. Сунет ей бывало в рот творога или моченого хлеба, проглотит сорока и опять начинает просить, а сама из тарелки никак не клюет. Учили, учили мы ее — ничего не вышло, так и приходилось ей в рот корм запихивать. Наестся Сиротка, встряхнется, посмотрит хитрым черным глазом на тарелку — нет ли там еще чего-нибудь вкусного, да и взлетит на перекладину под самый потолок; или полетит в сад, на двор… Она всюду летала и со всеми была знакома: с толстым котом Иванычем, с охотничьей собакой Джеком, с утками, курами; даже со старым драчливым петухом Петровичем сорока была в приятельских отношениях. Петух всех на дворе задирал, а Сиротку не трогал. Когда клевали куры месиво в корыте, сорока всегда тут же вертится. Вкусно пахнет теплыми мочеными отрубями. Хочется сороке позавтракать в дружеской куриной компании, да ничего не выходит. Пристает Сиротка к курам, приседает, пищит, клюв раскрывает — никто ее покормить не хочет. Подскочит она и к Петровичу, запищит, а тот только взглянет на нее, пробормочет: «Это что такое!» и прочь отойдет. А сорока попрыгает, попрыгает по двору, в конюшню слетает, заглянет к корове в стойло — все сами едят, а ей опять приходится лететь на балкон и просить, чтобы мы ее из рук покормили.

Вот однажды некому было с сорокой возиться. Целый день все были заняты. Уж она приставала, приставала ко всем, никто ее не кормит.

Я в этот день с утра рыбу на речке ловил, вернулся домой только к вечеру и выбросил на дворе оставшихся от ловли червей — пусть куры поклюют.

Петрович сразу приметил добычу, подбежал и начал кур сзывать: ко-ко-ко-ко! ко-ко-ко-ко! А куры, как назло, куда-то разбрелись, ни одной на дворе нет. Уж Петрович прямо из сил выбивается, зовет, зовет, потом схватит червяка в клюв, потрясет им, бросит и опять зовет. Такой учтивый, ни за что первый съесть не хочет. Даже охрип, а куры все не идут.

Вдруг откуда ни возьмись — сорока, подлетела к Петровичу, растопырила крылья и рот раскрыла: покорми, мол, меня.

Петух сразу приободрился, схватил в клюв червяка, поднял и трясет им перед самым носом сороки. Та смотрела, смотрела, потом цоп червяка — и съела. А петух уж ей второго подает. Съела и второго и третьего. А четвертого Петрович сам склевал.

Гляжу я из окна и удивляюсь, как Петрович сороку из клюва кормит: то ей даст, то сам съест, то опять ей предложит. А сам все приговаривает: ко-ко-ко-ко!.. Кланяется, клювом червей на земле показывает: ешь, мол, не бойся; вот они какие вкусные.

И уж не знаю, как это у них там все получилось, как он ей растолковал, в чем дело, только вижу — закокал петух и показал ей на земле червяка. Сорока подскочила, повернула головку на один бок, на другой, пригляделась — цоп и съела прямо с земли. Петрович даже головой в знак одобрения тряхнул; потом схватил сам здоровенного червяка, подбросил, перехватил клювом поудобнее, да и проглотил: вот, мол, как по-нашему! А уж сорока, видно, и сама смекнула, в чем дело, прыгает возле него и знай себе поклевывает. Видит петух — нечего ее угощать, а то сам голодный останешься. Начал и он червей подбирать. Так друг перед другом и стараются — кто скорей. Вмиг всех червей склевали.

С тех пор сороку кормить из рук уже больше не приходилось. В один раз ее Петрович выучил с едой управляться. А уж как он ей это объяснил, я сам не знаю.

Помню, один год рано холода настали. Уже в октябре выпал снег, завернули морозы, метели. Очень обидно! По календарю еще осень должна быть, а на дворе уже зима, да еще какая — носа никуда не высунешь!

Вот как-то сидим мы с братом в комнате, глядим на двор в окно. У забора вороны и галки в мусоре копаются. Вдруг видим — прилетела к ним какая-то птица, совсем черная с синевой, а нос большой, белый. Что за диво! Да ведь это грач! Откуда он зимою взялся? Глядим — ходит грач среди ворон и прихрамывает немножко: наверное, больной какой-нибудь или старый; улететь на юг не смог с другими грачами, вот и остался у нас зимовать.

Потом каждое утро повадился грач к нам на двор летать. Мы уже бывало нарочно хлебца ему покрошим. Только мало ему доставалось: всё вороны поедят. Это уж такие нахальные птицы! А грач тихий какой-то попался. В сторонке держится, все один да один, как бобыль. Да и то верно: своя братия улетела на юг, а он один и остался; вороны — ему компания плохая. Видим мы — обижают серые разбойницы нашего грача-бобыля, и как ему помочь, как его покормить одного, чтобы вороны не мешали, не знаем.

День ото дня грач становился все грустнее. Бывало — прилетит и сядет на забор, а спуститься к воронам боится — совсем ослаб.

Один раз посмотрели мы утром в окно, а грач под забором лежит. Побежали мы, принесли его в дом; он уже еле дышит. Посадили мы его в ящик к печке, попонкой закрыли и дали всякой еды.

Недели две он так у нас просидел — отогрелся, отъелся немножко. Думаем: как же с ним дальше быть? Не держать же его в ящике всю заму! Решили опять на волю выпустить — может, он теперь покрепче будет, перезимует как-нибудь.

Выпустили, а он со двора и не летит: видно, смекнул, что мы ему добро сделали; значит, нечего людей и бояться. С тех пор целые дни так вместе с курами во дворе и толчется.

В это время жила у нас ручная сорока — Сиротка. Мы ее еще птенцом взяли и выкормили. Сиротка свободно летала по двору, по саду, а ночевать возвращалась на балкон. Вот видим мы — подружился наш грач-бобыль с Сироткой: куда она летит, туда и он за ней. А один раз смотрим — Сиротка на балкон прилетела, и грач тоже вместе с ней заявился. Важно так по столу разгуливает. А сорока, будто хозяйка, скачет вокруг него, суетится.

Мы потихоньку высунули из двери чашку с моченым хлебом. Сорока прямо к чашке — и грач за ней. Позавтракали оба и улетели… Так каждый день и начали на балкон вдвоем прилетать кормиться.

Прошла зима, вернулись с юга грачи, загалдели в старой березовой роще. По вечерам усядутся парочками возле гнезд, сидят и переговариваются, будто дела свои обсуждают. Только грач-бобыль не нашел себе пары, попрежнему всюду летал за сорокой. А под вечер сядут бывало возле дома на березку и сидят рядышком, близко так — бок о бок.

Посмотришь на них — и невольно подумаешь: значит, и у птиц тоже дружба бывает.

Когда мы были еще детьми, нам как-то раз подарили молодую белку.

Она очень скоро стала совсем ручная, бегала по всем комнатам, лазила на шкафы, этажерки, да так ловко — никогда ничего не уронит, не разобьет.

В кабинете у отца над диваном были прибиты огромные оленьи рога. Белка любила лазить по ним: заберется бывало на рог и сидит на нем, как на сучке дерева.

Нас, ребят, она очень хорошо знала. Только войдешь в комнату — белка прыг откуда-нибудь со шкафа прямо на плечо. Это значит — она просит сахару или конфетку, большая была сластена.

Конфеты и сахар у нас в столовой в буфете лежали. Их никогда не запирали, потому что мы, дети, без спросу ничего не брали.

Но вот как-то зовет мать нас всех в столовую и показывает пустую вазочку:

— Кто же это из вас конфеты отсюда взял?

Мы глядим друг на друга и молчим — не знаем, кто из нас это сделал. Мать покачала головой и ничего не сказала. А на следующий день сахар из буфета пропал; и опять никто не сознался, что взял.

Тут уж и отец рассердился, сказал, что теперь все будет запирать, а нам всю неделю сладкого не даст.

И белка заодно с нами без сладкого осталась. Вспрыгнет на плечо, мордочкой о щеку трется, за ухо зубами дергает — просит сахару. А где его взять? У самих нет.

Один раз после обеда сидел я тихонько на диване в столовой и читал. Вдруг вижу: белка вскочила на стол, схватила в зубы корочку хлеба — и на пол, а оттуда на шкаф. Через минуту смотрю — опять на стол забралась, схватила вторую корочку и опять на шкаф.

«Постой, — думаю, — куда это она хлеб все носит?» Приставил я стул и заглянул на шкаф. Вижу — старая мамина шляпа лежит. Приподнял я ее — вот так раз! Чего-чего только под нею нет! И сахар, и конфеты, и хлеб, и — разные косточки.

Я — прямо к отцу, привел его и показываю:

— Вот кто у нас воришка.

А отец рассмеялся и говорит:

— Как же это я раньше не догадался! Ведь это наша белка на зиму себе запасы делает. Теперь осень, на воле все белки корм запасают, ну и наша не отстает.

После этого случая перестали от нас запирать сладкое, только к буфету крючок приделали, чтобы белка туда залезть не могла.

Но белка на этом не успокоилась, все продолжала запасы на зиму готовить. Найдет корочку хлеба, орех или косточку — сейчас стащит, убежит и запрячет куда-нибудь.

А то ходили мы как-то в лес за грибами. Пришли поздно вечером, усталые, поели — и скорее спать. А кошолку с грибами на окне оставили — прохладно там, грибы не испортятся до утра.

Утром встаем — корзина пустая. Куда же грибы делись? Вдруг отец из кабинета кричит — нас зовет. Прибежали к нему, глядим — все оленьи рога над диваном грибами увешаны; и на крючке для полотенца, и за зеркалом, и за картиной — всюду грибы.

Это белка ранехонько утром постаралась и развесила грибы себе на зиму посушить.

В лесу белки всегда осенью грибы на сучьях сушат. Вот и наша постаралась: видно, зиму почуяла.

Скоро и вправду наступили холода. Белка все старалась забраться куда-нибудь в уголок — где бы потеплее, а как-то раз она и вовсе пропала. Искали, искали ее — нигде нет. Наверное, убежала в сад, а оттуда в лес. Жалко нам стало нашей белочки.

Собрались в этот день топить печку, закрыли отдушник, наложили дров, подожгли. Вдруг в печке как завозится что-то, зашуршит!

Мы отдушник поскорее открыли, а оттуда белка пулей выскочила прямо на шкаф.

А дым из печки в трубу не идет, так и валит в комнату. Что такое? Брат сделал из толстой проволоки крючок и полез с ним к отдушине в печке — попробовать, нет ли там чего.

Глядим — тянет на крючке галстук, мамину перчатку, тряпки какие-то, даже бабушкину праздничную косынку там разыскал.

Все это наша белка себе для гнезда в трубу затащила. Вот ведь какая! Не может понять, что здесь не лес и незачем ей к зиме готовиться. А она все хлопочет: то еду запасает, то гнездо строит. Такова уж, видно, их беличья натура.

Бывало кто к нам в дом ни придет, все говорят, что у нас настоящий зверинец: у нас и птицы жили, и белка, и ручной ежик — звали его Злючка-колючка.

Как пойду я в лес гулять, всегда что-нибудь домой принесу: летом — жуков, бабочек, а зимою — шишки растрепанные. Потом мы с папой их разбираем и узнаем, кто их растрепал, семенами лакомился — дятел, клесты или белка.

А вот как-то зимою я папе принес замечательный подарок. Нашел я его с Костей, с моим товарищем.

Мы гуляли в лесу за селом.

Увидели старый пень, трухлявый весь, и стали его разламывать.

Вдруг Костя нагнулся и кричит:

— Смотри, Юра, что это?

Я тоже нагнулся. Вижу — в середине пня, в самой трухе, что-то блестит, как золото. Колечко какое-то. Только большое, вроде браслета.

Костя говорит:

— Может, клад?..

Поднял, да как бросит! Кричит:

— Змея, не трогай!

А змея упала в снег и не двигается.

Мы взяли палки, начали шевелить, но она не разворачивалась. Костя даже на палку ее поддел. Змея и тут не пошевелилась.

Значит, думаем, мертвая. Я ее пальцем потрогал — твердая, высохла совсем.

Костя говорит:

— Это змея медянка. Она, когда живая, страшная: как ужалит, так и умрешь.

А я сказал:

— Это неправда, что ужалит. Папа мне говорил — змеи не жалят, а кусают. У них никакого жала и нет, а есть зубы, а в зубах мешочки с ядом. Как укусит змея, так в рану из мешочка яд и выпустит.

— Это не важно — укусит или ужалит, — говорит Костя. — Все равно умрешь.

Мы взяли мертвую змею в руки и стали рассматривать: красивая такая, блестит, будто медная.

Мне папа о таких змеях еще ничего не говорил. Он рассказывал, что у нас есть гадюки — серые и черные. Они: кусаются и ядовитые. А ужи не ядовитые и не кусаются, только шипят и язычок быстро-быстро высовывают. Кто не знает — думает, что это не язычок, а жало, и боится.

А я не боюсь и прямо их в руки беру. Ужа очень просто от гадюки отличить, потому что у него на голове, два желтых пятнышка, а у гадюки таких пятнышек нет.

Ужей и гадюк я знаю, а вот медянку только первый раз увидел.

Я попросил Костю мне ее отдать.

Он согласился. Только хотел, чтобы я ему рыболовных крючков дал.

Я положил змею в карман и побежал домой. Мне хотелось сразу же папе, ее показать. А дома мама сказала, что папа к больным в другое село уехал и приедет совсем поздно.

Тогда я решил ему сюрприз устроить: положил змею на письменный стол рядом с чернильницей, а сверху промокашкой прикрыл, чтобы мама раньше не увидала и не выкинула. Папа приедет, начнет что-нибудь писать и найдет мой подарок.

Так и устроил, а сам опять гулять ушел.

Потом меня позвали обедать. Я сразу же заглянул к папе в кабинет.

Открыл дверь, гляжу — промокашка на полу валяется, а змеи нет.

Я прямо к маме:

— Зачем выкинула с папиного стола мой подарок?

А мама и не понимает:

— Какой еще подарок? Я ничего у папы со стола не брала.

Я растерялся, молчу, а сам думаю: «Как же так? Если мама не брала, значит змея сама убежала? Значит, она не мертвая, а только притворилась?»

Мне стало страшно: ведь она ядовитая! Ну-ка, теперь всех нас перекусает?

Я никому ничего не сказал. Надел отцовские кожаные рукавицы и стал искать змею. Целый день лазил под стульями, глядел за шкафами, но нигде не нашел. Только под кроватью на маминых теплых туфлях комочком спал наш ежик — Злючка-колючка. Он всегда там спал. И мама на него за это очень сердилась.

Мама захочет бывало надеть туфли, сунет ногу под кровать, а он как подскочит, как кольнет ее в ногу, да еще зафырчит сам, чтобы его не беспокоила.

Я все комнаты обшарил, измучился, а змею не нашел. Значит, думаю, она в какую-нибудь щелочку заползла и удрала из дому. А все-таки мне было немножко страшно: а что, если она где-нибудь спряталась и сидит?

Вечером мама пошла за чем-то в коридор, да вдруг как закричит:

— Скорей, скорей сюда!..

Я выскочил из комнаты — и прямо к маме в коридор.

Смотрю — мама на стул забралась, на пол глядит, а на полу наш Злючка-колючка хватает что-то, треплет. Тут наружная дверь отворилась, и сам папа вошел.

— Что случилось?

А мама на ежа показывает, кричит:

— Змея, змея!

Папа подбежал, нагнулся, схватил ежа и начал у него змею отнимать.

Вижу — у папы в руках моя медянка, совсем живая, вертится, за пальцы хватает.

Я как закричу:

— Брось, брось! Змея!.. Медянка!..

А мама еще громче закричала.

А папа засмеялся и говорит:

— Чего вы кричите? Это вовсе не змея, это ящерица, только безногая.

Я даже не поверил:

— Куда ж она ноги девала?

— Никуда не девала, — говорит папа. — Такая порода есть, и называется она медяница или веретеница. Она совсем и не ядовитая.

Я сразу перестал бояться, подбежал к папе и погладил медяницу. А она ничего, только головой вертит и вся извивается, как настоящая змея. Но мама и слышать ничего не хотела.

— Уберите, — говорит, — эту гадость, я все равно в доме ее держать не позволю.

Потом папа унес ящерицу к себе в кабинет и меня с собой позвал.

— Это очень удивительно, — сказал папа: — откуда медяница могла зимою к нам в дом забраться?

Тогда я ему все рассказал, как я ее из лесу принес и на стол положил. А она была не мертвая, а только притворилась.

— Не притворилась, а очень глубоко спала, — объяснил мне папа. — Она еще с осени в трухлявый пень забралась и там заснула на всю зиму. Так все змеи и ящерицы делают.

Папа достал банку, посадил туда мою ящерицу и отнес в кладовую. Он мне сказал, что медяница там на холоде опять заснет и будет спать до весны. А весной, как солнышко пригреет, она проснется, и мы ее в лес выпустим.

Так и было. Медяница у нас в банке заснула и проспала всю зиму.

Мы про нее совсем и забыли, а весной, когда вспомнили, поглядели — а банка пустая. Значит, она проснулась и как-нибудь выползла. Наверно, банку плохо завязали.

Мама, как узнала, что медяница опять ушла, испугалась и очень рассердилась на нас с папой. Долго потом мама каждый вечер перед сном под всеми стульями, под кроватями, за шкафами смотрела и все ворчала на нас, что мы скоро крокодила в дом притащим.

А мне и вправду тогда очень хотелось крокодила завести, хоть маленького.