Мария Делука проезжала мимо вонючей дыры на Пирмонт-Бридж-роуд шесть дней подряд и всякий раз, приближаясь к ней, была уверена, что на сей раз её ждёт утешительный вид работающей ремонтной бригады. Она знала, что денег на дорожные работы и на ремонт дренажной системы в текущем году нет, но прорыв центральной канализации представлял серьёзный риск для здоровья окружающих, и было невозможно поверить, что им станут долго пренебрегать.

На седьмой день вонь уже за полкилометра стала невыносимой, и Мария свернула на боковую улицу, решив найти объезд.

Эта часть Пирмонта являла собой прискорбное зрелище: не то чтобы все склады пустовали, да и фабрики не все были заброшены, но всё выглядело одинаково запущенным; куда ни глянь — облупленная краска и крошащийся кирпич. Отъехав на запад с полдюжины кварталов, Мария вновь свернула и оказалась среди пышных садов, мраморных статуй, фонтанов и оливковых рощ, уходивших вдаль под безоблачно-лазурным небом.

Не задумываясь, она увеличила скорость, на несколько секунд почти поверив, что оказалась в каком‑то парке, немыслимо ухоженном и хранимом в тайне посреди заброшенного района. Затем иллюзия начала разрушаться — крайнее неправдоподобие способствовало этому ничуть не меньше, чем самые очевидные погрешности. Мария продолжала жать на педали уже намеренно, словно надеясь, что скорость заставит все дефекты и противоречия слиться и исчезнуть. Затормозила она как раз вовремя, въехав на узкий тротуар в конце тупичка; переднее колесо велосипеда замерло в нескольких сантиметрах от стены склада.

Вблизи фреска не впечатляла: хорошо различимы отдельные мазки, перспектива явно искажена. Мария подалась назад, и ей не пришлось далеко отступать, чтобы понять, почему она обманулась. Метрах в двадцати нарисованное небо, казалось, смешивалось с настоящим; сознательным усилием можно было заставить границу проявиться, однако удерживать внимание на тонкой разнице в оттенках оказалось нелегко: она так и норовила расплыться и исчезнуть, словно какая‑то подсистема в глубине зрительных участков коры головного мозга отталкивала идею небесно-голубой стены как неправдоподобную и активно способствовала обману. Ещё дальше и статуи с лужайками начали утрачивать двухмерность и перестали выглядеть нарисованными, а на углу, там, где Мария свернула в тупичок, все элементы композиции встали на места, и центральный проспект на фреске сходился в точку именно там, где сходилась бы дорога, не перегораживай её стена.

Найдя идеальную точку зрения, Мария постояла там немного, опершись о велосипед. Слабый ветер холодил вспотевший затылок, потом начало припекать утреннее солнце. Вид зачаровывал, и мысль, что местные художники взяли на себя столько хлопот ради того, чтобы скрасить монотонное однообразие района, грела душу. В то же время Марию не покидало ощущение, что её надули. Она не возражала против секундного вовлечения в иллюзию, но трудно смириться с невозможностью обмануться снова. Можно было сколько угодно стоять и восхищаться артистизмом изображения, однако ничто не могло вернуть восторга, нахлынувшего на неё в мгновения веры.

Она поехала прочь.

Дома Мария вскрыла пакет с едой; потом, подняв велосипед, прицепила его к раме на потолке гостиной. Дом на террасе, простоявший сто сорок лет, по форме напоминал коробку с овсяными хлопьями: двухэтажный, зато в ширину такой, что едва помещалась лестница. Первоначально он находился в ряду из восьми таких же, но четыре дома, стоявшие с одной стороны, были выпотрошены и переоборудованы под офисы архитектурной фирмы, а три других снесены, чтобы освободить место дороге, которую так и не построили. Единственный сохранившийся дом теперь считался неприкосновенным согласно каким‑то странным пунктам законодательства о культурном наследии, и Мария купила его за четверть стоимости самой дешёвой из современных квартир. Ей нравились странные пропорции помещений, а будь в нём просторнее, он, конечно, не казался бы столь управляемым. Планировка и всё содержимое дома были запечатлены в её голове так же отчётливо, как собственное тело, и Мария не помнила, чтобы когда-либо положила не на место хоть малейший предмет. Она ни с кем не могла бы делить это жилище, но, предоставленная самой себе, похоже, нашла необходимое равновесие между потребностью в пространстве и правильной организацией жизни. К тому же она считала, что к домам нужно относиться как к транспортным средствам: физически они были закреплены на месте, но подвижны логически, а по сравнению с одноместной капсулой космической ракеты или с подводной лодкой пространство здесь было отмерено более чем щедро.

Наверху, в спальне, заодно служившей кабинетом, Мария включила терминал и глянула в резюмирующую строку электронной почты. Со времени последней проверки прибыло двадцать одно послание, все помечены как «мусор» — никаких писем от знакомых и даже отдалённо ничего похожего на предложение оплачиваемой работы. «Верблюжий глаз», её программа просмотра входящей корреспонденции, обнаружил шесть просьб о пожертвованиях на благотворительность (все на вполне достойные цели, но Мария постаралась очерствить душу), пять приглашений участвовать в конкурсах или лотереях, семь каталогов розничной торговли (все похвалялись, будто сформированы под её запросы и «потребности текущего стиля жизни», но «Верблюжий глаз», оценив их содержание, не нашёл ничего интересного) и три интерактивных письма.

Обычная, «глупая» аудиовизуальная, почта приходила в стандартных, прозрачных форматах, но интерактивки представляли собой исполняемые программы, написанные машинным кодом с глубокой шифровкой данных, специально рассчитанной на то, что человеку проще будет с ними поговорить, чем почтовым приложениям — просмотреть и классифицировать. «Верблюжий глаз» прокрутил все три интерактивки (на виртуальной машине с двойной подстраховкой — симуляции компьютера в симулированном компьютере) и попытался их провести, убедив в том, что они произносят свой текст перед настоящей Марией Делука. Две программы, предлагавшие услуги — пенсионного фонда и медицинской страховки, — попались, но третья каким‑то образом определила подлог и замкнулась, ничего не раскрыв. Теоретически «Верблюжий глаз» мог проанализировать программу и точно определить, что она сказала бы, если бы попалась на удочку, но на практике это заняло бы не одну неделю. Выбор стоял: избавиться от послания не глядя или поговорить с ним самой.

Мария запустила интерактивку. На терминале появилось мужское лицо, встретилось с ней взглядом и дружески улыбнулось. Она вдруг поняла, что «собеседник» слегка напоминает Адена. Достаточно, чтобы вызвать на её лице проблеск узнавания, которого не могла бы выразить маска, сработанная ею для «Верблюжьего глаза». Мария ощутила смесь раздражения и невольного восхищения. Она никогда не жила вместе с Аденом, но, несомненно, средства анализа данных соотнесли использование кредитных карточек в ресторанах или ещё где‑нибудь и выявили между ними отношения, не включающие совместного проживания. Картирование связей между потребителями продолжалось не первый десяток лет, однако использование этих данных таким образом, в качестве проверки подлинности адресата, было новеньким трюком.

Убедившись, что говорит именно с человеком, мусорное послание приступило к речи, которую не пожелало произносить перед цифровым подобием.

— Мария, я знаю, что ваше время очень ценно, но надеюсь, вы сможете уделить мне несколько секунд, — письмо сделало крошечную паузу, вызвав ощущение, будто молчание адресата означало согласие. — Мне также известно, что вы умная, разборчивая женщина, не интересующаяся иррациональными предрассудками прошлого, теми сказочками, которые утешали людей во времена младенчества человечества.

Мария догадалась, что за этим последует. Интерактивка поняла это по выражению её лица — она не позаботилась укрыться за каким-либо фильтром — и поспешила закинуть крючок:

— Однако по‑настоящему умный человек никогда не отметает идею, не дав себе труда оценить её, пусть скептически, но честно, и у нас, в Церкви Бога Безразличного…

Мария ткнула в интерактивку двумя пальцами, и та умолкла. Она задумалась, не мать ли подослала к ней эту церковь, но такое было мало правдоподобно. Должно быть, они автоматически зачисляют членов семей новообращённых в мишени пропаганды; Франческа, если бы к ней обратились, сразу сказала бы, что они зря тратят время.

Мария вызвала «Верблюжий глаз» и приказала:

— Обнови мою маску, чтобы она реагировала таким образом, как я делала во время этого разговора.

Последовало недолгое молчание. Мария представила, как нервная сеть маски жонглирует параметрами синаптических связей: алгоритм самообучения подыскивает значения, которые обеспечат требуемый отклик. «Если я буду делать это и дальше, — подумала она, — маска в конце концов станет похожей на меня, как полноценная Копия. А какой смысл стараться уберечь себя от нудных разговоров с почтовым хламом, если… всё равно не уберегаешь?» Мысль была крайне неприятная, но маски на несколько порядков проще, чем Копии; нейронов в каждой из них примерно столько же, сколько в золотой рыбке, и их организация куда меньше напоминает человеческую. Беспокоиться об их «переживаниях» так же смехотворно, как переживать о стёртом интерактивном письме.

— Выполнено, — отрапортовал «Верблюжий глаз».

Было всего пятнадцать минут девятого. Впереди целый день, не обещающий ничего нового, кроме счетов. За отсутствием контрактной работы, в последние два месяца Мария написала полдюжины потребительских программ — в основном усовершенствованные домашние системы безопасности: считалось, что на них хороший спрос. Пока продать не удалось ни одной: несколько тысяч человек прочитали записи в каталогах, но никто не удосужился загрузить. Перспектива погрузиться в очередной проект в том же роде не особенно вдохновляла, но и альтернативы, по сути, не было. А когда экономический спад закончится, и люди снова начнут делать покупки, может оказаться, что время было потрачено с толком.

Однако вначале нужно как‑нибудь поднять себе настроение. Если поработать в «Автоверсуме» хотя бы полчасика — ну, самое большее, до девяти, — она уже будет в силах вынести остаток дня…

Опять же, можно попытаться в кои‑то веки «вынести остаток дня» и не давая себе послаблений. «Автоверсум» — пустая трата денег и времени, хобби, которое она могла оправдывать перед собой, пока дела шли хорошо, но сейчас такую поблажку едва ли можно себе позволить.

Колебания разрешились как обычно. Она подключилась к своему аккаунту в Соединённой Суперкомпьютерной Сети, заплатив за услугу пятьдесят долларов, и теперь требовалось как‑то оправдать эту трату. Мария натянула на руки силовые перчатки и ткнула в иконку на плоском экране терминала, изображавшую каркас куба, — перед экраном сразу ожило трёхмерное рабочее пространство с границами, очерченными бледной голографической решёткой. Секунду казалось, что рука окунулась в невидимую воронку: магнитные поля хватали и крутили перчатку — это возникавшие при включении скачки напряжения дёргали вразброс соленоиды на фалангах. Наконец электроника пришла в равновесие, и в центре рабочего пространства вспыхнула надпись: «Можете надеть перчатки».

Мария ткнула ещё одну иконку — звёздчатую вспышку с надписью «FIAT». Единственным зримым результатом стало появление небольшой полоски меню внизу на переднем плане, но для группы программ, которую она только что разбудила, куб чистого воздуха перед терминалом стал маленькой незаполненной вселенной.

Мария вызвала из небытия единственную молекулу нутрозы, изображённую в виде модели из шариков и палочек, и мановением указательного пальца придала ей медленное вращение. Вершины неправильного шестиугольного «кольца» поочерёдно выступали вверх и вниз от срединной плоскости молекулы; в одной из вершин находился двухвалентный синий атом, связанный только с соседями по кольцу, в остальных вершинах — четырёхвалентные зелёные шарики, у которых оставалось по две связи для других элементов структуры. С каждым из зелёных соединялся маленький одновалентный красный, сверху — для приподнятых вершин шестигранника, снизу — для опущенных. Кроме того, у четырёх зелёных имелись короткие горизонтальные ответвления, состоящие из одного синего шарика и одного красного, направленные вбок от кольца, а пятый зелёный поддерживал небольшую группу атомов: зелёный с двумя красными и одной парой красный-синий.

Программа визуализации придала молекуле предметную достоверность, приняв во внимание сторонние источники света; Мария смотрела, как она вращается над клавиатурой, и восхищалась лёгкой асимметрией форм. «Химик из реального мира, — размышляла она, — бросил бы один взгляд и заявил: „Глюкоза. Зелёный — углерод, синий — кислород, красный — водород… Разве не так?“» Нет. Химик присмотрится повнимательнее, наденет перчатки и как следует прощупает самозванца; вынет из набора инструментов транспортир и измерит несколько углов; вызовет таблицы, где указаны значения энергии связи и типы молекулярных колебаний; вероятно, даже пожелает взглянуть на спектры ядерного магнитного резонанса (недоступные здесь — или, если выразиться менее скромно, неприменимые). И, когда на него наконец снизойдёт понимание творящегося святотатства, выдернет руки из адского механизма и бросится вон из комнаты с криком: «Нет Периодической таблицы, кроме таблицы Менделеева! Нет Периодической таблицы, кроме таблицы Менделеева!»

«Автоверсум» представлял собой игрушечную вселенную, компьютерную модель, подчинявшуюся собственным упрощённым «законам физики», с которыми куда проще было иметь дело математически, чем с уравнениями квантовой механики реального мира. В этой стилизованной вселенной могли существовать атомы, но в них имелись тонкие отличия от настоящих; в целом «Автоверсум» был не более достоверной симуляцией действительности, чем шахматы — симуляцией средневековых боевых действий. Многим химикам, однако, программа казалась более коварной, чем шахматы. Поддельная химия, которую она творила, была чересчур богатой, чересчур сложной, чересчур соблазнительной.

Мария вновь протянула руку к молекуле, остановила её вращение, ловко отщипнула от одного из зелёных шариков одинокий красный и пару синий—красный, затем прикрепила заново, поменяв местами, так что «веточка» теперь смотрела вверх. Силовые и осязательные эффекты обратной связи в перчатке, лазерное изображение молекулы и негромкое чпоканье, как бы пластиком по пластику, с которым атомы вставали на место, — всё это вместе взятое создавало убедительное впечатление, будто она манипулирует настоящим объектом из твёрдых стержней и сфер.

С такой виртуальной моделью было удобно работать, однако её смирное поведение в руках экспериментатора не имело ничего общего с физикой «Автоверсума», пока приостановленной. Только когда Мария отпустила молекулу, та смогла показать истинную динамику, отчаянно замигав, — это вызванное модификацией напряжение распределялось от атома к атому, пока вся геометрия не пришла к новому равновесному состоянию.

Мария смотрела на эту замедленную реакцию со знакомым разладом чувств: она никак не могла заставить себя полностью принять правила пользования, сколь бы удобными те ни были. Она подумывала о том, чтобы попытаться изобрести более правдоподобный способ взаимодействия, позволявший ощутить, каково «по‑настоящему» держать в руках молекулу «Автоверсума», разрывать и восстанавливать в ней связи, вместо того чтобы превращать её в пластмассовую игрушку касанием перчатки. Загвоздка была в том, что, если молекула подчиняется только физике «Автоверсума» — внутренней логике компьютерной модели, — как вообще можно, находясь вне этой модели, с нею взаимодействовать? Соорудить в «Автоверсуме» маленькие суррогатные руки и использовать их как манипуляторы? А соорудить из чего? Не существовало достаточно маленьких молекул, чтобы выстроить нечто структурированное такого масштаба; самые крошечные жёсткие полимеры, которые можно было бы использовать в качестве «пальцев», оказались бы толщиной в половину всего нутрозного кольца. И в любом случае, хотя молекула-мишень могла бы свободно взаимодействовать с этими суррогатными руками в полном согласии с физикой «Автоверсума», зато в том, что сами руки волшебным образом повторяют движения перчаток оператора, никакого правдоподобия быть уже не могло. Мария не видела радости в том, чтобы просто сдвинуть точку, в которой нарушаются правила, — а где‑то правила всё равно должны нарушаться. Манипулировать содержимым «Автоверсума» означало нарушать его же законы. Это было очевидно… и всё равно огорчало.

Она сохранила модифицированный сахар, оптимистически окрестив его «мутозой». Затем изменила масштаб в миллион раз и запустила двадцать одну крошечную культуру Autobacterium lamberti в растворах, где содержание углевода менялось от чистой нутрозы к соотношению пятьдесят на пятьдесят и далее до ста процентов мутозы.

Мария смотрела на ряды чашек Петри, парящие в рабочем пространстве. Окраска их содержимого обозначала состояние здоровья бактерий. «Фальшивая окраска», но ведь эта фраза — явная тавтология. Любое изображение «Автоверсума» неизбежно было стилизованным, представляя собой карту с цветовым кодированием, демонстрирующую определённые атрибуты избранной области. Некоторые виды более абстрактны и сильнее обработаны, другие — менее, в том же смысле, в каком можно сказать, что цветная карта Земли, отображающая состояние здоровья населения, якобы более условна, чем карта высот или уровня осадков. Но идеальный, как в реальном мире, неизменённый вид невооружённым глазом изобразить просто невозможно.

Несколько культур уже выглядели откровенно больными, из электрически-синих превратившись в тускло-бурые. Мария вызвала трёхмерный график, показывающий изменение численности популяции со временем для всего спектра питательных смесей. Культуры, содержавшие новое вещество в следовых количествах, предсказуемо росли почти с той же скоростью, что и контрольные; по мере увеличения содержания мутозы рост постепенно замедлялся, пока на уровне восьмидесяти пяти процентов популяция не становилась статичной. Далее шли более крутые траектории к вымиранию. В небольших дозах мутоза попросту не оказывала действия, но при достаточно высоких концентрациях проявляла коварство, будучи весьма сходна с нутрозой — обычной пищей A. lamberti, чтобы участвовать в процессах метаболизма, соревнуясь с ней за ферменты, связывая ценные биохимические ресурсы. Однако в конце концов наступал этап, когда одна-единственная переставленная веточка из синего и красного шариков становилась непреодолимым барьером, меняя геометрию реакции и оставляя бактерию ни с чем, если не считать бесполезного побочного продукта да потраченной зря энергии. Культура с девяноста процентами мутозы была мирком, где девяносто процентов доступной пищи лишены какой бы то ни было питательной ценности, но потреблялись при этом без разбора на тех же правах, что и десять процентов качественной пищи. Потреблять в десять раз больше для достижения прежнего результата уже не было стратегией, допускавшей долгосрочное выживание. A. lamberti оставалось рассчитывать лишь на случай, который дал бы возможность отвергать мутозу до того, как на неё будет потрачена энергия, или, ещё лучше, найти способ превращать её обратно в нутрозу, переводя из яда в источник питания.

Мария вывела на дисплей гистограмму, демонстрирующую мутации в трёх имевшихся у бактерии генах нутрозоэпимеразы; кодируемые этими генами ферменты были наиболее близки к предполагаемому средству, которое могло бы позволить переваривать мутозу, хотя в своей изначальной форме ни один для этого не годился. Пока никто из мутантов не продержался дольше двух поколений; по‑видимому, все происходившие до сих пор изменения приносили больше вреда, чем пользы. Мария прокрутила в небольшом окошке частичную расшифровку мутировавших генов, сверля их взглядом и силясь мысленно подстегнуть процесс, продвинуть его, если не прямо к цели (поскольку она не имела представления, в чём эта цель может состоять), то хотя бы просто… во все стороны, в пространство ошибок.

Мысль была приятной. Одна беда — некоторые участки генов имели склонность к определённым ошибкам копирования, так что большинство мутантов «исследовали» раз за разом одни и те же тупики.

Подтолкнуть A. lamberti к мутациям было несложно: как и бактерии реального мира, они часто ошибались при каждом воспроизведении своих аналогов ДНК. Убедить их произвести «полезную» мутацию — другое дело. Сам Макс Ламберт — изобретатель «Автоверсума», создатель A. lamberti и кумир целого поколения маньяков, задвинутых на клеточных автоматах и искусственной жизни, — потратил большую часть последних пятнадцати лет жизни на попытки узнать, почему тонкие различия между настоящей биохимией и её аналогом в «Автоверсуме» делают естественный отбор таким простым в одной системе и затруднительным в другой. Поставленные в жёсткие условия одного и того же типа, E. Coli[1] приспосабливались к ним за несколько поколений, тогда как A. lamberti просто вымирали.

Лишь немногие, особенно упрямые энтузиасты продолжали работу Ламберта. Мария знала всего семьдесят двух человек, которые имели хотя бы малейшее понятие, что будет значить, если она когда-нибудь преуспеет. Ныне в области искусственной жизни доминировало создание Копий — существ лоскутной природы, представляющих собой мозаику на основе десятка тысяч несвязанных эмпирических правил. Полная противоположность всему, что символизировал «Автоверсум».

Биохимия реального мира была слишком сложной, чтобы симулировать до последней детали существо величиной с комара, уже не говоря о человеке. Компьютеры могли моделировать все жизненные процессы, но не на всех уровнях — от атома до целого организма — одновременно. Поэтому моделирование раскололось на три течения. В одном лагере молекулярные биохимики традиционных взглядов продолжали свои мучительно медленные вычисления, более-менее точно решая уравнения Шрёдингера для всё более крупных систем и подбираясь к воспроизведению нитей ДНК в процессе самокопирования, целых субъединиц митохондриального комплекса и значительных участков гигантской углеводородной сетки — клеточной мембраны. При этом затрачивая все больше вычислительных мощностей при уменьшающихся результатах.

Противоположный подход представляли Копии: хитроумные выжимки из медицинских симуляций целого организма, первоначально предназначавшиеся для виртуальных операций, помогающих в обучении хирургов и заменяющих животных в лабораторных тестах. Копия напоминала ожившую картинку компьютерной томографии, соединённую с медицинской энциклопедией, объясняющей, как должен себя вести каждый орган и ткань, разгуливающую внутри продвинутой архитектурной симуляции. Копия состояла не из отдельных атомов или молекул; каждый орган в её виртуальном теле — это специализированные подпрограммы, которые знали (не на атомном уровне, а так, как знает энциклопедия) детали функционирования настоящего мозга, печени или щитовидной железы, но не смогли бы решить уравнения Шрёдингера и для одной-единственной молекулы белка. Сплошная физиология, без физики.

Ламберт с его последователями заняли промежуточную позицию. Они изобрели новую физику, достаточно простую, чтобы позволить нескольким тысячам бактерий уместиться в компьютерной симуляции скромных размеров при последовательном и непрерывном воспроизведении всей иерархии деталей вплоть до субатомного уровня. Функционировало всё снизу вверх, от самых мелких уровней, подчинявшихся исключительно законам физики, точно как в реальном мире.

Простота имела свою цену: в «Автоверсуме» бактерии необязательно вели себя так же, как их настоящие аналоги. A. lamberti имела обыкновение нарушать ожидания странным и непредсказуемым образом. Для большинства серьёзных микробиологов этого оказалось достаточно, чтобы счесть её бесполезной.

Однако для маньяков «Автоверсума» в этом‑то и был весь смысл.

Мария смахнула в сторону диаграммы, закрывавшие от неё чашки Петри, затем приблизила к себе одну из процветавших культур, так что всё поле зрения заполнила одна бактерия. При раскраске, кодирующей уровень здоровья, она выглядела просто как бесформенная синяя клякса. И, даже переключившись на стандартную химическую карту, Мария не смогла разглядеть никакой структуры, не считая клеточной мембраны — ни ядра, ни органоидов, ни жгутика. A. lamberti представляла собой немногим более, чем кулёк с протоплазмой. Мария поиграла с изображением: заставила проявиться хромосому в развёрнутом состоянии, подсветила участки, в которых происходил синтез белка, визуализировала градиент концентрации нутрозы и её ближайших метаболитов. Расчёты для такой картинки стоили недёшево, и она отругала себя (как всегда) за бездарную трату денег, но не смогла удержаться (как всегда) и ограничиться необходимыми аналитическими программами и самим «Автоверсумом». Трудно было просто сидеть, таращась в воздух, и дожидаться результата.

Вместо этого она придвинула картинку ближе, включила атомарную раскраску (оставив невидимыми всепроникающие молекулы воды), ненадолго остановила время, чтобы прекратить мельтешение тепловых движений, приблизила ещё, так что неопределённые пятнышки, разбросанные по рабочему пространству, обрели чёткость и превратились в сложные клубки длинноцепочечных жиров, полисахаридов, гликопротеинов. Названия были цельнокрадеными у аналогов из реального мира. Ну и чёрт с ними! Кому охота тратить жизнь на изобретение с нуля новой биохимической номенклатуры? На Марию немалое впечатление производил уже тот факт, что Ламберт потрудился наделить каждый из тридцати двух атомов «Автоверсума» хорошо различимой окраской и соответствующими уникальными названиями.

Она пробиралась сквозь море причудливых молекул, синтезированных A. lamberti лишь из нутрозы, аквы и пневмы, да нескольких элементов, присутствующих в следовых количествах. Когда не удалось отследить ни одной молекулы нутрозы, Мария вызвала «Демон Максвелла» и попросила, чтобы он это сделал за неё. Ощутимая задержка перед откликом программы всегда заставляла Марию остро чувствовать, с каким гигантским количеством информации она играет, и как вся эта информация организована. Традиционная биохимическая симуляция отслеживала бы каждую молекулу и смогла бы указать точное местонахождение ближайшей почти мгновенно. Для традиционной симуляции каталог молекул был бы «истиной в последней инстанции» — не существовало бы ничего, кроме записи в Большом Списке. Для «Автоверсума» же «абсолютной истиной» был громадный запас кубических ячеек субатомных размеров, и базовая программа имела дело только с этими ячейками, не обращая внимания на более крупные структуры. Атомы «Автоверсума» были всё равно что ураганы в модели атмосферы (но куда более устойчивые); они возникали согласно простым правилам, управляющим мельчайшими элементами системы. Не было необходимости отдельно рассчитывать их поведение: законы, управляющие отдельными ячейками, определяли всё, что происходило на высших уровнях. Конечно, можно было использовать целый рой демонов, чтобы составлять и вести своего рода перепись атомов и молекул — за счёт значительного расхода вычислительных мощностей, что, собственно, противоречило изначальному замыслу. А сам «Автоверсум» продолжал кипеть и бурлить, невзирая ни на что.

Мария зафиксировала в поле зрения молекулу изменённой нутрозы, затем восстановила ход времени, и всё, кроме одного-единственного шестиугольника, расплылось и замерцало. Сама молекула приобрела лёгкую размытость очертаний: условности действующей сейчас манеры отображения были таковы, что средние положения атомов оставались видны отчётливо, а отклонения, возникающие из‑за вибрации связей, намечались призрачными мазками.

Она приблизила молекулу, так что та целиком заполнила рабочее пространство. Мария не знала, что надеется увидеть. Как удачно мутировавший фермент эпимераза вдруг присоединяется к кольцу и перемещает неправильную сине-красную веточку на место? Не говоря о вероятности такого события, оно закончилось бы раньше, чем наблюдатель успел бы осознать его начало. Ну это легко поправить. Она велела «Демону Максвелла» сохранять в буфер несколько миллионов тик‑таков истории молекулы и, если произойдут какие‑то структурные изменения, воспроизвести их в пригодном для восприятия темпе.

Погружённое в «живой» организм кольцо мутозы выглядело точно так же, как и его прототип, который Мария изменила несколько минут назад: красные, зелёные и синие шарики, похожие на бильярдные шары, соединённые тонкими белыми стержнями. Казалось почти оскорблением, что хотя бы бактерия может состоять из подобных молекул, словно вышедших из книжки с картинками. Программа просмотра непрерывно обшаривала этот крошечный уголок «Автоверсума», выявляла комбинации ячеек, составлявшие атомы, проверяла совпадающие участки, чтобы выявить, какой атом связан с каким, а затем на основе полученных выводов представляла аккуратную и симпатичную стилизованную картинку. Как и правила пользования, принуждавшие принимать эту картинку за чистую монету, то была полезная функция, но…

Мария притормозила часы «Автоверсума» в десять миллиардов раз, затем открыла меню просмотра и надавила кнопку с надписью RAW.[2] Аккуратная конструкция из шариков и палочек растаяла, превратившись в растрёпанную корону, сплетённую трепещущими нитями разноцветного жидкого металла; волны красок поднимались из воронок на её поверхности, смешивались и стекали обратно; от неё шли тонкие язычки тумана.

Мария замедлила время ещё в сто раз, почти остановив коловращение модели, и во столько же раз её приблизила. Теперь стали видны кубики отдельных ячеек, составляющих «Автоверсум»: их состояние менялось примерно раз в секунду. «Состояние» каждой ячейки — целое число от ноля до двухсот пятидесяти пяти — вычислялось заново на каждом временном цикле. Для этого существовал набор несложных правил, применявшихся к её предыдущему состоянию и к состоянию её ближайших соседей по трёхмерной решётке. Клеточный автомат, который и представлял собой «Автоверсум», не делал ничего, кроме того, что применял эти правила единообразно к каждой клетке: то были его элементарные «законы физики». Здесь не приходилось сражаться с устрашающими уравнениями квантовой механики — всего лишь горсточка тривиальных арифметических операций на целых числах. И тем не менее невероятно грубые законы «Автоверсума» умудрялись создавать «атомы» и «молекулы» с достаточно сложной «химией», чтобы поддерживать «жизнь».

Мария отслеживала судьбу группы золотистых ячеек, размазанных по решётке, — сами по себе клетки, по определению, не двигались, развивался только узор, — которые просачивались в регион, занятый металлически-синими, захватывая его, но лишь для того, чтобы, в свою очередь, быть поглощёнными волной малиновых.

Если у «Автоверсума» имелся какой‑то «истинный облик», это он и был. Палитра окрасок, назначенных каждому состоянию, была совершенно произвольной, а следовательно, «обманной», но всё же данный способ просмотра раскрывал сложную трёхмерную шахматную игру, лежавшую в основе всего.

Всего, кроме аппаратуры, самого компьютера.

Мария вернулась к стандартному темпу времени и макроскопической картине с двадцатью одной чашкой Петри — и как раз в этот момент перед ней выскочило сообщение:

С полминуты Мария сидела и злобно ругалась; потом вдруг замолчала и уткнулась лицом в ладони. Ей вообще не следовало подключаться. Просто безумие — растрачивать сбережения на игрища с мутантами A. lamberti; но она не могла прекратить это делать. «Автоверсум» так соблазнителен, так суггестивен, так… неотвязчив.

Тот, кто вытеснил её из сети, кем бы он ни был, оказал ей услугу. Она даже получила обратно пятьдесят долларов, уплаченные за подключение, потому что её выбросило из программы совсем, а не просто замедлило до темпа улитки.

Заинтересовавшись личностью благодетеля поневоле, Мария подключилась напрямую к КваКС-обменнику — рынку, на котором шла торговля вычислительными мощностями. Соединение с JSN шло через Обменник полностью прозрачным образом; терминал был запрограммирован автоматически делать рыночные запросы, не превышая определённого потолка. В данный момент, однако, некий аппаратный комплекс, именующий себя «Операция „Бабочка“», покупал КваКСы — квадриллионы команд в секунду — по цене в шестьсот раз выше этого потолка и умудрился скупить все сто процентов свободно торгуемых компьютерных мощностей планеты.

Мария была потрясена, она в жизни не видела ничего подобного. Круговая диаграмма выполненных запросов, обычно представляющая собой калейдоскоп с мельканием тысяч тоненьких, как иголочки, ломтиков, превратилась в сплошной и неподвижный синий диск. Самолёты с неба не упадут, мировая торговля не остановится… но десятки тысяч исследователей в промышленности и науке привыкли ежедневно обращаться к Обменнику для решения задач, не сто́ящих приобретения собственных вычислительных средств. Не говоря уже о нескольких тысячах Копий. Чтобы один-единственный пользователь вытеснил остальных, побив все ставки, — это было беспрецедентно. Кому понадобилось такое количество расчётов? Большой бизнес, большая наука, военные? У всех есть собственная аппаратура, как правило превосходящая их потребности. Если они вообще обращаются на рынок, то лишь для того, чтобы продать избытки.

Операция «Бабочка»? Название казалось смутно знакомым. Мария подключилась к системе новостей и велела найти сообщения, включающие эту фразу. Самое недавнее проходило три месяца назад:

— Дай определение понятия «эффект бабочки», — произнесла Мария.

Перед окном с текстом новости раскрылось ещё одно:

Там было и ещё, но суть Мария уловила и вернулась к тексту новости:

Мария отодвинулась от экрана. Она была взволнована. «Компьютерная модель наивысшего разрешения!» Они именно это и имели в виду, буквально. Они закупили целиком все цифродробильные мощности на рынке, заплатив небольшое состояние, хотя и составлявшее незначительную долю от того, во что обошлась бы аппаратура, позволяющая провести те же вычисления самостоятельно.

Двигать тайфуны! Пусть бы ещё не в реальности. Но кто станет упрекать исполнителей Операции «Бабочка» за их краткую монополию, обретённую ради такого эксперимента? Мария ощутила волнующую дрожь сопереживания при мысли о масштабе предприятия, а потом — смесь чувства вины и недовольства собой от того, что сама она в нём не участвует. Она ничего не знала об атмосферной или океанической физике, не имела и степени по теории хаоса, но в таком громадном проекте наверняка нашлось бы несколько сотен рабочих мест для простых программистов. Когда по сети проходили тендеры на их заполнение, она, вероятно, была занята каким-нибудь дерьмовым контрактом по улучшению тактильных качеств песка на пляжах Виртуального Золотого Побережья либо возилась с геномом A. lamberti, силясь стать первым человеком в мире, который умудрится заставить симулированную бактерию изобразить подобие естественного отбора.

Было неясно, как долго Операция «Бабочка» намерена мониторить тайфуны, но сегодня о возвращении в «Автоверсум» точно можно было забыть.

Мария нехотя отключилась от системы новостей, поборов искушение сидеть в ожидании первых отчётов о текущем тайфуне или откликов других пользователей всемирного суперкомпьютера на великую скупку обработки данных, и стала просматривать свои планы на новый пакет отслеживающих программ.

— Я прошу у вас два миллиона экю. Предлагаю бессмертие.

Кабинет Томаса Римана был невелик, но не загромождён, обставлен удобно и современно, однако без показухи. Единственное большое окно демонстрировало панораму Франкфурта севернее реки, как бы от Заксенхаузена, в направлении трёх агатово‑чёрных башен Сименс-Дойчебанк-Центра, что, по мнению хозяина кабинета, было не менее честно, чем любая мыслимая альтернатива. Половина офисов в самом Франкфурте демонстрировала записи тропических джунглей, потрясающих ущелий в пустынях, антарктических шельфовых льдов или вовсе искусственные пейзажи: идиллически-сельские, футуристические, межпланетные, даже сюрреалистические. Имея возможность выбрать что угодно, Томас выбрал свой любимый вид тех времён, когда служил в корпорации. Сентиментально? Возможно, но по крайне мере лишено смехотворной неуместности.

Томас отвернулся от окна и окинул гостя добродушно-скептическим взглядом. Ответил он по‑английски: офисные программы могли перевести реплику, причём выбрали бы те же слова, расположив их в том же порядке, ведь они были произведены на основе его собственных центров речи, — но Томас по старинке предпочитал версию, находящуюся «внутри» его собственного «черепа».

— Два миллиона? По какой схеме? Дайте догадаюсь. Под вашим искусным управлением мой капитал будет прирастать с максимально возможной скоростью, совместимой с требованиями полной безопасности. Стоимость вычислений наверняка снова упадёт; тот факт, что последние пятнадцать лет она повышалась, лишь делает это более вероятным. А посему это может занять десятилетие или два, или три, или четыре, но в конце концов доходы от моей скромной инвестиции окажутся достаточными, чтобы позволить мне бесконечно долго функционировать с помощью техники новейшего уровня и, разумеется, обеспечить вас небольшими комиссионными, — Томас беззлобно рассмеялся. — Кажется, вы не очень хорошо изучили своего предполагаемого клиента. Обычно разведданные у таких, как вы, безупречны, но со мной, боюсь, вышла промашка. Опасность отключения мне не грозит. Аппаратура, которой мы пользуемся в настоящий момент, не арендована, она находится в собственности фонда, созданного мной перед смертью. Я вполне удовлетворён управлением, в котором находится моё наследство. У меня нет проблем — финансовых, правовых или душевных, — которые вы могли бы решить. И последнее, что мне нужно, — дешёвый и грязный «фонд бессмертия». Ваше предложение для меня бесполезно.

Пол Дарэм и не подумал выказать разочарование. Он сказал:

— Речь идёт вовсе не о фонде бессмертия. Я не продаю никаких финансовых услуг. Дадите мне шанс объясниться?

Томас любезно кивнул:

— Валяйте. Я слушаю.

Дарэм наотрез отказался заранее объяснить, с чем пришёл, но Томас всё‑таки решил с ним встретиться, предвкушая возможность испытать извращённое удовлетворение, убедившись, что за таинственной сдержанностью этого типа не скрывается ничего необычного. Томас почти всегда соглашался на встречи с гостями снаружи, хотя опыт показал, что большинство из них просто в той или иной форме клянчат денег. Он полагал, что любой, согласившийся замедлить свой мозг в шестнадцать раз только ради возможности поговорить с ним лицом к лицу, заслуживает, чтобы его выслушали. Сама по себе неравноценная затрата времени сторонами уже льстила Томасу.

Дело было, однако, не только в лести.

Когда другие Копии звонили ему в офис или сидели рядом с ним за столом совещаний, все они «присутствовали» там в одном смысле. На каких бы причудливых алгоритмах ни держалась встреча, то была встреча равных. Никакие границы не нарушались.

А вот посетитель, который мог брать чашечку и пить кофе, мог подписывать документ и пожимать вам руку, но который одновременно в другом и, быть может, более высоком метафизическом плане лежал в прострации на кушетке, — такой посетитель нёс в себе слишком мощный заряд напоминаний о природе вещей, чтобы встречать его с тем же хладнокровием. Томас это ценил. Он не хотел зарастать самодовольством, а то и чем похуже. Гости снаружи помогали сохранять ясный взгляд на то, чем он стал.

— Конечно же, ситуация мне известна, — начал Дарэм, — и организация безопасности у вас — одна из лучших, какие мне встречались. Я читал уставные документы фонда «Солитон», к ним почти невозможно подкопаться. При текущем законодательстве.

Томас от души рассмеялся.

— Но вы считаете, что можете всё устроить получше? «Солитон» платит своим ведущим юристам почти по миллиону в год; вам бы стоило обзавестись поддельными сертификатами и попроситься ко мне на работу. «При текущем законодательстве!» Когда законы изменятся, уж поверьте мне, они изменятся к лучшему. Вы, наверное, знаете, что «Солитон» тратит небольшое состояние, лоббируя эти улучшения, и не он один. Тренд однозначный: с каждым годом появляется всё больше Копий, и большинство из них de facto контролируют из виртуальности весь капитал, которым обладали при жизни. Боюсь, что если вы планировали использовать тактику запугивания, то выбрали совсем неподходящее время; на прошлой неделе я получил отчёт, предсказывающий получение Копиями полных гражданских прав — по крайней мере в Европе, — к началу шестидесятых. Десять лет для меня — небольшой срок. Я привык к нынешнему коэффициенту замедления; даже если скорость процессоров повысится, вполне возможно, я предпочту жить в том же темпе, что и сейчас, ещё шесть-семь субъективных месяцев, чтобы не отодвигать всё, чего так жду — вроде европейских прав, — слишком далеко в будущее.

Марионетка-Дарэм наклонил голову, показывая вежливое согласие. Перед мысленным взором Томаса вдруг явилась другая марионетка, та, которую Дарэм ощущал собой на самом деле, склонившаяся над панелью управления и жмущая на кнопку в подменю управления этикетом. Паранойя? Но любой разумный проситель именно так и поступил бы: управлял бы встречей на расстоянии, чтобы не демонстрировать свой настоящий язык тела.

— К чему тратить целое состояние на улучшение аппаратуры, — произнесла находящаяся на виду марионетка, — чтобы, в сущности, только замедлить в результате прогресс? И я согласен с вами относительно направления реформ — в краткосрочной перспективе. Конечно, люди ворчат на Копий из‑за продолжительности их жизни, но пиар-кампания проводится исключительно хорошо. Каждый год сканируют, а потом возрождают несколько тщательно отобранных смертельно больных детей. Это же лучше, чем поездка в Диснейуорлд. Потихоньку спонсируют сериалы про Копий, принадлежащих к рабочему классу, так что идея в целом начинает казаться менее угрожающей. Вопрос о гражданском статусе Копий подаётся как вопрос, относящийся к сфере прав человека, особенно в Европе. Копии — это люди с ограниченными возможностями, не более и не менее, — результаты своего рода радикальной ампутации, а любому, кто заговорит о «растленных бессмертных богатеях, подгребающих под себя весь капитал», затыкают глотку, называя его неонацистом.

Так что, может быть, вам удастся получить гражданство лет через десять. И, если повезёт, ситуация останется стабильной ещё лет двадцать-тридцать. Но… что для вас двадцать или тридцать лет? Или вы в самом деле думаете, что такое положение вещей будут терпеть вечно?

— Конечно, нет, — согласился Томас, — но я скажу вам, что «терпеть» будут: дешёвые средства сканирования и вычислительные мощности, которые могут воспроизвести всех людей на планете. Всех, кто захочет. И когда я говорю «дешёвые», это значит, что они будут сравнимы по цене со стоимостью прививки в начале века. Только представьте себе! Смерть можно извести, как оспу или малярию. И я не имею в виду какой‑то кошмар солипсизма: к тому времени дистанционно управляемые роботы позволят Копиям взаимодействовать с физическим миром столь же полно, как если бы они оставались людьми. Цивилизация не дезертирует из действительности — лишь покинет в рамки, поставленные биологией.

— Это дело далёкого‑далёкого будущего.

— Конечно. Тем более не обвиняйте меня в том, что я мыслю ближними перспективами.

— А что тем временем? Привилегированный класс Копий будет расти, приобретать власть и становиться всё опаснее для подавляющего большинства людей, которое пока не в силах к ним присоединиться. Стоимость оцифровки понизится, но не столь резко; лишь так, чтобы частично удовлетворить взрывной рост спроса со стороны класса управленцев, который произойдёт, стоит им в массовом порядке отбросить колебания. Даже в малорелигиозной Европе глубоко укоренён предрассудок, будто смерть — ответственное, нравственное дело. Существует Этика Смерти, и стоит существенной части населения впервые отбросить её, как последует гигантская отдача. В мизерной элите сверхбогатых Копий видят своего рода шоу уродов; богатеям всё сойдёт с рук, от них и не ожидают, что они будут себя вести как обычные люди. Но подождите, пока цифры вырастут на порядок.

Томас всё это уже слышал.

— Возможно, какое‑то время мы будем непопулярны. Я это переживу. Но знаете, даже сейчас о нас злословят гораздо меньше, чем о людях, стремящихся к долгожительству в органическом теле, — трансплантаты, клеточное омоложение, всё такое, — мы ведь по крайней мере не подталкиваем рост стоимости здравоохранения, не конкурируем за перегруженные возможности рынка медицинских услуг. Мы не потребляем естественные ресурсы в количестве даже близком к тому, что расходовали живыми. Если технология усовершенствуется, то воздействие богатейшей из Копий на экологию может стать меньше, чем у самого аскетичного среди живых людей. Кто тогда окажется нравственнее? Мы будем наименее разрушительными для экологии жителями планеты!

Дарэм улыбнулся. Марионетка?

— Конечно, и, если это произойдёт, сложится весьма ироничная ситуация. Но даже малое воздействие на природу может не показаться верхом святости, если те же компьютерные мощности можно будет использовать для спасения тысяч жизней, управляя погодой.

— Операция «Бабочка» причинила моим собратьям-Копиям очень малые неудобства. Мне же и вовсе никаких.

— Операция «Бабочка» — лишь начало. Кризисное управление для крошечной части планеты. Представьте, сколько понадобится вычислительных сил, чтобы освободить Африку вокруг Сахары от засух.

— Зачем мне это воображать, когда самые скромные схемы пока не подтверждены? И даже если управление погодой окажется реализуемым, всегда можно построить новые сверхкомпьютеры. Выбор «Копии или жертвы наводнений» просто не встанет.

— Сейчас запас компьютерных мощностей ограничен, не так ли? Он, конечно, будет расти, но запросы как для Копий, так и для управления погодой почти наверняка будут расти быстрее. Задолго до того, как мы достигнем вашей утопии бессмертных, нас ждёт «бутылочное горлышко» — и я полагаю, что в определённый период Копии будут объявлены противозаконными. По всему миру. Если они получат к тому времени гражданские права, эти права отзовут. Имущество фондов и трестов конфискуют. Сверхкомпьютеры подвергнутся суровой полицейской цензуре. Сканеры и результаты сканирования будут уничтожены. Это может произойти лет через сорок, а может и раньше. В любом случае, вам лучше приготовиться заранее.

— Если вы подыскиваете должность консультанта по футурологии, — ласково парировал Томас, — то, боюсь, у меня уже работают несколько высококвалифицированных специалистов, которые только и занимаются отслеживанием тенденций. Пока всё, что они сообщают, даёт повод для оптимизма. И даже если они ошибаются, «Солитон» подготовлен к очень широкому ряду вероятных осложнений.

— Вы в самом деле верите, что, если ваш фонд распотрошат, какой-нибудь ваш моментальный снимок, спрятанный в безопасном месте, сможет пережить сотню лет социальных потрясений, а потом гарантированно возродиться? Тайник на дне шахты, набитый элементами памяти, может ведь и отправиться путешествовать по геологическим эпохам с билетом в один конец.

Томас рассмеялся.

— А ещё в планету завтра может угодить метеорит и уничтожить этот компьютер, все мои сохранения, ваше органическое тело… вообще всё и вся. Да, может произойти революция, которая выдернет моему мирку вилку из розетки. Это маловероятно, но возможно. А может и чума нагрянуть или экологическая катастрофа, которая убьёт миллионы людей во плоти, но не коснётся Копий. Полной уверенности нет ни у кого.

— Но Копии гораздо больше теряют.

Томас отвечал горячо — эти слова были из тех, что ему приходилось повторять постоянно:

— Я никогда не путаю то, что у меня есть, — очень хороший шанс на длительное существование — с гарантией бессмертия.

— Совершенно верно, — ровным голосом проговорил Дарэм. — Гарантии у вас нет. Потому‑то я и пришёл, чтобы предложить вам её.

Томас тревожно рассматривал собеседника. Он велел удалить из своего последнего скана все следы перенесённых операций, но сохранил шрам на правом предплечье, небольшое напоминание о злоключениях молодости. Сейчас он поглаживал его, делая это не вполне машинально. Томас знал об этой привычке, знал, какие воспоминания связаны со шрамом; просто приучил себя не фиксировать в мыслях эти воспоминания. Наконец он прервал паузу:

— Предложить — каким образом? Что вы такого можете сделать за два миллиона экю, чего «Солитон» не сделал бы в тысячу раз лучше?

— Я могу запустить вашу вторую версию, совершенно недоступную ни для какого вреда. Могу дать вам своего рода гарантию от любых законов против Копий… или падения метеорита… или чего угодно, что может пойти неладно.

На миг Томас лишился дара речи. Эта тема не то чтобы была совсем запретной, но он не мог припомнить, чтобы ранее кто‑то поднимал её так прямолинейно. Впрочем, он быстро опомнился:

— Спасибо, у меня нет ни малейшего желания запускать вторую версию. И… что имеется в виду под «недоступную для вреда»? Где будет находиться ваш неуязвимый компьютер? На орбите? Где ему хватит метеорита величиной даже не с булыжник, а с мелкий камешек?

— Нет, не на орбите. И если вы не хотите вторую версию, прекрасно. Можете просто переехать.

— Да куда переехать? Под землю? На дно океана? Вы ведь даже не знаете, где исполняются программы этого офиса, верно? Почему вы уверены, что можете предложить место лучше, да ещё за столь смехотворную цену, если не имеете ни малейшего представления, насколько уже обеспечена моя безопасность? — Томас ощутил нарастающее разочарование и обычно не свойственную ему досаду. — Прекратите свои претенциозные заявления и переходите к делу. Что вы продаёте?

Дарэм покачал головой, прося прощения.

— Этого я не могу сказать. Пока не могу. Если я попытаюсь объяснить вот так, с нуля, это покажется бессмыслицей. Сначала вам нужно кое‑что сделать. Нечто очень простое.

— Да? И что же?

— Нужно провести маленький эксперимент.

Томас нахмурился.

— Что за эксперимент? Зачем?

Дарэм — эта запрограммированная марионетка, безжизненная оболочка, управляемая существом из других измерений бытия, — посмотрел ему прямо в глаза и ответил:

— Вы должны позволить мне показать, что вы такое на самом деле.

Пол — или тот человек из плоти и крови, воспоминания которого он унаследовал, — отследил в своё время историю Копий до рубежа века, когда исследователи только начинали тонкую настройку компьютерных генетических моделей, необходимых для обучения врачей и испытания новых лекарств. На основе общих моделей изготавливали индивидуальные версии, способные предсказать потребности и проблемы отдельных пациентов. Курсы медикаментозного лечения предварительно прогоняли на симулякрах, включающих конкретные генетические и биохимические характеристики, что позволяло выбрать оптимальную дозировку, избежать проблем с непереносимостью и побочных эффектов. Сложные операции репетировали и доводили до совершенства в виртуальной реальности, на телах, воспроизведённых программным способом во всех анатомических деталях, вплоть до мельчайших капилляров на основе томографического сканирования пациентов из плоти и крови.

В этих первоначальных моделях имелось приблизительное подобие мозга, достаточное для воспроизведения результатов операции на сердце или иммунотерапии и даже приносившее некоторую пользу, когда речь шла о макроскопических повреждениях мозга или опухолях, но совершенно никчёмное при исследовании тонких нейрологических проблем.

Постепенно технологии отображения улучшались и к 2020 году достигли уровня, когда стало возможным картирование отдельных нейронов; были измерены свойства отдельных синапсов, и всё это без хирургического проникновения в организм. Сочетая возможности разных сканеров, каждую деталь мозга, имеющую значение для психологии индивида, считывали с живого органа и могли воспроизвести на достаточно мощном компьютере.

Поначалу моделировали отдельные нервные пути: зрительные участки неокортекса, интересующие разработчиков систем машинного зрения, или отделы лимбической системы, роль которых оставалась под вопросом. Эти частичные модели принесли ценные результаты, но лишь абсолютно функциональное полное воспроизведение всего мозга, помещённого в целиком воспроизведённое тело, позволило бы тестировать самые тонкие достижения нейрохирургии и психофармакологии. Прошло, однако, несколько лет, прежде чем кто‑либо попытался создать такую модель. Отчасти из‑за беспокойства (редко высказываемого вслух) о перспективах, которые могли открыться вследствие этого. Формально ничто этому не препятствовало: законодательные органы и отраслевые комитеты по этике занимались лишь интересами людей и животных, и ни в одну лабораторию ещё не швыряли зажигательных бомб активисты движения против бесчеловечного обращения с физиологическими программами. Но всё же кому‑то предстояло первым нарушить негласное табу.

Кому‑то предстояло создать детальную Копию целостного мозга, дать ей очнуться и заговорить.

В 2024 году Джон Вайнс, нейрохирург из Бостона, запустил полную сознательную Копию самого себя, находящуюся в примитивной виртуальной реальности. Первые слова первой Копии заняли чуть менее трёх часов реального времени (ускоренный пульс, гипервентиляция, содержание гормонов стресса в крови повышено), и слова эти были: «Это всё равно, что оказаться похороненным заживо. Я изменил решение. Уберите меня отсюда».

Оригинал послушно выключил его, но впоследствии повторил демонстрацию несколько раз без малейших вариаций, рассудив, что нельзя причинить новые страдания лишним прогоном одной и той же симуляции.

К тому моменту, как Вайнс обнародовал свои результаты, перспективы развития нейрологических исследований не стоили и упоминания; через двадцать четыре часа, невзирая на обескураживающее заявление первой Копии, все заголовки кричали о бессмертии, массовом переселении в виртуальную реальность и близящемся опустении физического мира.

Полу в то время было двадцать четыре года, и он представления не имел, куда себя девать. Отец умер год назад, оставив ему скромную деловую империю, построенную вокруг процветающей сети розничных магазинов, к управлению которой Пол не питал ни малейшего интереса. Семь лет он потратил на путешествия и учёбу: естественные науки, история, философия, — вполне сносно преуспевая во всём, за что брался, но так и не обнаружив ничего, зародившего бы в нём настоящую интеллектуальную страсть. Бороться за обеспеченность не приходилось, и он потихоньку погружался в состояние мечтательного умиротворения.

Известие о Копии Джона Вайнса взорвало его безразличие. Будто все технологии с сомнительными перспективами, сулившие преображение человеческой жизни, осуществились враз, да ещё с избытком. Долгая жизнь станет лишь началом, Копии смогут эволюционировать путями, почти недоступными для органических существ: изменять своё мышление, определять новые цели, бесконечно преображать самих себя. Возможности опьяняли — несмотря на постепенное проявление издержек и недостатков первоначальных версий, несмотря на неизбежное сопротивление общества. Пол, дитя нового тысячелетия, был готов принять всё и разом.

Но чем больше времени он проводил, обдумывая сделанное Вайнсом, тем более странными представлялись выводы.

Дискуссии в обществе, порождённые экспериментом, оказались горячими, но удручающе поверхностными. Вновь бушевали длившиеся десятилетиями старые споры о том, много ли общего компьютерная программа может иметь с человеком (с точки зрения психологии, морали, метафизики, теории информации…) и даже могут ли Копии считаться мыслящими и сознающими себя «на самом деле». По мере того как другие исследователи воспроизводили эксперимент Вайнса, их Копии вскоре начали проходить тест Тьюринга: ни одна группа специалистов, проводившая опрос группы людей и Копий (по видеосвязи с замедлением, чтобы замаскировать разницу в восприятии времени), не смогла распознать, кто из них кто. Однако некоторые философы и психологи продолжали настаивать, что это демонстрирует лишь «симуляцию сознания», а Копии — просто программы, способные детально изобразить внутреннюю жизнь, в действительности не существующую.

Сторонники гипотезы «сильного искусственного интеллекта» настаивали, что сознание — функция определённых алгоритмов, результат конкретных способов обработки информации, независимо от того, какая машина или орган использованы для выполнения этой задачи. Компьютерная модель, манипулирующая данными о самой себе и своём «окружении» точно так же, по сути, как и органический мозг, неизбежно приобретёт те же ментальные свойства. «Симуляция сознания» — такой же оксюморон, как «симуляция арифметики».

Противники возражали, что от моделируемой грозы ещё никто не промок. Моделируемая ядерная электростанция не вырабатывает ни ватта энергии. Модели пищеварения и метаболизма не потребляют питательных веществ — ничего на самом деле не переваривается. Так откуда уверенность, что в модели человеческого мозга должны возникнуть настоящие мысли? Возможно, компьютер, в котором функционирует Копия, и способен генерировать достоверное описание поведения человека в произвольном гипотетическом сценарии. Может даже показаться, будто он поддерживает разговор, поскольку верно предсказывает, что сказал бы человек в аналогичной ситуации. Однако едва ли сама машина при этом что‑то осознаёт.

Пол быстро решил, что весь этот спор лишь рассеивает внимание. Доказать с полной достоверностью наличие разума у Копии хоть одному человеку невозможно. Для Копии же оно и так очевидно: cogito ergo sum. Дискуссия окончена.

Для людей же, готовых допустить наличие разума у Копий на основе тех же логических рассуждений, каковые заставляли предполагать его у собратьев по виду, — и для Копий, готовых ответить им тем же, — суть дела заключалась совсем в другом.

Были кое‑какие вопросы о природе этого общего качества, которые появление Копий высветили резче, нежели что бы то ни было ранее. Вопросы, которые требовалось исследовать, прежде чем человеческая раса сможет с уверенностью передать свои воспоминания, свою культуру, цели и сущность наследникам.

Вопросы, на которые могла ответить лишь Копия.

Пол сидел в своём кабинете, в любимом кресле (он не был уверен, что фактура обшивки воспроизведена точно) и утешался, как мог, пониманием полной нелепости всех страхов перед дальнейшими экспериментами на самом себе. Он уже «пережил перенос» из плоти и крови в компьютерную физиологическую модель, радикальностью далеко превосходящий прочие стадии проекта. По сравнению с этим подстройка некоторых параметров модели должна была представляться ерундой.

На терминале, для всего остального по‑прежнему не работавшем, возникло изображение Дарэма. В воображении Пола он уже начинал превращаться из всесильного божества, пребывающего в чертогах Реальности и дёргающего оттуда ниточки управления, в мелкого деспотичного джинна, заключённого в бутылке-экране. Одного писклявого голоса хватало, чтобы любая аура величия и могущества сдулась, как шарик.

Пик.

— Эксперимент первый, проба ноль. Базовые данные. Разрешение по времени — одна миллисекунда, стандарт системы. Просто считай до десяти с односекундными интервалами, насколько сможешь их выдержать. Идёт?

— Думаю, с этим я справлюсь. — Он же сам всё это спланировал и совершенно не нуждался в пошаговых инструкциях. Изображение Дарэма исчезло: во время эксперимента не должно быть никаких связей с реальным временем.

Пол сосчитал до десяти. «Джинн» вернулся. Рассматривая лицо на экране, Пол осознал, что его ничуть не тянет видеть в этом лице «своё собственное». Может быть, это наследство попыток дистанцироваться от более ранних Копий. Или, возможно, его внутренний образ самого себя никогда не был особенно похож на действительный облик, а сейчас защитные механизмы психической устойчивости сделали разницу ещё больше.

Пик.

— Ладно. Эксперимент первый, проба один. Разрешение по времени — пять миллисекунд. Ты готов?

— Да.

«Джинн» исчез. Пол принялся считать:

— Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

Пик.

— Есть что сообщить?

— Нет. То есть я не могу не испытывать некоторой опаски, зная, что ты лезешь в мою… инфраструктуру. Но помимо этого — ничего.

Глаза Дарэма уже не застывали, пока он дожидался замедленного ответа, — то ли он научился лучше владеть собой, то ли, что более вероятно, поставил какую‑то программу редактирования изображений, чтобы скрывать скуку.

Пик.

— Опаску не бери в голову. У нас же есть контроль, помнишь?

Пол предпочёл бы обойтись без напоминания. Он, конечно, знал, что Дарэм создал его второй экземпляр и вводит обеим Копиям одни и те же данные, а изменения хода времени вносит только в одну из них. Это было важной частью эксперимента, но думать об этом Полу не хотелось. Третье «я», полностью дублирующее его мысли, — ещё и это, после всего остального, было уже чересчур.

Пик.

— Проба два. Разрешение по времени — десять миллисекунд.

Пол сосчитал до десяти. «Нет ничего легче, — думал он, — когда ты создан из плоти, когда состоишь из вещества; когда все кварки и электроны делают только то, что для них естественно». Люди в конечном итоге воплощены в поля элементарных частиц, которые, конечно, не могут быть иными, чем они есть. Копии же воплощены в компьютерной памяти в виде огромных наборов чисел. Числа же, разумеется, можно интерпретировать как описание человеческого тела, сидящего в комнате. Но довольно сложно считать такое истолкование обязательным, внутренне присущим этим числам, учитывая, что в процессе кодирования модели приходится делать десятки тысяч достаточно произвольных выборов способа кодирования. Что вот это такое: содержание сахара в крови или уровень тестостерона? Частота нервных импульсов двигательного нейрона, когда я поднимаю правую руку, или сигнал, идущий от сетчатки, когда я смотрю на это движение? Если дать кому‑то только голые числа, не объяснив их конкретной функции, он может просеивать величины всю жизнь, так и не обнаружив, какая из них что обозначает.

Однако ни одна заключённая в этих данных Копия — смыслит она что‑нибудь в деталях кодирования или нет — никогда не тратила и малейших усилий, чтобы разобраться, где что.

Пик.

— Проба три. Разрешение по времени — двадцать миллисекунд.

— Один. Два. Три…

Чтобы для Копии шло время, числа, которые её определяют, должны меняться с каждым проходящим моментом. Их приходится рассчитывать снова и снова; Копия — это череда застывших мгновений, кадров из кино или компьютерной анимации.

Но… когда же из этих кадров возникает осознанная мысль? В процессе расчётов? Или в те короткие промежутки, когда данные просто хранятся в компьютерной памяти, не делая ничего, лишь отображая один застывший момент жизни Копии? Пока стадии сменяют друг друга тысячу раз за субъективную секунду, это кажется не особенно важным, но очень скоро…

Пик.

— Проба четыре. Разрешение по времени — пятьдесят миллисекунд.

«Что я такое? Данные? Процесс их образования? Соотношения чисел?

Всё это сразу?»

— Сто миллисекунд.

— Один. Два. Три…

Пол считал и слушал свой голос, словно наполовину ожидал, что заметит, как удлиняются паузы, начнёт ощущать пробелы в самом себе.

— Двести миллисекунд. — Пятая часть секунды.

— Один. Два… — Мигает ли он сейчас, появляясь и исчезая из бытия, на субъективной частоте в пять герц? Даже самые примитивные фильмы на целлулоидной плёнке никогда не мерцали при такой частоте. — Три. Четыре. — Пол помахал рукой перед лицом — движение выглядело совершенно нормальным, идеально плавным. Само собой, он‑то не видит его со стороны. — Пять. Шесть. Семь. — Внезапно сквозь него волной прокатилась сильная дурнота, однако Пол подавил её и досчитал: — Восемь. Девять. Десять.

«Джинн» вновь возник в «бутылке» и издал краткий озабоченный писк.

— Что случилось? Хочешь немного передохнуть?

— Нет, я в порядке, — Пол окинул взглядом комнату, совершенно не угрожающую, покрытую пятнами света, и рассмеялся. «Как отреагирует Дарэм, если контроль и подопытный вдруг дадут два совершенно разных ответа?» Он попытался вспомнить свои планы на такой случай, но не смог, да и не очень‑то старался. Теперь это не его заботы.

Пик.

— Проба семь. Разрешение по времени — пятьсот миллисекунд.

Пол сосчитал и, по правде говоря, не почувствовал разницы. Некоторое беспокойство — да; но, если не считать лёгкой тошноты, ощущения вроде бы остались полностью такими же. И это было вполне логично, по крайней мере в долговременной перспективе. Ведь на больших интервалах времени ничто не терялось. Его модель мозга получала полное описание с полусекундными интервалами (по времени самой модели), но каждое описание по‑прежнему включало все результаты того, что как бы происходило в промежутках. Каждые полсекунды его мозг оказывался именно в том состоянии, в каком бы и был, если ничего не пропускать.

— Тысяча миллисекунд.

Но… что же происходило там, в промежутках? Управляющие моделью уравнения были чересчур сложными, чтобы решать их в один приём. В ходе расчётов непрерывно производились и сбрасывались огромные массивы промежуточных результатов. В некотором смысле эти промежуточные результаты если не прямо представляли собой то, что происходило в промежутках между соседствующими полными описаниями модели, то по крайней мере намекали, что там может нечто происходить. А раз вся модель имела производный характер, кто мог утверждать, что эти гипотетические события, скрытые несколько глубже в потоке данных, в каком‑то смысле «менее настоящие», чем те, что описаны напрямую?

— Две тысячи миллисекунд.

— Один. Два. Три. Четыре.

Если сейчас казалось, будто он произносит (и сам слышит, что произносит) каждое числительное подряд, то лишь потому, что последствия произнесения, скажем, слова «три» (и то, как он его слышит) присутствовали в результатах расчётов эволюции его мозга между моментом произнесения «два» и моментом произнесения «четыре».

— Пять тысяч миллисекунд.

— Один. Два. Три. Четыре. Пять.

Вообще‑то слышать слова, которых он «на самом деле» не произносил, было ненамного удивительнее, чем вообще слышать что‑либо, будучи Копией. Даже стандартный для этого мирка темп времени в одну миллисекунду был слишком грубым, чтобы полностью воспроизводить весь спектр высот слышимых звуков. Звуки модель отображала не как изменения давления воздуха, — их значения не могли бы меняться с достаточной скоростью, — а как изменения энергии звука: спектр мощностей вместо спектра частот. Двадцать килогерц здесь — лишь число, этикетка; ничто на самом деле не колеблется с такой скоростью. Настоящие уши анализируют воздушные волны, раскладывая их на компоненты разных частот. Пол знал, что его мозг получает спектр частот в готовом виде, непосредственно сами величины, извлечённые из несуществующего воздуха имеющейся в модели грубой подпрограммой.

— Десять тысяч миллисекунд.

— Один. Два. Три.

Десять секунд свободного падения от кадра к кадру.

Борясь с головокружением, но продолжая равномерный отсчёт, Пол колупнул неглубокий надрез, который сделал себе на предплечье кухонным ножом. Тот убедительно заныл. Так откуда взялось это ощущение? По истечении десяти секунд полностью обсчитанный мозг будет помнить всё это… но это не объясняет того, что происходит сейчас. Боль не была просто памятью о боли. Пол пытался вообразить мешанину из миллиардов взаимосвязанных вычислений, каким‑то образом «осмысляющую» себя, заполняющую разрыв.

И думал: «А что будет, если кто‑нибудь выключит компьютер: просто выдернет штепсель — прямо сейчас?»

Он, однако, не знал, что будет. Не представлял, что, помимо его субъективных ощущений, означает «прямо сейчас».

— Восемь. Девять. Десять.

Пик.

— Пол, я наблюдаю некоторое падение кровяного давления. Ты в порядке? Как себя чувствуешь?

Голова кружится… Однако он ответил:

— Так же, как всегда.

Пусть это не совсем правда, зато контроль, без сомнения, тоже соврал. Если, конечно…

— Скажи, что я такое? Контроль или подопытный?

Пик.

— Как я могу ответить, — прозвучал ответ Дарэма, — я ведь по‑прежнему говорю с вами обоими. Однако могу сказать вот что: вы двое по‑прежнему идентичны. Было несколько очень мелких различий, но они оказались временными и сейчас полностью стёрлись. Всякий раз, как вы оказываетесь в сравнимых состояниях, все схемы нервных сигналов, включающие больше пары нейронов, одинаковы.

Пол пренебрежительно хмыкнул. Он не был намерен допускать, чтобы Дарэм догадался, насколько его беспокоит эксперимент.

— А ты чего ждал? Решаешь один набор уравнений двумя способами; ясно, что ты придёшь к тем же результатам плюс-минус мелкая погрешность за счёт округления. Так и должно быть. Это математически неизбежно.

Пик.

— О, я согласен.

«Джинн» пальцем начертил на экране:

(1 + 2) + 3 = 1 + (2 + 3)

— Ну так и зачем вообще было утруждаться, реализуя эту стадию? Да, знаю, — я хотел действовать пунктуально, заложить основу. Но, по правде говоря, это растрата ресурсов. Почему бы не пропустить то, что и так чертовски очевидно, и не приступить к экспериментам, результат которых не ясен с самого начала?

Пик. Дарэм неодобрительно нахмурился.

— Не ожидал, что ты так быстро наберёшься цинизма. Искусственный интеллект — не раздел чистой математики, а эмпирическая наука. Предположения необходимо проверять. Подтвердить якобы «очевидное» не так уж позорно, верно? И если всё настолько однозначно, чего тебе бояться?

— Я не боюсь. Просто предпочёл бы покончить с этим. Но… ладно, валяй. Подтверждай, если думаешь, что тебе есть что подтверждать, и двинемся дальше.

Пик.

— В этом и состоит наш план. Но, думаю, сейчас нам обоим не повредит передохнуть. Я включу тебе коммуникации… только для входящих данных. — Дарэм повернулся, протянул руку куда‑то за пределы экрана и нажал несколько клавиш на другом терминале. Потом вновь повернулся к камере. Он улыбался, и Пол точно знал, что его прототип сейчас скажет.

Пик.

— Кстати, я только что стёр одного из вас. Не могу позволить себе сохранять обоих, когда вы просто бездельничаете.

Пол улыбнулся в ответ, хотя что‑то внутри него надрывалось от крика.

— И кого же ты ликвидировал?

Пик.

— Да какая разница? Я же сказал, копии были идентичны. И ты‑то остался, верно? Кто бы ты ни был. Который бы ни был.

Снаружи со дня сканирования прошло три недели, но Полу не понадобилось много времени, чтобы нагнать события, — мелкие детали теряли всякое значение в виду последующих событий, и весь поток новостей в значительной мере сводил на нет сам себя. Израиль и Палестина снова были близки к войне, на этот раз из‑за нарушений договора о разделе воды, совершавшихся якобы обеими сторонами, но совместный антивоенный митинг собрал на стеклянистой равнине, где некогда находился Иерусалим, более миллиона человек, и правительства были вынуждены пойти на попятный. Экс‑президент США Мартин Сэндовер ещё сопротивлялся экстрадиции в республику Палау, где его ожидало обвинение в пособничестве кровавому государственному перевороту тридцать пятого года; Верховный Суд отменил, наконец, давнишнее постановление, наделявшее Сэндовера иммунитетом против любого иностранного закона, и день-другой казалось, что дело выгорит, но потом экс‑президентская команда юристов нашла целый набор новых стратегий оттягивания решения. В Канберре пришёл и ушёл очередной кризис власти, но премьер-министр сохранил своё кресло. В сообщении недельной давности один журналист ничтоже сумняшеся объявил это «высокой драмой». «Наверное, для такого нужно самому там быть», — решил Пол. Инфляция упала на полпроцента, безработица настолько же поднялась.

Пол быстренько пробежал новости, пропуская статьи и прокручивая ролики, которые наверняка внимательно изучил бы, будь они свежими. Он чувствовал, что до странности возмущён тем, что столько всего «пропустил», — всё это находилось перед ним прямо сейчас, но ведь это совсем другое дело.

«И в то же время, — размышлял он, — разве не к лучшему, что не пришлось тратить время на столь эфемерные детали?» Сам факт, что он сейчас находился едва ли не в рабстве, лишь доказывал, как всё это, по большому счёту, маловажно.

С другой стороны, а что вообще важно? Люди живут не геологическими эпохами. Они живут часами и днями, вынуждены беспокоиться о происходящем в этой шкале времени.

Люди.

Пол подключился к телевидению в реальном времени и просмотрел серию «Мутной семейки» одной вспышкой, продолжавшейся менее двух минут, со звукорядом, слившимся в невразумительный писк. Потом телеигру. Фильм про войну. Вечерние новости. Словно он находился далеко в космосе и нёсся к Земле сквозь океан передач, сжимаемых эффектом Доплера. Этот образ почему‑то умиротворял; в конце концов, не в такой уж противоестественной ситуации он сейчас, если люди из плоти и крови способны оказаться точно в таких же отношениях с реальностью. Никто ведь не станет утверждать, что доплеровское смещение способно отнять у человека его сущность.

На цифровой город спустились сумерки. Пол съел разогретое в микроволновке рагу из соевого белка, размышляя, есть ли у него ещё какие‑то причины, морального или иного характера, оставаться вегетарианцем.

Он засиделся далеко за полночь, слушая музыку. Цзань Чжао, Майкл Найман, Филип Гласс. Неважно, что каждая нота длилась в семнадцать раз дольше или что блок аудиопамяти в проигрывателе «на самом деле» не имел микроструктуры, да и что сам «звук» попадал в его моделированный мозг посредством фокуса, не имевшего ничего общего с обычным процессом слуха. Кульминация «Мисимы» Гласса, как прежде, стискивала сердце, словно проводя по нему кровоточащую борозду.

А что, если бы стоящие за всем этим расчёты заняли тысячелетия, если бы люди выполняли их, перекидывая костяшки на счётах? Чувствовал бы он то же самое?

Признавать такое было оскорбительно, но ответ наверняка «да».

Пол лежал в кровати и думал: «Хочу ли я ещё пробудиться от этого сна?»

Вопрос, впрочем, оставался академическим: у него по‑прежнему не было выбора.

Мария договорилась встретиться с Аденом в «Надире» — ночном клубе на Оксфорд-стрит, где он иногда выступал и куда часто приходил сочинять. Обычно ему удавалось протащить их обоих бесплатно, и на этот раз дверь — устрашающее сооружение из чёрной ребристой анодированной стали, похожее на люк воздушного шлюза, — пропустила её без возражений после короткого охранного сканирования. Как‑то раз Марии приснился кошмар, будто она застряла в дверной камере из‑за ножа, необъяснимым образом обнаружившегося у неё в правом сапоге, и, что ещё хуже, её кредитная карточка заблокирована. Эта дрянь переваривала её, словно насекомое, угодившее в венерину мухоловку, а тем временем Аден стоял на сцене и тянул одну из своих грустных любовных песен.

Внутри было битком набито, как обычно по четвергам, и, как всегда, полутемно. Наконец она заметила Адена, который сидел за столиком сбоку у стены и слушал одну из групп, делая одновременно собственные наброски; на его лицо падал свет от ноутбука. Насколько Мария могла судить, то, что Аден слушал, сочиняя музыку, никогда на него особенно не влияло, зато он заявлял, что работать в тишине не способен, и предпочитал для вдохновения — или в качестве катализатора, как ни назови, — живые выступления.

Мария тронула его за плечо. Аден поднял взгляд, снял наушники и встал, чтобы поцеловать её. У его губ был привкус апельсинового сока.

Аден взмахнул наушниками.

— Надо тебе послушать. «Продажные юристы-буддисты под крэком». Весьма недурно.

Мария бросила взгляд на сцену, хотя понять, о ком он говорит, было невозможно. Там находилось четыре группы, в общей сложности двенадцать человек, каждый в своём звуконепроницаемом пластиковом цилиндре. Большинство посетителей сидели «подстроенными» — в наушниках, выделяющих звук только одной группы, и жидкокристаллических очках, мигающих в унисон с подсветкой одного набора цилиндров, так что остальные группы оставались невидимыми. Несколько человек тихо болтали, и Мария решила, что из пяти возможных звуковых дорожек именно эта, близкая к тишине, лучше соответствует её настроению. К тому же ей никогда особо не нравилась индукция нервных сигналов. Хотя физически передача звука этим способом и не могла повредить барабанные перепонки (что исключало возможность каких-либо исков к заведению), после неё у Марии в ушах (или в слуховых каналах) всегда будто звенело, какую бы громкость она ни выбрала.

— Может, попозже.

Она села рядом с Аденом и почувствовала, как он слегка напрягся, когда их плечи соприкоснулись, а потом заставил себя расслабиться. А может, и нет. Марии часто казалось, что, когда она считывает его язык тела, на самом деле просто сама создаёт сигналы из белого шума.

Она сказала:

— Мне сегодня пришёл на почту мусор, выглядевший точь‑в‑точь как ты.

— Как лестно. Наверное. А что он впаривал?

— Церковь Бога Безразличного.

Аден рассмеялся.

— Каждый раз, как про неё слышу, я думаю, что им надо поменять название. Про такого бога даже не скажешь «он», потому что это определённое местоимение, а что может быть определённого в безразличии?

— Я включу тебе эту программу, и вы сможете с ней как следует поспорить.

— Нет уж, спасибо, — Аден отхлебнул из стакана. — А по делу что‑нибудь пришло? Есть контракты?

— Нет.

— Значит… очередной день смертной скуки?

— По большей части. — Мария заколебалась. Обычно Аден выспрашивал её о новостях, когда имел сам что рассказать, и теперь ей было любопытно, что это. Но он помалкивал, так что она продолжила и описала своё столкновение с Операцией «Бабочка».

Аден заметил:

— Припоминаю, слышал что‑то об этом. Но я думал, придётся ждать не один десяток лет.

— Полной реализации, наверное, но симуляции определённо уже начались. И с размахом.

Аден сморщился как от боли.

— Управление погодой? Да понимают ли они, с чем шутят?

Мария подавила раздражение.

— Должно быть, теория выглядит привлекательной, иначе они не зашли бы так далеко. Никто не станет тратить несколько миллионов долларов за час суперкомпьютерного времени, если нет шансов, что это окупится.

Аден фыркнул.

— Ещё бы. И, как правило, это называется Операция Как‑Нибудь‑Там. Помнишь Операцию «Блистающий путь»?

— Да, помню.

— Тогда хотели засеять верхние слои атмосферы наномашинами, которые мониторили бы температуру и якобы могли что‑то с ней сделать.

— Самовоспроизводящимися микрочастицами, способными отражать и при необходимости рассеивать солнечное излучение в определённом диапазоне спектра.

— Иными словами, укутать планету в теплоизолирующее одеяло.

— Ну и что здесь такого страшного?

— Помимо технократической гордыни в чистом виде? И помимо того факта, что запускать любые авторепликанты в окружающую среду закон пока ещё, слава богу, запрещает? Ничего бы не вышло. Нашлись осложнения, которые никто не мог предсказать — неупорядоченное смешивание воздушных слоёв, так? — и они свели бы на нет почти весь эффект.

— Вот именно, — парировала Мария. — Но откуда бы это кто‑то узнал, если бы не запустили соответствующую симуляцию?

— Применив здравый смысл. Сама идея подавить технологиями проблемы, которые технологией и созданы…

Мария почувствовала, что теряет терпение.

— А ты что предпочёл бы? Робеть перед лицом природы и надеяться, что она тебя за это вознаградит? Думаешь, «Мать Гея» простит нас и всё поправит, стоит избавиться от нехороших компьютеров и дать зарок, что больше мы ничего сами наладить не попытаемся? Ну тогда её надо называть «Нянюшка Гея».

Аден нахмурился.

— Нет, но ведь единственный способ что‑то «наладить» — это оказывать меньшее воздействие на планету, а не большее. Не выдумывать всякие грандиозные схемы, чтобы вбить всё в нужную нам форму, а посторониться, оставить мир в покое, дать ему шанс исцелиться.

Марию его слова озадачили.

— Для этого уже слишком поздно! Вот если бы начать лет этак сто назад… тогда ладно. Всё бы ещё могло обернуться по‑другому. Но теперь этого недостаточно, слишком велик причинённый ущерб. Расхаживать на цыпочках по обломкам и надеяться, что все системы, которые мы раздолбали, волшебным образом восстановятся сами… Стараться быть вдвое осторожнее каждый раз, как удваивается население… Из этого просто ничего не получится. Вся планетарная экосистема сейчас в той же степени искусственна, как… микроклимат большого города. Поверь, я хотела бы, чтоб было иначе, но всё так. Раз уж мы создали искусственный мир, намеренно или нет, лучше бы нам научиться его контролировать. Потому что, если отступить и оставить всё на волю случая, он просто начнёт разваливаться вокруг нас как попало, и вряд ли это окажется лучше, чем наши жесточайшие ошибки.

— Искусственный мир? — Аден пришёл в ужас. — И ты правда в такое веришь?

— Да.

— Это потому, что ты столько времени проводишь в виртуальной реальности, что уже не чувствуешь разницы.

Этим он Марию здорово возмутил.

— Да я почти никогда… — Тут она споткнулась, поняв, что он имеет в виду «Автоверсум». Она давно перестала пытаться втолковать Адену, в чём разница. А тот быстро вставил:

— Извини. Это был мелочный выпад, — он взмахнул рукой, словно забирая свои слова назад, — скорее нетерпеливо, нежели прося прощения. — Слушай, давай забудем всю эту депрессивную экомуру. У меня для разнообразия есть и хорошие новости. Мы едем в Сеул.

Мария рассмеялась.

— В самом деле? Зачем?

— Мне там предложили работу. Музыкальный факультет университета.

Мария бросила на Адена колючий взгляд.

— Спасибо, что известил меня загодя о своих попытках трудоустройства.

— Не хотел возбуждать у тебя лишних надежд, — легкомысленно отмахнулся он. — Да и у себя самого. Узнал только сегодня днём и до сих пор не могу поверить. Композитор-преподаватель, контракт на год, пара часов занятий в неделю, а остальное время можно делать что захочу: писать, выступать, продюсировать — что угодно. И к тому же бесплатное жильё. На двоих.

— Да это просто… Постой‑ка. Несколько часов занятий? Тогда зачем им нужно твоё присутствие?

— Хотят, чтобы я там находился физически. Вопрос престижа. Любой ерундовский университетишка способен подключиться к сети да набрать с десяток профессоров по всему свету…

— Почему ерундовский? Это рационально и эффективно.

— Эффективно и дёшево. А этим ребятам дешёвка не нужна. Им нужен образец экзотической культуры красоты ради. Да брось смеяться. Австралия в Сеуле последний писк моды, такое бывает только раз в двадцать лет, так что нужно успеть пользоваться. И им нужен композитор в качестве постоянного преподавателя. Постоянного!

Мария откинулась на стуле и попыталась переварить новость. Аден продолжал:

— Не знаю насчёт тебя, но мне сложновато себе представить, каким ещё путём мы могли бы позволить себе провести год в Корее.

— А ты уже сказал «да»?

— Я сказал «возможно». Сказал «вероятно».

— Жильё на двоих. И что я должна делать, пока ты будешь изображать экзотическое украшение?

— Да что захочешь. Всё, что ты делаешь здесь, можно с таким же успехом делать и там. Ты же сама мне всё время говорила, что подключена ко всему свету, что ты — узел в логическом пространстве данных, что твоё физическое местонахождение абсолютно не имеет значения…

— Да, и смысл этого в том, что не нужно никуда двигаться. Мне нравится там, где я есть.

— В этой обувной коробке?

— Квартира в сеульском кампусе навряд ли будет просторнее.

— Зато мы куда‑то выберемся! Город замечательный, там сейчас целый ренессанс культуры, не только в музыке. И кто знает, может быть, ты найдёшь там какой-нибудь интересный проект для работы. Не всё же передаётся по сетям.

Тут было не поспорить. Корея состояла действительным членом ASEAN, в отличие от Австралии с её испытательным сроком. Окажись она в нужное время в Сеуле, заведи нужные контакты, могла бы сейчас работать на Операцию «Бабочка». И пусть это были всего лишь мечтания — на обзаведение нужными контактами ушло бы, пожалуй, лет десять — едва ли ей там пришлось бы хуже, чем в Сиднее.

Мария помолчала. Новость была хорошей, уникальная возможность для них обоих; и всё же она не понимала, почему Аден вот так её огорошил. Нужно было всё ей рассказать, когда он подал заявку, какими бы мизерными ни казались шансы.

Она бросила взгляд на сцену, где двенадцать музыкантов, потея, изливали душу; потом отвернулась. Смотреть на них без подстройки было неловко, словно подглядываешь: не только из‑за того, что они эмоционально трудились в полной тишине, но и потому, что ни одна группа не видела другую, а Мария могла видеть их всех сразу.

— Ты можешь не спешить с решением, — заметил Аден. — Начало учебного года девятого января. Ещё два месяца.

— Но ведь они должны получить ответ заранее?

— Принимаю ли я работу, нужно ответить к понедельнику, а насчёт квартиры, думаю, особых проблем не будет. То есть, если я окажусь в конце концов один в квартире, рассчитанной на двоих, это вряд ли будет конец света, — он невинно взглянул на Марию, точно предлагая ей припомнить, когда и где он обещал отвергнуть подобный шанс только потому, что она не пожелает к нему присоединиться.

— Ну да, конечно, — согласилась Мария. — Как глупо с моей стороны.

Дома Мария, не удержавшись, заглянула в КваКС-обменник — просто посмотреть, что там творится. Операция «Бабочка» ушла с рынка. «Омниаверитас», программа-добытчик знаний, не нашёл в сети сообщений о тайфуне в том регионе: может быть, предсказание не оправдалось, а может, он ещё и произойдёт, но симуляции уже вынесли решение. Странно было думать, что всё кончилось, а буря не разразилась… Но ведь к тому моменту, как случится что‑нибудь достойное попадания в службы новостей, текущие метеорологические данные, надо надеяться, не будут иметь ничего общего с тем, что произошло бы под воздействием установок управления погодой. Необходимые для симуляции данные из реального мира — лишь отправная точка, моментальный снимок мировой погоды на момент начала вмешательства.

КваКСы всё ещё шли по цене в полтора раза выше обычной — рядовые пользователи оспаривали их друг у друга, торопясь закончить недоделанное. Мария колебалась. Ей хотелось развеселить себя, но включать сейчас «Автоверсум» было глупо, куда разумнее подождать до утра.

Она подключилась к JSN, натянула перчатки, активировала рабочее пространство. Иконка с изображением человечка, поскользнувшегося на банановой кожуре и замершего в момент падения, означала сохранение её неоконченной работы. Мария ткнула иконку, и перед ней вновь мгновенно возникли чашки Петри. A. lamberti кормились, делились и умирали, словно последних пятнадцати часов не было.

Она могла бы спросить Адена в лицо: «Хочешь поехать в Сеул один? Провести годик без меня? Если дело в этом, почему бы тебе прямо об этом не сказать?» Но ведь он стал бы всё отрицать, правда это или нет. А она не поверила бы ему, лгал бы он или нет. Так зачем задавать вопрос, ответ на который ничего не даст?

Да сейчас уже не казалось важным, Сеул или Сидней, нужна она или нет. Вот место, куда можно войти отовсюду — из любой географической точки, в любом эмоциональном состоянии.

Мария уставилась на рабочее пространство, провела пальцем в перчатке по краю одной из чашек и насмешливо провозгласила:

— Меня зовут Мария, и я страдаю нездоровым пристрастием к «Автоверсуму»!

У неё на глазах культура в чашке, которой она коснулась, из грязно-синей превратилась в сплошь коричневую, а потом сделалась прозрачной, словно программа визуализации уже не отличала мёртвых A. lamberti от случайных групп органических молекул.

Однако по мере растворения бурой массы Мария вдруг заметила кое‑что вначале пропущенное.

Крошечная электрически-синяя искорка.

Она приблизила её к себе, не желая делать поспешные выводы. То было маленькое скопление выживших бактерий, быстрорастущее, — но это ещё ничего не доказывало. Некоторые штаммы всегда держались дольше прочих, то есть, если говорить формально, какой‑то «естественный отбор» происходил. Однако эволюционный триумф, которого добивалась Мария, вовсе не походил на честь оказаться динозавром, который вымрет последним.

Она вызвала гистограмму, демонстрирующую соотношение разных форм эпимеразы, — этот фермент, как она надеялась, должен был стать орудием, превращающим мутозу обратно в нутрозу. Но ничего экстраординарного схема не показала: обычный диапазон короткоживущих неудачных мутаций. Ни намёка на то, чем этот штамм отличался от его вымерших родственников.

Так почему же он процветает?

Мария «пометила» часть молекул мутозы в питательной среде, дала задание множеству копий «Демона Максвелла» отслеживать их перемещения и сделала весь процесс видимым, — для «Автоверсума» то был аналог используемой биохимиками реального мира технологии радиоактивных меток в сочетании с чем‑то вроде ядерного магнитного резонанса, поскольку демоны не только указывали местонахождение, но и были готовы просигналить о любых химических изменениях. Она ещё увеличила масштаб, заполнив рабочее пространство одной из выживших клеток, окрашенной теперь в нейтральный серый цвет, и смотрела, как рой фосфоресцирующих зелёных точек проникает сквозь клеточную мембрану и мельтешит по протоплазме в суете броуновского движения.

Одна за другой часть меток превратились из зелёных в красные. Это означало, что они прошли первый этап метаболического пути — присоединение высокоэнергетической группы атомов, более или менее эквивалентной фосфатной группе. Но в этом не было ничего нового: на первых трёх стадиях процесса ферменты, работавшие с нутрозой, расходовали на самозванку энергию, как на настоящее питательное вещество.

Строго говоря, эти красные точки уже не были больше мутозой, но Мария дала демонам указание окраситься в хорошо различимый фиолетовый цвет не только в присутствии собственно нутрозы, но и в том случае, если наблюдаемые молекулы вернутся к классическим формам на более поздних стадиях превращений, — будут, так сказать, спасены в процессе переваривания. Она, конечно, сомневалась, чтобы такое могло произойти при неизменённой эпимеразе, но ведь почему‑то бактерия процветала.

Молекулы с красными метками беспорядочно бродили по клетке, частично переваренные свободно смешивались с нетронутыми. Аккуратные схемы метаболических процессов — пути Эмбдена — Мейергофа[3] в реальном мире или пути Ламберта в «Автоверсуме» — всегда создают впечатление упорядоченного конвейера по обработке молекул, но, говоря по правде, любую из живых систем на глубинном уровне движет энергия случайных столкновений.

Несколько красных меток окрасились оранжевым. Вторая стадия: фермент превратил шестиугольное кольцо молекулы в пятиугольник, а освободившееся звено стало ответвлением, более доступным и легче вступающим в реакции, чем раньше.

По‑прежнему ничего нового. И ни следа фиолетового.

Ничего интересного не происходило так долго, что Мария бросила взгляд на часы и произнесла: «Глобус», — чтобы посмотреть, не вышел ли недавно в онлайн на дневную работу какой-нибудь крупный населённый центр. Однако картинка с подлинным видом Земли из космоса чертовски ясно показывала, что рассвет сейчас посреди Тихого океана. Калифорния приступила к делам ещё до того, как Мария вернулась домой.

Несколько оранжевых точек пожелтели. Третья стадия пути Ламберта, как и первая, заключалась в присоединении к сахару богатой энергией группы атомов. Когда это происходило с нутрозой, затраты окупались: «заряженными» в конечном счёте оказывались в два раза больше молекул-поставщиков энергии, чем было «разряжено». Мутоза же на четвёртой стадии — расщепление кольца на две части меньшего размера — необратимо тормозила всю биохимическую механику…

Но тут жёлтая искорка на глазах у Марии разделилась на две, и обе были окрашены в фиолетовый цвет.

Мария, опешив, не поверила своим глазам. Потом увидела, как это случилось снова. А потом в третий раз.

Потребовалась минута, чтобы всё продумать и понять, что это значит. Бактерия не восстанавливала первоначальную структуру сахара, превращая мутозу обратно в нутрозу, и не проделывала аналогичный фокус ни с одним из метаболитов. Вместо этого она, по‑видимому, видоизменила фермент, разрезающий кольцо, создав такой его вариант, который мог работать непосредственно с метаболитом мутозы.

Мария остановила процесс, приблизила изображение и включила повтор на молекулярном уровне. Подозреваемый фермент состоял из тысяч атомов, было невозможно определить разницу на глаз, но в том, что он делал, сомневаться не приходилось. Двухатомная сине-красная веточка на сахаре, которую она переставила, так и не сдвинулась обратно, на «правильное» место, зато фермент теперь идеально управлялся с изменившейся геометрией.

Она вызвала старую и новую версии фермента, подсветила места, в которых третичная структура различалась, и прощупала их кончиками пальцев, удостоверившись на ощупь, что впадинки гигантской молекулы, в которых как раз происходила реакция, изменили форму.

А что после разрезания кольца? Половинки были одинаковыми, независимо от того, представлял исходный сахар собой нутрозу или мутозу. Далее путь Ламберта протекал как ни в чём не бывало.

Мария пребывала в восторге и некотором ошеломлении. Многие люди пытались добиться такой спонтанной адаптации уже шестнадцать лет. Она даже не знала, почему в конце концов добилась успеха, — ведь сама пять лет возилась с механизмами коррекции ошибок A. lamberti, пытаясь заставить бактерию мутировать не то чтобы быстрее, но беспорядочнее. Каждый раз получался штамм, который — как и у самого Ламберта, и у других пытавшихся — снова и снова претерпевал один и тот же скудный набор бесполезных, предсказуемых мутаций, будто где‑то в недрах самой механики «Автоверсума» было нечто, исключавшее пышное разнообразие, которое без всяких усилий расцветало в биологии реального мира. Кэлвин с соавторами выдвинули предположение, что, поскольку физика «Автоверсума» исключает принципиальную неопределённость квантовой механики реального мира, из‑за отсутствия этого жизненно важного потока «истинной непредсказуемости», аналогичного богатства явлений нельзя от неё ожидать ни на каком уровне.

Но это же всегда было нелепостью, а теперь она доказала, что это нелепость.

На мгновение Мария задумалась, не позвонить ли Адену или Франческе? Но Аден не поймёт и ограничится вежливым кивком, а будить мать в такой час не стоит.

Мария поднялась на ноги и немного побродила по тесной спаленке, слишком возбуждённая, чтобы сидеть смирно. Надо послать письмо в «Автоверсум ревью» (у неё была полная подписка, семьдесят три доллара в год), приложив к нему полный геном штамма, с которого она начала работу, чтобы любой мог попробовать повторить эксперимент…

Снова села и принялась сочинять письмо, развернув ворд-процессор в передней части рабочего пространства; потом решила, что ещё рано, — слишком много предстоит сделать, чтобы сформировать основу хотя бы для краткого отчёта.

Она склонировала небольшую колонию нового штамма и посмотрела, как он постепенно растёт на среде с чистой мутозой. Оно и понятно, но проверить стоило.

Затем сделала то же самое уже с чистой нутрозой, и колония, конечно, сразу вымерла. Изначальная форма фермента, разрезающего кольцо, была утрачена, и мутоза с нутрозой поменялись ролями яда и пищи.

Мария это обдумала. A. lamberti адаптировалась, но адаптировалась не так, как она ожидала. Почему бы ей не найти способ потреблять оба сахара, вместо того чтобы обменять один тип эксклюзивного потребления на другой? Такая стратегия была бы намного удачнее. Именно так поступила бы бактерия реального мира.

Некоторое время Мария размышляла над этим вопросом, а потом засмеялась. Шестнадцать лет все охотились за одним-единственным убедительным примером естественного отбора в «Автоверсуме», а она тут переживает, что адаптация оказалась не лучшей из всех возможных. Эволюция — ходьба наугад по минному полю, а не заранее заданная траектория вперёд и вверх, к «совершенству». A. lamberti нашла удачный способ превратить яд в пищу. Если вследствие этого верным оказалось и обратное, значит, не повезло.

Мария провела ещё с дюжину опытов. Она потеряла счёт времени; когда рассвело, программа сделала изображения ярче, чтобы они не растворялись в дневном свете. Только когда сосредоточенность чуть ослабла и Мария огляделась вокруг, то поняла, как засиделась.

Она снова взялась за письмо. Сочинив три варианта первого абзаца, получивших одну и ту же оценку от «Верблюжьего глаза»: «Когда будешь это перечитывать, почувствуешь отвращение. Уж поверь мне», — она наконец призналась себе, что полностью выжата. Она всё выключила и забралась в постель.

Некоторое время Мария лежала в оцепенении, зарывшись лицом в подушку, и ждала, когда поблекнут призрачные образы чашек Петри и молекул ферментов. Пять лет назад она проработала бы всю ночь, и на следующий день ей не грозило бы ничего, кроме приступа зевоты. Сейчас она чувствовала себя так, словно её сшиб поезд, и знала, что останется разбитой несколько дней. «Тридцать один — это старость, старость, старость».

В голове стучало, всё тело ныло. Неважно. Всё время и деньги, которые она вышвыривала на «Автоверсум», окупились. Каждое мгновение, проведённое ею там, теперь оправдано.

«Да ну?» Она перекатилась на спину и открыла глаза. «А что, собственно, изменилось?» Это по‑прежнему не более чем хобби, поблажка самой себе, причудливая компьютерная игра. Она станет знаменита среди семидесяти двух маньяков, заклиненных на «Автоверсуме». «Сколько счетов можно будет этим оплатить? Сколько тайфунов предотвратить?»

Мария зарылась лицом в подушку, чувствуя себя ненормальной и безнадёжной дурой — и, несмотря ни на что, счастливая. Руки и ноги обмякли, во рту пересохло, а комната, казалось, раскачивается, погружая её в сон.

Пир закрепил обе ступни и одну ладонь на стекле и немного передохнул. Запрокинув голову, он ещё раз охватил взглядом серебрящуюся стену небоскрёба, устремлявшуюся от него в бесконечность. Белые, как хлопок, облака проплывали выше любой из частей здания — несмотря на то, что ему не было конца.

Освободив правую ногу, он закрепил её выше по стене, затем обернулся и посмотрел на аккуратную решётку города внизу, окружённую пригородами, упорядоченными, как пахотные поля. Сплюснутая перспективой сельская местность по краям превращалась в буро‑зелёный ободок полусферической чаши Земли, а голубой, затянутый дымкой горизонт делил весь вид строго пополам. Элементы ландшафта, такие как облака, были «бесконечно большими» и «бесконечно удалёнными»; город конечного размера, сколь угодно громадный, исчезал бы из виду, как исчезало подножие небоскрёба. Расстояние, однако, не сводилось к игре с перспективой; Пир знал, что может приближаться к земле сколько угодно, но никогда не достигнет её. Часы, дни, столетия.

Он не помнил, как начал спуск, хотя ясно понимал — облачным знанием и облачной памятью — в каком смысле это начало было, а в каком его не было. Его память о небоскрёбе, как и вид небоскрёба, казалось, сходилась на расстоянии в одну точку; всё, что он мог вспомнить, оглядываясь назад от текущего момента, — это процесс спуска, прерываемый минутами отдыха. Хотя мысли его, случалось, блуждали, Пир не терял сознания; прошлое, казалось, простирается назад в вечность, без швов и стыков, и всё же он мог охватить его одним конечным взглядом, благодаря неким законам ментальной перспективы, какому‑то исчислению памяти, согласно которому всё более отдалённые моменты прошлого вносили до бесконечности уменьшавшиеся вклады в суммарное состояние его ума. Однако имелись ещё и облачные воспоминания, воспоминания о том, что было до спуска. Он не мог связать их с настоящим, однако они существовали как некий фон, оттенявший всё остальное. Пир точно знал, кем он был и что делал в то время, бывшее прежде времени, в котором он жил сейчас.

Когда Пир остановился, он был вымотан до предела, однако после минутного отдыха ощутил себя полным энергии и энтузиазма, как обычно. Когда‑то, в облачном времени, готовя себя к спуску, он устранил необходимость и желание еды, питья, сна, секса, общества или хотя бы разнообразия видов и запрограммировал «внешнее я» — сложную, но не обладающую сознанием контролирующую программу, имевшую доступ к модели его мозга и тела и способную при необходимости осуществить её тонкую настройку — следить за тем, чтобы это условие оставалось неизменным. Пир с удовольствием возобновил спуск, словно счастливый Сизиф. Нисхождение по зеркально-гладкой стене небоскрёба до сих пор было самой чистой радостью, какую он мог себе вообразить: солнечное тепло, отражавшееся на него со стены, порывы прохладного ветра, слабое поскрипывание стали и бетона. Адреналин и умиротворение. Напряжение всех сил, равномерно чередующееся с отдыхом. Непрерывное движение. Прикосновение к бесконечности.

Вдруг здание, земля, небо и его тело исчезли. Остались лишь зрение и слух. Пир обнаружил, что смотрит на свой Бункер: скопление экранов, плавающих в чёрной пустоте. На одном из экранов виднелась Кейт: двумерная, чёрно‑белая, кроме губ, всё неподвижно. Она сказала:

— Ты установил порог чертовски высоко. И узнал бы об этом лет через десять, если бы я не позвонила.

Пир закряхтел, на мгновение сбитый с толку отсутствием осязательных ощущений, создаваемых обычными органами речи, и бросил взгляд (для этого понадобилось то же мысленное усилие, что и при обычном переводе глаз) на соседний экран с графиком, демонстрирующим соотношение времени Бункера и реального времени за последний период.

Наблюдать Бункер — сказать «находиться в нём» значило бы сильно преувеличить — было для Копии наиболее приспособленным к компьютерному бытию состоянием при условии сохранения сознания. Симуляция тела при этом прекращалась вовсе, важнейшие части мозга превращались в абстрактную карту нервных связей, набор логических вентилей, не претендующий на правдоподобие с точки зрения физиологии. Пир не слишком часто входил в это состояние, но всё же Бункер был полезен в качестве стандарта, базы для сравнения. В лучших случаях, когда запросы, что изредка случалось, ослабевали и Пир оставался в процессорном кластере всего с двумя-тремя другими пользователями, фактор замедления в Бункере опускался до тридцати. А в худших? Как раз недавно такой худший случай и наступил, закончившись всего пару минут назад: один из участков графика был совершенно плоским. Более десяти часов реального времени Пир вообще не обсчитывался.

— Операция «Бабочка», — пояснила Кейт. — Симуляции управления погодой. Эти козлы всё скупили.

Её голос звучал гневно и потрясённо. Пир спокойно отозвался:

— Невелика потеря. Если ты из Народа Солипсистов, сам строишь свой мир на своих условиях, чем бы ты при этом ни рисковал. Реальное время не имеет значения. Пусть дают нам один обсчёт за год. Что это изменит? Ничего.

Он посмотрел ещё на один дисплей и понял, что пробыл в модели с небоскрёбом семь субъективных минут. Ложные воспоминания вплелись идеально, он нипочём не поверил бы, что пребывание было столь коротким. Конечно, отдельный расчёт этих воспоминаний требовал времени, но гораздо меньшего, чем понадобилось бы для достижения того же эффекта путём обычного накопления опыта.

— Ошибаешься, — возразила Кейт. — Ты не…

— Пусть прогоняют одно мгновение времени модели на каждом процессорном кластере для каждой Копии со дня её создания, а потом полностью посвящают его другим пользователям. Копии будут переходить от машины к машине с замедлением в несколько миллиардов раз… и это будет абсолютно неважно. Производители могли бы запускать нас всех бесплатно. Пусть это был бы своего рода ритуал, благословение аппаратуры духами умерших. Тогда можно забыть про трастовые фонды и навсегда перестать беспокоиться о деньгах. Чем мы дешевле, тем менее уязвимы.

— Это лишь половина правды. Чем дальше нас вытеснят на обочину, тем больше риск.

Пир попытался вздохнуть. Звук получился довольно правдоподобный, но отсутствие ощущений раздражало.

— У нас что, есть причины оставаться в аварийном режиме? Я должен принять какое‑то молниеносное решение? Ракеты уже летят к… — он взглянул на экран, — Далласу?

Даллас? Американский доллар, надо думать, сильно упал к йене.

Кейт не ответила, так что Пир, переведя взгляд на иконки тела и помещения, активировал их усилием воли. Его бестелесное сознание и экраны Бункера воплотились в молодого человека в футболке и синих джинсах, сидящего босиком в зале управления без окон, напоминающем операторскую офисного центра средних размеров.

Физиологическое состояние возобновилось, каким было в последние мгновения на стене небоскрёба, так что чувствовал он себя прекрасно: свободным и полным энергии. Пир сделал моментальный снимок этого чувства, чтобы можно было возвращать его себе по желанию. Он бросил умоляющий взгляд на Кейт; та смягчилась и присоединилась к нему, исчезнув с экрана и появившись на соседнем стуле.

— Я как раз из Народа Солпсистов, — заявила она. — Что происходит снаружи, мне неважно… И всё‑таки нам нужны какие‑то гарантии, какие‑то минимальные стандарты.

Пир засмеялся.

— И что же ты предпримешь? Займёшься лоббированием? Будешь тратить всё своё время на сочинение петиций в Брюссель и Женеву? «Права человека» — для тех, кому угодно играть в людей. Я знаю, кто я такой. Не человек, — он сунул руку себе в грудь, без усилий пронизав рубаху, кожу и рёбра, и вырвал сердце. Он чувствовал, как раздвигается плоть, и всё последующее, но, хотя все аспекты боли были «реалистичными», заранее заданные барьеры изолировали их от мозга, очищая восприятие от каких-либо эмоциональных или хотя бы метаболических последствий. И сердце в руке продолжало биться, как ни в чём не бывало; кровь появлялась и исчезала прямо в оборванных концах вен и артерий, игнорируя «образовавшееся расстояние».

— Моргнул, и десяти часов словно не было, — гнула своё Кейт. — Это не катастрофа, но к чему движется дело? Объявят чрезвычайную ситуацию и национализируют все вычислительные мощности в Токио ради управления погодой?

— В Токио?

— Согласно некоторым моделям, Парниковые Тайфуны доберутся до Японских островов в ближайшие тридцать лет.

— Да хрен с ним, с Токио. Мы‑то в Далласе.

— Уже нет, — Кейт указала на дисплей: блуждание биржевых курсов и погоня за самыми дешёвыми КваКСами вновь перебросили их через Тихий океан. — Хоть это и неважно. На Мексиканский залив тоже строят планы.

Пир положил сердце на пол и пожал плечами; потом порылся в грудной полости в поисках других органов. Наконец выбрал пригоршню лёгкого. Выдранный кусок розоватой ткани продолжал расширяться и опадать в такт дыханию — с функциональной точки зрения, он всё ещё находился внутри грудной клетки.

— Начнёшь искать безопасности, кончишь тем, что угодишь под контроль потребностей прежнего мира. Народ Солипсистов мы или нет?

Глядя на его бескровную рану, Кейт негромко произнесла:

— Принадлежать к Народу Солипсистов — не значит обязательно умереть от глупости. Ты разбираешь своё тело на части и воображаешь, что это доказывает твою неуязвимость? Подсадил себе несколько воспоминаний с усиленной перспективой и думаешь, будто действительно жил вечно? Мне не нужны дешёвые иллюзии бессмертия. Я хочу настоящего.

Пир нахмурился и впервые обратил внимание на то, какое тело она выбрала. Её ещё можно было опознать, однако то была самая отдалённая вариация на тему «Кейт», какую ему приходилось видеть. Короткостриженая, с пронзительным взглядом серых глаз, более угловатая, чем обычно, в простой и свободной белой одежде. Она выглядела аскетичной, функциональной и на что‑то решившейся.

— Любопытные известия, — заметила она небрежно и вместе с тем насмешливо, словно меняя тему. — Появился один человек, гость снаружи, который подкатывает к самым богатым Копиям, предлагая первичную недвижимость для их вторых версий по несуразным ценам.

— Сколько он просит?

— Два миллиона экю.

— Что, в месяц?

— Нет. Раз и навсегда.

Пир хмыкннул.

— Это надувательство.

— А снаружи он заключает контракты с программистами, дизайнерами, архитекторами. Поручает им и оплачивает работу, для исполнения которой нужно по крайней мере несколько десятков процессорных кластеров.

— Неплохой ход. Такое и вправду может убедить кого-нибудь из этих трясущихся маразматиков, что он способен дать обещанное. Но вряд ли многих. Кто выложит денежки, не подключившись к аппаратуре и не прогнав тесты? Как такое подделать? Он может продемонстрировать им симуляции шикарных машин, но если они ненастоящие, работать не будут. Тут и конец обману.

— Сандерсон заплатила. И Репетто заплатил. Последнее, что я слышала, — он ведёт переговоры с Риманом.

— Не верю нисколько. У них у всех есть собственное железо, на что им связываться?

— Они все — известные радикалы. Все знают, что у них имеется своя аппаратура. Если дела пойдут худо, её могут конфисковать. Тогда как этот тип, Пол Дарэм, просто никто. Ясно, что это чей‑то посредник, но, кто бы за ним ни стоял, ведут они себя так, будто вычислительных мощностей у них больше, чем у «Фудзицу», и при том раз этак в тысячу дешевле. И никаких следов всего этого на открытом рынке. Официально никто не знает об их существовании.

— И неофициально тоже. Потому что они не существуют. Два миллиона экю!

— Сандерсон заплатила. И Репетто заплатил.

— Согласно твоим источникам.

— Где‑то же Дарэм берёт деньги. Я переговорила с Малколмом Картером. Дарэм заказал ему город, тысячи квадратных километров, и сплошь активные. Архитектурные детали, проработанные до предела различимости человеческим зрением или лучше. Толпища псевдоавтономников, сотни тысяч человек. Зоопарки и заповедники согласно последним поведенческим алгоритмам. Водопад, равного которому на Земле не бывало.

Пир выволок изнутри петлю кишечника и игриво набросил её себе на шею.

— Ты и сама могла бы получить подобный город в личное пользование при большом желании — если готова жить с замедлением. Почему тебя так вдруг заинтересовал этот пройдоха Дарэм? Даже если он впрямь гениален, его цена тебе не по карману. Взгляни правде в глаза: ты застряла здесь, в трущобах, как и я, — и это совершенно неважно. — Пир позволил себе ненадолго вернуться мысленно к последнему разу, когда они занимались любовью. Он наложил воспоминание на текущую сцену, так что видел одновременно обеих Кейт; и новая, худая и сероглазая, словно бы смотрела, как он лежит на полу, тяжело дыша, под осязаемым образом её же более раннего тела, — хотя на самом деле она видела его по‑прежнему сидящим в кресле и слабо улыбающимся.

«Всякая память — кража», — писал Даниэль Лебег. Пир ощутил внезапный укол посткоитального уныния, смешанного с чувством вины. Но в чём же он виноват? Всего лишь идеальное воспоминание, не более.

— Я не могу себе позволить цену Дарэма, — проговорила Кейт, — зато могу позволить цену Картера.

На секунду Пир был захвачен врасплох, но затем ответил восхищённой улыбкой.

— Да ты, я гляжу, серьёзно?

Кейт сдержанно кивнула.

— Да. Я обдумывала это какое‑то время, но, после того как тебя на десять часов «сплющило»…

— А ты уверена, что Картер тоже серьёзен? Откуда знаешь, что ему в самом деле есть чем торговать?

Кейт поколебалась.

— Я и сама его нанимала, когда была снаружи. Когда‑то я проводила много времени в виртуальной реальности в качестве гостя, и он создал некоторые мои любимые места: зимний пляж и тот домик, куда я тебя водила. И ещё кое‑что. Он был одним из тех, с кем я обсуждала своё решение, прежде чем уйти сюда навсегда.

Пир смотрел на неё с беспокойством: Кейт редко говорила о прошлом, и его это устраивало как нельзя более. К счастью, она вернулась к предмету разговора:

— Учитывая замедление, все эти фильтры, маски, — сложно судить… Однако не думаю, что он настолько изменился. Я ему по‑прежнему доверяю.

Пир медленно кивнул, рассеянно двигая наброшенную на плечи скользкую кишку туда-сюда.

— Но доверяет ли ему Дарэм? Насколько основательно он собирается проверять город на наличие «зайцев»?

— Картер уверен, что сможет спрятать меня. У него есть программы, способные разложить мою модель и спрятать части в глубине алгоритмов города, среди нескольких миллиардов заурядных излишеств и несовершенств.

— Несовершенства можно впоследствии оптимизировать. Вдруг Дарэм…

— Картер не дурак, — нетерпеливо перебила Кейт. — Он знает, как работают оптимизаторы, и сумеет сделать так, чтобы они не затронули его работу.

— Ладно. Но… когда ты окажешься там, как у тебя будет со связью?

— Не очень. Только ограниченная возможность подслушивать то, к чему захотят иметь доступ легальные обитатели, а этого может быть не так много, если цель всего предприятия — секретность. Со слов Картера, у меня сложилось впечатление, что они хотят натащить к себе всего, что может понадобиться, а потом поднимут подъёмный мост.

Пир некоторое время переваривал эту информацию, но напрашивавшийся вопрос предпочёл не задавать, даже не показывать, что тот пришёл ему в голову.

— А ты что с собой возьмёшь?

— Все те же программы и окружение, которыми я пользуюсь здесь. По сравнению со мной самой, это не так уж много данных. А оказавшись внутри, я получу доступ в режиме «только чтение» ко всем общественным функциям города: средствам информации, развлечениям, общим территориям. Смогу гулять по главной улице, невидимая и неощутимая, разглядывая триллионеров. Однако моё присутствие ни на что не будет влиять — разве что притормозит всё на неуловимую долю процента, так что даже самая пристальная проверка должна будет счесть весь пакет свободным от загрязнений.

— И с какой скоростью ты там будешь функционировать?

— На этот вопрос мне бы не стоило отвечать, — фыркнула Кейт. — Это ты у нас сторонник «одного обсчёта за год».

— Да я просто из любопытства.

— Зависит от того, сколько КваКСов будет получать город, — она поколебалась. — Картер не нашёл на этот счёт ясных свидетельств, но он считает, есть вероятность, что наниматели Дарэма наложили лапы на какое‑то новое высокопроизводительное оборудование…

Пир застонал.

— Уволь, вся эта сделка и без того достаточно подозрительна! Только не начинай вещать о пресловутом «технологическом прорыве». Почему люди думают, что кто‑то способен сохранить такую вещь в тайне? Или что кому‑то это вообще понадобится?

— Может, они и не собираются хранить тайну очень долго. Но, вероятно, лучший способ извлечь дивиденды из технологии — продать первые процессоры нового поколения самым богатым Копиям ещё до того, как они появятся на открытом рынке и обвалят курс КваКСов.

— Зачем тогда вообще прятаться? — рассмеялся Пир. — Случись нечто подобное, и бояться проектов управления погодой не придётся.

— Затем, что никакого прорыва может не быть. Единственное, что известно наверняка, что некоторые из самых богатых и информированных Копий сочли, что в это… убежище стоит удалиться. И я рискну отправиться с ними.

Пир немного помолчал. Наконец он спросил:

— Так ты перебираешься полностью или склонируешь себя?

— Склонирую.

Он мог легко скрыть своё облегчение, но не стал. Вместо этого сказал:

— Я рад. Мне тебя недоставало бы.

— А мне недоставало бы тебя. Я хочу, чтобы ты отправился со мной.

— Хочешь?..

Кейт наклонилась в его сторону.

— Картер говорит, что может включить тебя с твоим багажом за прибавку в пятьдесят процентов. Клонируй себя и присоединяйся. Я не хочу тебя терять — ни для одной из моих версий.

Пир ощутил прилив возбуждения и страха. Он снял моментальный снимок этой эмоции, затем произнёс:

— Не знаю. Я никогда…

— Вторая версия, живущая в самой безопасной аппаратуре на Земле. Это точно не значит «сдаться внешнему миру» — просто приобрести настоящую независимость.

— Независимость? А ну как этим Копиям надоест город Картера, и они решат отправить его в утиль, поменять на что‑нибудь новенькое?

Кейт ничуть не была обескуражена.

— Возможно и такое. Но в общественных сетях тоже нет никаких гарантий. Так по крайней мере ты увеличишь шанс хотя бы одной версии на выживание.

Пир попытался представить себе подобное будущее.

— Безбилетниками. Без связи. Только мы и те программы, которые сможем прихватить с собой.

— Ты из Народа Солипсистов, ведь так?

— Ты же знаешь, что да. Но… Я никогда до сих пор не запускал вторую версию. И не знаю, как отнесусь к этому после расщепления.

Как к этому отнесётся кто?

Кейт наклонилась и взяла с пола его сердце.

— Вторая версия ничем тебя не побеспокоит, — она вонзила в Пира взгляд своих новообретённых серых глаз. — Мы функционируем с замедлением шестьдесят семь. Картер передаст город Дарэму через шесть месяцев реального времени. Но кто знает, когда Операция «Бабочка» снова надумает нас «сплющить»? Так что времени на решение у тебя немного.

Пир продолжал показывать Кейт своё тело сидящим в кресле и глубоко задумавшимся, хотя на самом деле встал и прошёлся по комнате, лишь бы уйти из‑под этого грозного взгляда.

Кто я? Хочу ли я этого?

Он не мог сосредоточиться. Вручную вызвал на одном из экранов меню, состоящее из двенадцати одинаковых картинок: анатомическое изображение мозга в стиле девятнадцатого века, с поверхностью, разделённой на отделы, помеченные названиями эмоций и способностей. Каждая иконка предоставляла доступ к пакету параметров психики, представляющему собой моментальный снимок возникшего некогда состояния ума или искусственно синтезированную комбинацию.

Пир коснулся иконки, называвшейся «Ясность».

За двенадцать коротких лет реального времени, что прожил в качестве Копии, он старался исследовать все возможности, нанести на схему каждое последствие того, кем он стал. Он преобразил своё окружение, тело, личность, восприятие, но весь опыт всегда принадлежал только ему. Какие бы фокусы он ни устраивал со своей памятью, это всегда были добавления, он никогда ничего не стирал, и через какие бы изменения ни прошёл, всегда оставался, в конечном счёте, единой личностью, принимающей всю ответственность и собирающей части воедино. Единственный свидетель, объединяющий всё.

Истина состояла в том, что мысль об отказе от целостности туманила его мысли страхом. То было последнее, что позволяло сохранять иллюзию, будто он остаётся человеком. Последняя важная ложь.

А как писал Даниэль Лебег, основатель Народа Солипсистов: «Моя цель — отнять всё, что почитается в качестве квинтэссенции человека… и обратить это в прах».

Пир вернулся в своё сидящее тело и сказал:

— Я согласен.

Кейт улыбнулась, поднесла к губам его бьющееся сердце и запечатлела на нём долгий, страстный поцелуй.

Пол проснулся с совершенно ясной головой. Оделся и поел, стараясь сохранять оптимизм. Он продемонстрировал готовность сотрудничать, теперь была его очередь попросить кое‑что взамен. Он прошёл в кабинет, включил терминал и набрал собственный номер. «Джинн» отозвался тотчас. Пол сказал:

— Я хотел бы поговорить с Элизабет.

Пик.

— Это невозможно.

— Невозможно? Почему бы тебе просто не спросить её саму?

Пик.

— Я не могу это сделать. Она даже не знает о твоём существовании.

Пол холодно смерил его взглядом.

— Не ври мне, это пустая трата времени. Я собирался всё ей объяснить, как только получу выжившую Копию…

Пик.

— Так мы себе воображали, — сухо отозвался «джинн».

Уверенность Пола поколебалась.

— Ты утверждаешь, что исполнил, наконец, свой величайший замысел, и даже не упомянул об этом единственной женщине, которая?..

Пик. Лицо Дарэма обратилось в камень.

— Я действительно не хочу это обсуждать. Не могли бы мы приступить к эксперименту?

Пол открыл рот, чтобы возразить, и обнаружил, что ему нечего сказать. Весь гнев и ревность внезапно развеялись, сменившись… неловкостью. Словно он очнулся от грёз наяву, от причудливой и подробной фантазии о связи с чужой любовницей. Пол и Элизабет, Элизабет и Пол. Что произошло между ними, не его дело. О чём бы ни говорили воспоминания, той жизнью ему уже не жить.

— Конечно, — сказал он, — займёмся экспериментом. Время‑то летит. Тебе должно было исполниться сорок пять… позавчера вроде бы? Поздравляю.

Пик.

— Спасибо, но ты ошибаешься. Пока ты спал, я кое‑что подправил. Отключил часть модели, а в большую часть остального внёс изменения. Сегодня только четвёртое июня, ты получил шесть часов сна за десять часов реального времени. По‑моему, неплохая работа.

Пол разъярился.

— Ты не имел права так поступать!

Пик. Дарэм вздохнул.

— Будь практичнее. Спроси себя, что бы ты сделал на моём месте.

— Это тебе не шутки!

Пик.

— Ну поспал ты без части тела. Вычистил я токсины у тебя из крови со скоростью, недоступной физиологии, — «Джинн» выглядел искренне озадаченным. — По сравнению с экспериментами, это ерунда. Почему тебя это беспокоит? Ты ведь проснулся точно таким же, как если бы спал обычным способом.

Пол овладел собой. Он не желал объяснять, каким уязвимым себя почувствовал, когда кто‑то, проникнув сквозь трещины вселенной, избавил его от ненужных органов на время сна. И чем меньше этот ублюдок знает об уязвимых местах своей Копии, тем лучше — иначе он ими воспользуется. Вместо этого Пол сказал:

— Это меня беспокоит, потому что эксперименты ничего не стоят, если ты будешь вмешиваться случайным образом. Точные, контролируемые изменения — в этом весь смысл. Ты должен обещать, что больше не будешь так делать.

Пик.

— Ты же сам жаловался насчёт ненужных затрат. Кто‑то должен заботиться о наших тающих ресурсах.

— Ты хочешь, чтобы я продолжал сотрудничать, или предпочитаешь начать всё заново?

Пик. «Джинн» мягко проговорил:

— Тебе не нужны угрозы. Даю слово: больше никаких случайных вмешательств.

— Спасибо.

«Заботиться о тающих ресурсах?» Пол изо всех сил старался не думать о деньгах. Как поступит «джинн», когда не сможет более позволить себе содержать функционирующую Копию — если Пол не предпочтёт «соскочить», когда эксперименты закончатся? Понятное дело, сохранит статичный слепок модели, пока не обеспечит приток наличных, чтобы запустить её заново. В долгосрочной перспективе — учредит трастовый фонд. Поначалу будет достаточно запускать Пола хотя бы периодически, чтобы не дать ему оторваться от мира и уберечь от чрезмерного культурного шока, пока технологии не подешевеют настолько, чтобы позволить ему существовать непрерывно.

Конечно, все эти утешительные планы сейчас строит человек, у которого два варианта будущего. «Захочет ли он на самом деле сохранить старую Копию, если можно просто сэкономить денежки для сканирования на смертном ложе, чтобы получить „своё собственное“ бессмертие?»

Пик.

— Теперь мы можем, наконец, приступить к работе?

— Для этого я здесь и нахожусь.

На этот раз описание модели будет на протяжении всего эксперимента создаваться со стандартным разрешением по времени, каждую миллисекунду, но порядок вычисления состояний будет меняться.

Пик.

— Эксперимент второй, проба один. Обратный порядок.

Пол принялся считать:

— Один. Два. Три…

Обратный порядок. Сначала прыжок в будущее, а теперь он движется обратно в реальном времени. Славно было бы, окажись возможным следить через этот терминал за внешними событиями. Выбрать какой-нибудь избитый пример, иллюстрирующий энтропию, вроде разбивающейся вазы… и при этом знать, что на самом деле не картинка, а он сам «запущен в обратную перемотку». Но Пол знал, что такое невозможно (независимо от того, что это нарушило бы ход эксперимента, сразу выдав участникам, кто подопытный, а кто контроль). Ведь в реальном времени первое, что будет рассчитано, — финальное состояние его смоделированного мозга вместе со всеми воспоминаниями о том, что «произошло» за эти десять секунд. Эти воспоминания не могут включать вид разбитой в реальности вазы, собирающейся из осколков, если ваза ещё не была разбита. Конечно, можно достичь того же эффекта с помощью симуляции или заранее записанного видео настоящего события, но это будет совсем не то.

— …Восемь. Девять. Десять.

Ещё один неощутимый прыжок в будущее — и «джинн» появился вновь.

Пик.

— Проба два. Нечётные состояния, потом чётные.

Если смотреть снаружи, он будет считать до десяти, пропуская каждую вторую секунду. Потом, забыв об этом, вернётся к началу и станет считать заново, заполняя пропуски.

А как с его собственной точки зрения? Пока он считает, внешний мир лишь один раз — хотя Пол этого и не заметит — совершит перескок между двумя участками времени, порезанными на чередующиеся интервалы по семнадцать миллисекунд.

«Кто же прав?» — Пол наполовину серьёзно обдумал этот вопрос. Может быть, оба описания верны, ведь теория относительности отменила понятие абсолютного времени. У каждого наблюдателя своя система отсчёта, пересекает он космос с околосветовой скоростью или приближается к горизонту событий чёрной дыры. Отчего бы не чтить точку зрения Копии на время столь же свято, как взгляд любого астронавта?

Аналогия эта, впрочем, не лишена недостатков. Релятивистские трансформации времени были плавными. Они могли достигать крайностей, но сохраняли непрерывность хода. Пространство-время одного наблюдателя могло растягиваться и искажаться с точки зрения другого, но его было невозможно порезать на ломтики, как кусок хлеба, а потом тасовать, словно колоду карт.

— Каждое десятое состояние из десяти отсчётов.

Пол считал и — дискуссии ради — пытался отстоять правомерность своей точки зрения, а для этого вообразить, что внешний мир и вправду поделен на чередующиеся кусочки времени, извлекаемые из десяти последовательных отрезков. Проблема в том… что эта гипотетическая сотрясающаяся вселенная как раз и была местом, где находился компьютер, в котором функционировала модель, инфраструктурой, от которой зависело остальное. Если её упорядоченную хронологию разорвать на лоскуты, что будет собирать воедино самого Пола, давая ему возможность задумываться над этим вопросом?

— Каждое двадцатое состояние из двадцати отсчётов.

Девятнадцать раз наступает амнезия, девятнадцать раз всё начинается снова. (Если он — не контроль, само собой.)

— Каждое сотое состояние из ста отсчётов.

Пол уже перестал чувствовать происходящее. Он считал.

— Псевдослучайное чередование состояний.

— Один. Два. Три.

Теперь он просто… пыль. С точки зрения внешнего наблюдателя, эти десять секунд размолоты на десять тысяч разрозненных мгновений и рассеяны в реальном времени. А если смотреть из времени модели, та же судьба постигла внешний мир. Однако структура его сознания осталась совершенно нетронутой. Пол каким‑то образом по‑прежнему находил себя, складывающегося из перемешанных кусочков. Он был разделён на части, словно рассыпанная мозаика. Однако и расчленение, и перемешивание не препятствовали взгляду. Каким‑то образом для себя самих кусочки оставались соединёнными.

— Восемь. Девять. Десять.

Пик.

— Ты вспотел.

— Мы оба?

Пик. «Джинн» рассмеялся.

— А сам как думаешь?

— Окажи мне маленькую услугу, — попросил Пол. — Эксперимент окончен. Останови одного из меня — контроль или подопытного, неважно.

Пик.

— Готово.

— Теперь нет надобности ничего скрывать, верно? А сейчас прогони снова на мне эффект псевдослучайного чередования, только оставайся на связи. И теперь ты считай до десяти.

Пик. Дарэм покачал головой.

— Ничего не выйдет, Пол. Сам подумай: тебя же нельзя рассчитывать не подряд, когда неизвестно прошлое, которое ты должен был воспринять.

Ну конечно, всё та же проблема разбитой вазы.

— Так запиши себя и воспользуйся записью, — предложил Пол.

«Джинна» просьба, похоже, позабавила, но он согласился и даже замедлил запись, чтобы она длилась десять секунд по времени модели. Пол внимательно смотрел на размытые очертания губ и челюстей, вслушивался в гудение белого шума.

Пик.

— Теперь доволен?

— Ты перемешал меня, а не запись?

Пик.

— Конечно. Твоё желание для меня закон.

— Да ну? Тогда сделай это ещё раз.

Дарэм скроил гримасу, но подчинился.

— А теперь, — попросил Пол, — смешай запись.

Всё выглядело точно так же. Само собой.

— Ещё раз.

Пик.

— В чём смысл этой возни?

— Просто сделай.

Пол смотрел, и волоски на его затылке шевелились. Он был уверен, что стоит на грани… чего? Лобового столкновения с «очевидным» фактом: самые дикие перестановки соотношений между временем в модели и реальности для изолированной Копии неощутимы? Он его принял, без обсуждения и почти без сомнений, ещё двадцать лет назад… но испытать, как его ум буквально превращается в гоголь-моголь, — и ничего при этом не ощутить — это бередило чувства, как не в силах было разбередить абстрактное знание.

— Когда переходим к следующей стадии? — спросил Пол.

Пик.

— С чего вдруг такое рвение?

— Ни с чего. Просто хочу поскорее всё пройти и закончить с этим.

Пик.

— Чтобы подключить другие машины, потребуются кое‑какие аккуратные переговоры. Распределение программ по сети устроено так, что не предполагает учёта географических капризов. Это примерно то же самое, как прийти в банк и попросить разместить определённую сумму денег на хранение… в определённую локацию памяти конкретного компьютера. Люди решат, что я свихнулся.

Пол на мгновение ощутил укол сопереживания, вспомнив, как сам предвидел те же трудности. Сопереживание на грани отождествления. Он тут же подавил это чувство. Теперь они необратимо разделены, у них разные проблемы и разные цели, и самое глупое, что он мог бы сделать, — забыть об этом.

Пик.

— Я мог бы тебя остановить, чтобы уберечь от скуки, пока не закончу подготовку, — если ты этого хочешь.

— Ты чересчур любезен. Я, однако, предпочту остаться в сознании. Мне есть что обдумать.

— От двенадцати до восемнадцати месяцев? Они уверены?

— Ну что я могу сказать? — сухо отозвалась Франческа Делука. — Так говорит их модель.

Мария изо всех сил старалась говорить спокойно.

— Это куча времени. Мы устроим тебе сканирование. Соберём деньги. Я могу продать дом и займу у Адена…

Франческа улыбнулась, но покачала головой.

— Нет, милая. — Её волосы слегка поседели, с тех пор как Мария в последний раз по‑настоящему смотрела на неё, стараясь сознательно оценить её облик, но никаких явных признаков болезни не было. — Какой в этом смысл? Даже если бы я этого хотела — а я не хочу, — что толку от цифровой копии, которая никогда не будет запущена?

— Она будет запущена. Компьютерные мощности дешевеют. Все на это рассчитывают. Тысячи людей хранят сканы в ожидании…

— Сколько замороженных трупов уже оживили?

— Это не одно и то же.

— Сколько?

— Физически — ни одного. Но некоторые из них были просканированы…

— И оказались нежизнеспособны. Все, кто вызывал интерес: всякие знаменитости, диктаторы, — имеют повреждения мозга, а до остальных никому дела нет.

— Файл с результатами сканирования не имеет ничего общего с замороженным трупом. Ты никогда не станешь нежизнеспособной.

— Да, но я никогда не окажусь среди тех, кого стоит возвращать к жизни.

Мария сердито уставилась на мать.

— Я верну тебя к жизни. Или ты не веришь, что у меня когда-нибудь найдутся для этого деньги?

— Может, и найдутся, — возразила Франческа. — Но я не собираюсь проходить сканирование, так что забудь об этом.

Мария сидела на краешке кровати и горбилась, не в силах найти удобную позу и не зная, куда девать руки. Солнце заливало комнату непристойно яркими лучами, обнажая каждую пушинку на ковре; ей приходилось сдерживаться, не позволяя себе встать и закрыть жалюзи. Почему Франческа не рассказала ей всё по телефону? По телефону было бы в тысячу раз легче.

— Ну ладно, — согласилась она, — сканирование проходить ты не хочешь. Но кто‑то в мире наверняка делает наномашины против рака печени. Хотя бы экспериментальные.

— Не для этого типа клеток. Этот онкоген не из самых распространённых, и никто толком не знает его клеточных маркеров.

— И что с того? Их ведь могут найти, верно? Могут рассмотреть клетки, выделить маркеры и модифицировать существующие наномашины. Вся необходимая информация есть в твоём теле.

Мария представила себе, как мутировавшие белки, образующие метастазы, торчат сквозь мембраны клеток, выделенные зловещим ядовито‑жёлтым цветом. Франческа проговорила:

— Не сомневаюсь, что при наличии достаточного умения, времени и денег это можно было бы сделать. Но так уж вышло, что никто не собирается предпринять ничего подобного в ближайшие восемнадцать месяцев.

Марию начало трясти. Дрожь накатывала волнами. Она не издавала ни звука, просто сидела и ждала, пока отпустит. Наконец выдавила:

— Должны же быть лекарства.

Франческа кивнула.

— Мне вводят лекарство, замедляющее рост первичной опухоли и ограничивающее метастазирование. Пересадку делать бессмысленно, вторичных разрастаний уже слишком много, так что отказ печени сейчас — наименьшая из моих забот. Я могу принимать средства общего цитотоксического действия, и всегда остаётся радиационная терапия, хотя не думаю, что польза от неё перевешивает побочные эффекты.

— Хочешь, я поживу с тобой?

— Нет.

— Я не помешаю. Ты же знаешь, я могу работать отовсюду.

— В этом нет необходимости. Я смогу за собой ухаживать.

Мария прикрыла глаза. Она не могла себе представить, что сможет выдержать это ещё час, не говоря уже год. Когда отец умер от сердечного приступа три года назад, она пообещала себе собрать денег, чтобы просканировать Франческу к её шестидесятилетию. Но даже не приблизилась к этой цели. «Я всё испортила. Зря тратила время. А теперь уже почти поздно».

— Может быть, удастся найти работу в Сеуле, — подумала она вслух.

— Я думала, ты не собираешься ехать.

Мария непонимающе взглянула на мать.

— Почему ты не хочешь сканироваться? Чего боишься? Я бы защитила тебя, сделала всё, что попросишь. Если не хочешь, чтобы тебя запускали, пока не преодолеют замедление, я этого дождусь. Если хочешь очнуться в физическом теле — органическом теле — я дождусь.

Франческа улыбнулась.

— Знаю, что дождёшься, милая. Дело не в этом.

— Тогда в чём?

— Я не хочу об этом спорить.

Мария была в отчаянии.

— Я не буду спорить. Но сказать ты мне можешь? Пожалуйста!

Франческа смягчилась.

— Послушай, когда сделали первую Копию, мне было тридцать три. Тебе было всего пять лет, и ты выросла с этой идеей, но для меня она всё ещё… слишком чуждая. Это нечто, что делают эксцентричные богатеи, ну как они когда‑то замораживали свои трупы. Для меня потратить сотни тысяч долларов ради шанса обзавестись компьютерной имитацией после смерти отдаёт… фарсом. Я не эксцентричный миллионер, не хочу тратить свои деньги — и твои тоже — на создание какого‑то… говорящего памятника собственному эго. У меня ещё сохранилось ощущение, что важно, а что нет, — она умоляюще взглянула на Марию. — Неужели это теперь ничего не значит?

— Это не будет имитацией. Ты будешь собой.

— И да, и нет.

— Что это значит? Ты же всегда говорила мне, что веришь…

— Я действительно верю, что Копии разумны. Просто я не сказала бы, что они — «тот же самый человек», с которого их сняли, или что другой. Тут нет ни правильного, ни ошибочного ответа, это вопрос не истины, а семантики. Дело в том, что у меня есть самоощущение, прямо сейчас, кто я, где проходят мои границы. И они не включают никакой Копии меня, запущенной в неопределённом будущем. Понимаешь? Сканирование не облегчит мне процесс умирания. Что бы ни думала на этот счёт моя Копия, если вдруг такая появится.

— Да это просто извращение, — сердито воскликнула Мария. — Это так же глупо, как… говорить в двадцать лет: «Не могу представить себя пятидесятилетней, такая старуха не может быть мной». А потом покончить с собой, потому что нечего терять, кроме этой старухи, а она не входит в твои «границы».

— По‑моему, ты обещала не спорить.

Мария отвернулась.

— Ты никогда раньше так не говорила. Всегда утверждала, что с Копиями нужно обращаться как с людьми. Если бы тебе не промыла мозги эта «религия»…

— Церковь Бога Безразличного не имеет официальной позиции относительно Копий — ни за, ни против.

— У неё нет позиции относительно чего бы то ни было.

— Верно. Поэтому вряд ли её можно винить в том, что я не хочу сканироваться. Так?

Мария чувствовала, что её буквально тошнит. Она почти год сдерживалась и ничего не говорила на эту тему, была в изумлении и ужасе, но силилась уважать выбор матери, а теперь она видела, что это действительно безумие и безответственность, не укладывающаяся в голове. Нельзя просто стоять и смотреть, как кто‑то, кого ты любишь, кто дал тебе твоё понимание мира, — превращает свои мозги в пульпу. Она возразила:

— Её можно винить, потому что она подточила твой здравый смысл. Они скормили тебе столько дерьма, что ты уже не способна ни о чём думать нормально.

Франческа лишь с упрёком взглянула на неё. Мария сразу ощутила укол вины: «Как ты можешь сейчас усложнять ей жизнь? Как можешь нападать на неё, когда она только что сказала тебе, что умирает?» Однако она не собиралась идти на попятный, выбирать самый лёгкий путь и «поддерживать больную». Вместо этого сказала:

— Бог безразличен… потому что именно Бог — причина, по которой всё такое, какое есть? И это должно давать нам чувство примирения с космосом, так?

Франческа покачала головой.

— Примирения? Нет. Нужно раз и навсегда избавиться от старых идей наподобие божественного вмешательства и от потребности в каких‑то доказательствах или хотя бы в вере, чтобы верить.

— Тогда в чём есть потребность? — спросила Мария. — Я вот не верю, и чего же мне не хватает?

— Веры?

— И ещё любви к тавтологиям.

— Не брани тавтологии. Это лучшая основа для религии, чем фантазии.

— Это хуже тавтологии. Это… жонглирование смыслом слов по собственной прихоти, что‑то из Льюиса Кэрролла или из Джорджа Оруэлла. «Бог — причина всего… в чём бы эта причина ни состояла». Тому, что любой нормальный человек попросту назовёт законами физики, вы решили дать имя Б‑О‑Г, лишь по той причине, что у этого слова имеются всякие исторические связи, обманчивые коннотации. Вы утверждаете, что это не имеет ничего общего со старыми религиями, так зачем использовать их терминологию?

— Мы не отрицаем историю слова, — объяснила Франческа. — Во многом мы порвали с прошлым, но признаём наше происхождение. Бог — это концепция, которой люди пользуются тысячелетиями. Тот факт, что мы очистили идею от примитивных предрассудков и грёз об исполнении желаний, не означает, что мы не следуем традиции.

— Но вы не очистили идею, а сделали её бессмысленной! И поделом. Но ведь вы, кажется, сами этого не сознаёте. Вы избавились от всех явных глупостей — всяких там чудес, антропоморфизма, ответов на молитвы, — но, кажется, не заметили, что, когда вы это сделали, не осталось абсолютно ничего, что стоило бы называть религией. Физика — не теология. Этика — не теология. К чему притворяться, будто это одно и то же?

— Разве не понимаешь? Мы говорим о Боге по той простой причине, что всё ещё хотим говорить. В людях есть глубоко укоренившееся стремление использовать это слово, концепцию и совершенствовать её, а не отбрасывать — несмотря на тот факт, что её смысл уже не тот, каким был пять тысяч лет назад.

— И вы прекрасно знаете, откуда берётся это стремление! Оно не имеет ничего общего с каким‑то реальным божеством. Это продукт культуры и нейробиологии, порождение нескольких случайностей в ходе эволюции и истории.

— Ну конечно. А какое человеческое качество возникло иначе?

— Так зачем ему поддаваться?

Франческа рассмеялась.

— Зачем поддаваться вообще чему-нибудь? Религиозные побуждения — не какой‑то… инопланетный мозговой вирус. Они, если их брать в чистом виде, освобождёнными от всего наносного, — не продукт промывки мозгов. Это часть того, что я есть.

Мария уткнулась лицом в ладони.

— Часть? Когда ты так говоришь, кажется, что это уже не ты.

— А тебе никогда не хотелось поблагодарить Бога, когда твои дела шли хорошо? — спросила Франческа. — Не хотелось попросить у Него сил, когда ты в них нуждалась?

— Нет.

— А мне — да. Хотя я знала, что Бог безразличен. И если Бог — причина всего, то он же — причина стремления использовать слово «Бог». А значит, всякий раз, когда я извлекаю из этого стремления силу, утешение или смысл, именно в Боге источник этой силы, утешения, смысла. И если Бог — хотя он и безразличен — поможет мне принять то, что со мной будет, почему тебя это так печалит?

По пути домой Мария сидела в электричке рядом с мальчишкой лет семи, всю дорогу дёргавшимся под беззвучные ритмы нейроиндуцированной ВМУЗ — видеомузыки с участием зрителя. Нейроиндукцию разработали для лечения эпилепсии, но самое распространённое её применение словно вызывало те самые симптомы, которые данная технология изначально должна была снимать. Искоса поглядывая на мальчика, Мария видела, как бегают за зеркальными очками его глазные яблоки.

По мере того как потрясение от известия постепенно слабело, Мария начинала видеть всё яснее. На самом деле причина крылась не в религии, а в деньгах. «Она хочет быть мученицей, не дать мне потратить ни цента. А всё прочее — рационализация. Должно быть, она набралась от своих родителей всей этой ерунды о том, как важно не быть „обузой“, не нагружать чрезмерно следующее поколение, не „разрушать лучшие годы их жизни“».

Велосипед она оставила в камере хранения на Центральном вокзале. Ехала домой медленно, среди лениво ползущих по случаю воскресного вечера машин, всё ещё чувствуя себя выжатой и трясущейся, но уже чуть более уверенной — теперь, когда она имела возможность всё продумать. От двенадцати до восемнадцати месяцев? Она соберёт деньги меньше чем за год. Уж как‑нибудь. Она покажет Франческе, что способна выдержать эту ношу, а когда это будет сделано, мать перестанет выдумывать отговорки.

Дома Мария поставила вариться овощи, затем поднялась в спальню и проверила почту. Шесть посланий лежало в рубрике «мусор», четыре в категории «Автоверсум», а в «скучных, но прибыльных» — ничего. После её письма в «Автоверсум ревью» почти каждый подписчик успел с ней связаться. Поздравления, запросы дополнительных данных, предложения сотрудничества плюс несколько пограничных обращений от сдвинутых, полных непонимания и сетований. Её успех с A. lamberti породил даже небольшую сенсацию, будучи отмечен в несколько менее специализированном журнале «Мир клеточных автоматов». Всё это выглядело до странности непраздничным, чему Мария в известной степени радовалась: так было легче видеть событие в должной перспективе.

От мусорной почты она избавилась одним движением руки по сенсорному экрану, затем мгновение сидела, рассматривая письма по «Автоверсуму» и размышляя, не поступить ли так же с ними. «Нужно всё хорошенько спланировать. Сосредоточиться на зарабатывании денег и перестать тратить время на эту муру».

Она пробежала глазами первое сообщение. Девочка-подросток из Канзас-Сити жаловалась, что не смогла воспроизвести результаты Марии, плавно переходя к описанию собственной мучительной версии эксперимента. Мария остановила и стёрла файл двадцать секунд спустя: она уже дала пространные ответы на полдюжины подобных писем, тем самым полностью исчерпав всякое чувство долга, которое испытывала по отношению к «сообществу Автоверсума».

Запуская второе письмо, она почуяла, что внизу что‑то горит, и вдруг вспомнила, что плита свихнулась ещё в пятницу — теперь за всем требовалось присматривать, нельзя было даже дистанционно выключить конфорки. Повысив громкость на терминале, она поспешила в кухню.

Шпинат превратился в пригоревшее месиво. Мария запустила кастрюльку через всю узенькую комнатку, и та отскочила почти прямо ей под ноги. Вновь схватив кастрюльку, Мария принялась дубасить ею о стену возле плиты, так что плитки кафеля треснули и посыпались на пол. Крушить дом оказалось лучшей разрядкой, чем она могла предположить. Всё равно, что рвать на себе одежду или волосы либо причинять себе боль. Она без устали лупила по стене, пока не сбилось дыхание. Голова кружилась, лицо пылало; она обливалась потом от странного жара, который не вспыхивал в ней со времени детских истерик. Мать касается её щеки тыльной стороной руки, отирая гневные слёзы. Прохладная кожа, прикосновение обручального кольца. «Тссс. Посмотри, в каком ты виде. Вся горишь!»

Немного погодя она успокоилась и заметила, что сообщение наверху по‑прежнему звучит. Должно быть, отправитель запрограммировал его проигрываться по кругу, пока адресат не подтвердит получение. Мария села на пол и прислушалась.

— Меня зовут Пол Дарэм. Я прочёл вашу статью в «Автоверсум ревью». То, что вам удалось проделать с A. lamberti, произвело на меня очень сильное впечатление, и, если вас может заинтересовать финансирование, которое позволит продолжать эксперименты, перезвоните мне по данному номеру, чтобы мы могли это обсудить.

Марии пришлось выслушать это трижды, прежде чем она убедилась, что поняла всё правильно. «Финансирование, которое позволит продолжать эксперименты». Фраза показалась ей преднамеренно осторожной и двусмысленной, но означать могла в конечном счёте только одно.

Какой‑то идиот предлагал ей работу.

Когда Дарэм попросил о личной встрече, Мария была слишком поражена, чтобы увильнуть от предложения. Он сообщил, что живёт в северной части Сиднея, и предложил встретиться на следующее утро в городе, в кафе «Маркет-стрит». Мария и здесь не нашла что возразить, просто кивнула — хорошо ещё, что она звонила через программный фильтр, устранявший с её лица и из голоса все следы беспокойства. Большинство контрактов на программирование заключалось без всяких бесед, даже по телефону: проводился полностью автоматизированный тендер, основанный исключительно на поданных заявках и имевшихся у организатора сведениях о прежних достижениях соискателей. Встречаться с нанимателем лицом к лицу Марии не приходилось с тех пор, как она в студенческие годы подрабатывала уборщицей.

Только отключив связь, она сообразила, что так и не поняла, чего Дарэм от неё хочет. Настоящий фанатик «Автоверсума» — с определённой натяжкой такое можно было себе представить — мог бы поделиться деньгами ради возможности с ней сотрудничать; например, оплачивал бы компьютерное время, чтобы потом разделить честь дальнейших успехов. Какое‑то другое объяснение было сложно придумать.

Мария полночи провалялась без сна, прокручивая заново их короткий разговор и гадая, не упустила ли она что‑то очевидное и не столкнулась ли с мошенником. Незадолго до двух часов она встала, произвела быстрый поиск по «Автоверсум ревью» и ещё нескольким журналам, посвящённым клеточным автоматам. Нигде не удалось обнаружить никаких статей человека по фамилии Дарэм.

Около трёх Мария бросила пустые раздумья и умудрилась заставить себя заснуть. Ей приснилось, что она не спит и продолжает расстраиваться из‑за болезни матери, а потом понимает, что видит сон, и сердито бранит себя, потому что это свидетельство её любви — опять лишь иллюзия.

Томас ехал в лифте из офиса к себе домой. При жизни это была десятиминутная поездка на муниципальной электричке, а теперь, почти четыре субъективных месяца спустя, он попривык к более короткому пути. Сегодня он приступил к подъёму без лишних мыслей, наслаждаясь созерцанием дубовых панелей, и уже был почти убаюкан слабым гудением двигателя, как вдруг на полпути вверх без особой причины пережил мгновенное головокружение, словно элегантный гроб, в котором он находился, перешёл в свободное падение.

После возрождения Томас поначалу всё время переживал из‑за этого. Какие аспекты прошлого ему следует воспроизвести, чтобы сохранить нормальность, а какие отбросить честности ради. Окно с видом на город представлялось достаточно безвредным, но проходить и проезжать сквозь искусственно созданную толпу ему казалось гротескным, а когда несколько раз он всё‑таки попробовал, обнаружил, что это выводит его из равновесия. Слишком похоже на жизнь и на его мечту вновь когда-нибудь оказаться среди людей. Томас не сомневался, что со временем привык бы к иллюзии, но он этого не хотел. Когда, наконец, он сможет вселиться в управляемого робота, не уступающего утраченному телу, когда пройдётся по настоящим улицам и проедется в реальном поезде, — пусть остроту этого переживания не притупляют годы правдоподобных имитаций.

Томас не хотел заниматься самообманом, но, если не считать нежелания воспроизводить все детали телесной жизни до грани пародии, было довольно сложно определить, с чего начинается самообман. Он отверг идею, чтобы ближайшая дверь волшебным образом всегда открывалась именно туда, куда ему нужно попасть, а телепортироваться по щелчку пальцев ему вовсе не хотелось. Может, самым «честным» выбором было бы признать неограниченную пластичность виртуальной реальности и воспользоваться ею, но Томас нуждался в мире с постоянной структурой, а не в городе из сновидений, преображающемся по его малейшему капризу.

В конечном счёте он нашёл компромисс: Томас создал для своей версии Франкфурта специальную служебную географию или архитектуру. В этой альтернативной топологии здания в городе, между которыми он перемещался, считались составленными друг на друга, что позволяло соединить их все одной шахтой лифта. Дом Томаса, находившийся в «пригороде», начинался шестнадцатью этажами «выше» городского офиса; в промежутках находились залы заседаний, рестораны, галереи и музеи. Остановившись на этой организации пространства, владелец рассматривал её теперь как неизменную, и если вид из каждого помещения после прибытия туда резко противоречил взаиморасположению, то с парадоксом такого уровня Томас был способен ужиться.

Он вышел из лифта в большой холл на первом этаже своего дома. Это двухэтажное здание, окружённое скромным садом в десять гектаров, принадлежало только ему, в точности как и его прототип из реального мира со времени развода и до последних дней болезни, когда в дом въехал медицинский персонал. Поначалу Томас запустил роботов-уборщиков, бесполезно скользивших по коридорам, и роботов-садовников, подстригавших клумбы, полагая их частью архитектуры, как сточные трубы, решётки кондиционеров и прочие ныне бесполезные детали. Роботов он отменил после первой недели. Сточные трубы остались.

Головокружение прошло, но он всё же отправился в библиотеку и налил себе порцию из двух хрустальных графинов — бодрящая смесь Уверенности В Себе И Оптимизма. Одним-единственным словом он мог бы вызвать полноценную панель управления настроением — парящий призрак, всегда напоминавший пульт для микширования в студии звукозаписи, — и настроить параметры своего расположения духа таким образом, чтобы дальше не захотелось менять настройки. Но столь откровенно технологические метафоры его обескураживали. А вот меняющие настроение «снадобья» работали точно и без побочных эффектов, чего было бы невозможно добиться с помощью настоящей химии (можно было воспроизвести и действие реальных фармакологических препаратов, но едва ли в этом имелась необходимость). Естественнее казалось пропустить несколько глотков «спиртного» для укрепления духа, чем манипулировать с той же целью настройками на висящей в воздухе шеренге потенциометров.

Даже если конечный результат был в точности таким же.

Томас опустился в кресло, между тем как питьё начинало оказывать своё действие, — по его решению оно срабатывало постепенно: приятное тепло разливалось в животе, и лишь затем начинались тонкие манипуляции с самим мозгом, — и попытался осмыслить встречу с Полом Дарэмом.

Вы должны позволить мне показать, что вы такое на самом деле.

Рядом с креслом находился терминал. Томас нажал кнопку, и на экране появился один из его личных помощников, Ханс Лёр. Томас небрежно бросил:

— Разузнай, что сможешь, о моём посетителе, идёт?

— Слушаюсь, — тотчас отозвался Лёр.

Помощников у Томаса было шестеро, они посменно дежурили круглые сутки. Все — люди из плоти и крови, но настолько основательно оснащённые электроникой, что могли переключаться с обычной скорости психических процессов на замедленную и обратно по своей воле. Томас держал их на расстоянии и общался с ними только по терминалу; разница между посещением «во плоти» и «всего лишь изображением» на экране при внимательном рассмотрении не выдерживала критики, но на практике её можно было проводить в жизнь достаточно жёстко. Иногда Томас представлял, что его персонал трудится в Мюнхене или Берлине… «достаточно далеко», чтобы «объяснять» тот факт, что он никогда не встречался с ними лично. И в то же время «достаточно близко», чтобы придать некий метафорический смысл их способности выступать посредниками в отношениях с внешним миром. Он не дал себе труда выяснить их истинное местопребывание — на тот случай, если факты вступят в противоречие с этим удобным мысленным образом.

Томас вздохнул и ещё хлебнул УВС‑О. Всё это было беспрерывным поиском равновесия, хождением по канату. Копия легко может свихнуться в любую сторону. Начни придавать правде слишком большое значение и окажешься одержим инфраструктурой — алгоритмами, программами обработки зрительной информации, механизмами «обмана», скрытыми под каждой поверхностью. Перестань о ней заботиться вообще — мало-помалу сдашься на милость утешительных фантазий, в которых жизнь течёт обычным путём, а всё, что противоречит иллюзии физического существования, приходится обходить или перетолковывать.

Может, в этом состоял настоящий план Дарэма — свести его с ума?

Прежде чем впустить Дарэма к себе, Томас затребовал на него обычный беглый обзор, показавший, что этот человек работал как специалист по продажам в «Грифон Файнэншл Продактс» — умеренно успешной англо-австралийской компании — и не имел криминальной истории. В более изощрённых предосторожностях нужды не возникало, посетитель не мог нанести ущерб. Консультанты Томаса по виртуальной реальности уверяли его, что ничто, кроме непосредственных физических манипуляций с аппаратурой, не может причинить ему вред или разрушить систему; никакой сигнал, пришедший по проводящему волокну из внешнего мира, не пройдёт дальше внешних защитных слоёв программной оболочки. Гости, повергающие окружение в хаос с помощью вируса, порождённого злодейски хитроумным пощёлкиванием пальцев в двоичном коде, — предмет досужего вымысла сочинителей развлекательных историй (и в самом деле, Томас однажды видел такую сцену в «Мутной семейке»).

Дарэм говорил: «Я пришёл не для того, чтобы вам лгать. Я лежал в психиатрической лечебнице. Десять лет. Я страдал иллюзиями. Причудливыми, сложно построенными видениями. Теперь я осознаю, что был серьёзно болен. Оглядываясь назад, я это понимаю. Но в то же время, оглядываясь назад, я помню всё, что, как я полагал, происходило во время моего безумия. И, ни на миг не подвергая сомнению свою болезнь, я нахожу эти воспоминания столь убедительными…»

По коже Томаса поползли мурашки. Он поднял бокал… и отставил в сторону. Он знал, что если продолжит пить, то всё, что говорил этот человек, ни в малейшей степени не сможет его обеспокоить, но пока выпил недостаточно и не был уверен, что хочет именно этого.

«Если вы не готовы провести эксперимент на себе, по крайней мере подумайте о возможных выводах. Представьте, что вы изменили способ своего обсчёта, и вообразите возможные последствия. Gedanken[4] — эксперимент — неужели это большая просьба? В каком‑то смысле, именно это я когда‑то и делал».

Терминал издал мелодичную трель. Томас ответил.

— Предварительный отчёт по Дарэму готов, — сообщил Лёр. — Мне зачитать?

Томас покачал головой.

— Я просмотрю файл.

Он пробежал его на первом уровне детализации. Пол Кингсли Дарэм. Родился в Сиднее 6 июня 2000 г. Родители: Элизабет Энн Мэддокс и Джон Артур Дарэм… совладельцы гастрономического магазина в Конкорде, пригороде Сиднея, с 1996 по 2032… отойдя от дел, поселились в городе Маккай, штат Квинсленд… ныне оба скончались по естественным причинам.

Учился в государственной средней школе. Получил аттестат о среднем образовании в 2017 г., оказавшись по результатам среди первой четверти лучших выпускников, наилучшие баллы имел по физике и математике. В 2018‑м отучился один курс на отделении естественных наук Сиднейского университета; все экзамены сдал, но учёбу бросил. С 2019‑го по 2023‑й путешествовал по Таиланду, Бирме, Индии, Непалу. В 2024‑м вернулся в Австралию, получил диагноз «органический галлюцинаторный синдром», вероятно врождённый… Заболевание частично купировано медикаментозным лечением. Сменил много мест работы случайным образом, пока в мае 2029‑го его состояние не ухудшилось… в январе 2031‑го получил пенсию по инвалидности. Помещён в психиатрический стационар Блэктаунской больницы 4 сентября 2035 г.

11 ноября 2045 г. подвергнут коррекционной нанохирургии гиппокампа и префронтальной коры головного мозга… Операция объявлена полностью успешной.

Чтобы выяснить, что было в десятилетнем промежутке, Томас переключился на второй уровень, но почти ничего не нашёл, кроме длинного перечня лекарств, пересадок нервной ткани и векторов генной терапии, которыми бомбардировали черепушку Дарэма в этот период без видимых результатов. Периодически попадались отметки о том, что лечение испытывали вначале на частичных моделях мозга, но на практике они никогда не срабатывали. Томас задумался, известно ли об этом Дарэму, а также о том, что, по мнению этого человека, происходит, когда лекарство оценивают на пятнадцати отдельных моделях областей мозга, которые, вместе взятые, охватывают весь орган…

С 2046 по 2048‑й изучал финансы и административное дело в Университете Макуори. В 2049‑м окончил его с дипломом первого класса и тут же был нанят «Грифоном» на должность ученика специалиста по продажам. На 17 января 2050 г. — сотрудник отдела искусственного интеллекта.

Это означало, что он продавал в разной форме защиту Копиям, боявшимся, что у них отберут их имущество. В рабочие обязанности Дарэма наверняка входило проведение многих часов в качестве посетителя виртуального пространства, хотя вряд ли они включали такие вещи, как повествования о собственной душевной болезни или предложение клиентам метафизических gedanken-экспериментов. Или, коль на то пошло, растрату рабочего времени на Копий, слишком хорошо защищённых, чтобы нуждаться в услугах «Грифона».

Томас отодвинулся от терминала. Как‑то слишком просто. Дарэм надул докторов, заставив их поверить в своё излечение, а потом с типичными для параноика упорством и хитростью принялся добиваться положения, в котором мог встречаться с Копиями и делиться с ними открывшейся ему Высшей Истиной… заодно постаравшись выудить у них немного денег.

Если Томас свяжется с «Грифоном» и сообщит, чем занимается их чокнутый коммивояжер, Дарэм наверняка вылетит с работы, кончив вероятно тем, что окажется в прежнем заведении, и можно надеяться, что вторая попытка нанохирургии наконец достигнет цели. Дарэм, вероятно, никому не навредил, но позаботиться о том, чтобы он получил лечение, — вероятно, самое милосердное, что можно предпринять.

Уверенный в себе и оптимистичный человек тут же взялся бы за телефон. Томас посмотрел на своё питьё, но решил немного обождать, прежде чем утопить в бокале возможные альтернативы.

Дарэм говорил: «Я понимаю: всё, что, как мне кажется, я испытал, было вызвано моей болезнью, и знаю: не существует простого способа вас убедить, что я не безумен по‑прежнему. Но, даже будь оно и так… почему это должно делать поднятый мною вопрос менее важным для вас? Большинство людей из плоти и крови живут и умирают, не зная и не желая знать, что они такое; насмехаясь над самой мыслью, что это может иметь значение. Но вы не из плоти и крови и не можете позволить себе роскошь сохранять невежество».

Томас встал и прошёлся к зеркалу над камином. На первый взгляд, его внешность всё ещё была основана, главным образом, на результатах последнего сканирования: та же буйная седая шевелюра и обвисшая, пятнистая, просвечивающая кожа восьмидесятипятилетнего человека. Осанка, однако, у него была юношеская: воссозданная по файлам сканирования модель подверглась всестороннему внутреннему омоложению, смахнувшему шестьдесят лет износа с каждого сустава, мышцы, вены и артерии. «Быть может, — задумался Томас, — лишь вопрос времени, когда тщеславие наконец одолеет, и он сделает то же самое с внешним обликом. Многие из его деловых партнёров постепенно утрачивали признаки старения, но мало кто прыгнул назад сразу на двадцать, тридцать, пятьдесят лет или вообще полностью сменил внешность. Что честнее? Выглядеть как восьмидесятипятилетний человек из плоти и крови (кем он не являлся) или выглядеть так, как он хотел бы выглядеть… быть тем, кем предпочёл бы… будь у него выбор. А выбор есть».

Томас прикрыл глаза и коснулся пальцами щёк, изучая поверхность одряхлевшей кожи. Если он верит, что его суть определяется этой дряхлостью, значит, она и определяется. А если он научится принимать новое юное тело, то же будет верно и для него. И всё же он не мог избавиться от чувства, что внешнее омоложение лишь наденет на него маску молодости, тогда как «истинное лицо» останется и будет стареть… где‑то. Прямо Дориан Грей — дурацкая аллегория с моралью, набитая давно устаревшими «вечными» истинами.

А приятно было просто чувствовать себя здоровым и энергичным, освободиться от артритов, болей, судорог и трясущихся рук, от одышки, которую он до сих пор ярко помнил. Что‑либо большее казалось слишком лёгким, слишком необязательным. Любая Копия могла в мгновение ока стать Адонисом из Голливуда. Как любая Копия могла обогнать пулю, поднять здание, сдвинуть планету с орбиты.

Томас открыл глаза, протянул руку и коснулся поверхности зеркала, поняв, что уклоняется от решения. Но одно всё ещё беспокоило.

Почему Дарэм выбрал его? Может быть, этот человек и живёт в иллюзорном мире, но на каком‑то уровне он умён и рационален. Зачем было изо всех Копий, чувство незащищённости которых он мог бы эксплуатировать, выбирать именно ту, у которой имелась непроницаемая оболочка, припрятанная аппаратура, отлично управляемый трастовый фонд? Зачем выбирать мишенью того, кому, казалось бы, совершенно нечего бояться?

Томас почувствовал, что головокружение возвращается. Шестьдесят пять лет прошло. Его имя не упоминалось ни в одной газетной статье или полицейском отчёте, никакой поиск по базам данных, сколь угодно хитроумный, не мог связать его с Анной. Ни одной живой душе не было известно, что он сделал, и уж точно не пятидесятилетнему вылеченному психу с противоположной стороны света.

Да и человек, совершивший преступление, был мёртв. Томас наблюдал за кремацией его тела.

Неужели он всерьёз думает, что предложение Дарэма об убежище — какой‑то хитро закодированный эвфемизм, означавший готовность не ворошить прошлое? Шантаж?

Нет. Это смехотворно.

Так почему не сделать пару звонков, и пускай об этом бедолаге позаботятся? Почему не оплатить ему лечение у лучших швейцарских нейрохирургов (загодя верифицирующих все свои процедуры на самых продвинутых группах частичных моделей головного мозга…).

Или он всё‑таки верит в возможность того, что Дарэм мог говорить правду? Что он может запустить вторичную Копию в таком месте, куда никто не доберётся и за миллиард лет?

Терминал зазвенел. Томас проговорил:

— Да?

Лёра успел сменить Гейдрих: иногда дежурства чередовались так быстро, что у Томаса голова шла кругом.

— Через пять минут у вас встреча с советом директоров «Гайстбанка», сэр.

— Спасибо. Сейчас спущусь.

Томас ещё раз оглядел себя в зеркале. Произнёс:

— Причесать.

Волосы были приведены в сносный вид, с лица сбежала бледность, глаза просветлели, некоторые лицевые мышцы напряглись, а другие расслабились. Костюм ухода не требовал: как и при жизни, он был немнущимся.

Томас чуть не рассмеялся, но выражение свежепричёсанного лица не позволяло. «Практичность, честность, самодовольство, безумие». Ходьба по натянутому канату. По одним меркам ему девяносто лет, по другим — восемьдесят пять с половиной, а он всё ещё не научился жить.

По пути к лифту он подхватил бокал с Уверенностью и Оптимизмом и выплеснул его содержимое на ковёр.

Пол спустился по лестнице и несколько раз обошёл квартал, надеясь слегка и ненадолго развеяться. Он устал каждую секунду бодрствования размышлять о том, что он такое. Улицы вокруг были достаточно знакомыми, чтобы если не способствовать самообману, то хотя бы позволить ему принять себя как есть.

Было сложно отделять факты от слухов, но он слышал, что даже гипербогатеи имели обыкновение жить во вполне обычном окружении, предпочитая реализм, а не фантазии о власти. Несколько моделей психотиков якобы сделали себя диктаторами, обитающими в пышных дворцах, где обслуга ползала перед ними на четвереньках, но для большинства Копий целью являлась иллюзия непрерывности существования. Если вам отчаянно хочется убедить себя, что вы — тот самый человек, о котором говорят ваши воспоминания, то худшее, что можно сделать, — это пыжиться, окружая себя виртуальной древностью (с современными удобствами) и изображая Клеопатру или Рамзеса II.

Пол не считал, что он «и есть» его оригинал. Он знал, что он — лишь облако противоречивых данных. Чудо, что он вообще способен верить в собственное существование.

Откуда у него берётся это чувство самого себя?

Непрерывность. Последовательность. Мысль, следующая за мыслью и создающая связный узор.

Но откуда берётся связность?

У человека или у Копии, обрабатываемой обычным путём, физика, лежащая в основе как мозга, так и компьютера, служит гарантией того, что состояние ума в каждый момент времени непосредственно влияет на следующее состояние. Непрерывность — простейшее порождение причин и следствий, когда то, что ты думаешь в момент А воздействует на то, что ты думаешь в момент Б, а оно — на твои же мысли в момент В… Но когда его субъективное время было перемешано, поток причин и следствий внутри компьютера не имел никакого отношения к потоку его восприятия. И как второе могло зависеть от первого? Когда программа выдавала его жизнь в порядке ГБВДА, а он по‑прежнему проживал её как АБВГД, было очевидно, что порядок — всё, а причина и следствие не имеют значения. Восприятие с тем же успехом могло возникать случайным образом.

«Предположим, что специально разрегулированный компьютер проводит тысячу лет или ещё больше, перескакивая из состояния в состояние под действием исключительно электрического шума. Может ли в нём воплотиться сознание?»

В реальном времени ответ «вероятно, нет». Потому что вероятность случайного возникновения какой-либо связности слишком мала. Реальное время, однако, — лишь одна из возможных систем отсчёта. А как насчёт остальных? Если состояния, которые по очереди принимает машина, можно перетасовать во времени случайным образом, кто ответит, какого рода сложный порядок может появиться из хаоса?

Пол одёрнул себя. А не ерунда ли это? Всё равно, что утверждать, будто в любой комнате, полной обезьян, действительно печатается собрание сочинений Шекспира, просто буквы случайно расположены не в том порядке. Так же глупо, как заявлять, что в любом достаточно крупном камне заключён «Давид» Микеланджело, а на любом складе, набитом холстами и красками, хранится собрание работ Рембрандта и Пикассо. И не в латентной форме, дожидаясь, пока какой-нибудь ловкий копиист воплотит их физически, а исключительно благодаря возможности изменения пространственно-временных координат.

Для картины и статуи — да, это шутка. Где взять наблюдателя, который воспринимал бы краски уже положенными на холст, видел бы каменную фигуру, окружённую только воздухом?

Но если искомый порядок — не изолированный предмет, а самодостаточный мир, обитаемый по крайней мере одним наблюдателем, способным соединить точки изнутри… Не приходилось сомневаться, что такое возможно. Он уже сделал это: в последней пробе второго эксперимента без усилий воссоздал себя из пыли рассеянных по воле случая мгновений, из кажущегося белого шума в реальном времени. Верно, то, что сделал компьютер, было подстроено, его якобы бессмысленные расчёты гарантированно должны содержать мысли и чувства Пола. Но если взять достаточно большой набор по‑настоящему случайных чисел, нет никакой гарантии, что в нём по чистой случайности не отыщется скрытых последовательностей, столь же сложных и связных, как те, что определяли Пола. И не окажутся ли эти последовательности, как бы они ни были перемешаны в реальном времени, обладающими сознанием, в точности как Пол, и так же, как он, собирающими воедино собственные субъективные миры?

Пол вернулся домой, силясь побороть головокружение и ощущение нереальности происходящего. Вот тебе и развеялся; теперь он ощущал истинную странность своей природы острее, чем когда-либо.

Хочет ли он ещё соскочить? Нет. Нет! Как можно заявлять, что он благополучно проснётся, забыв самого себя, — проснётся, «вернув» себе свою жизнь, — если у него только-только забрезжили ответы на вопросы, которыми не отваживался задаться даже его оригинал?

Мария появилась в кафе раньше срока на пятнадцать минут — чтобы обнаружить Дарэма уже сидящим там, за столиком у входа. Она была удивлена, но не без облегчения. Ведь предполагаемое долгое ожидание отменялось, времени разнервничаться у неё не будет. Дарэм заметил её сразу, как только она вошла. Они обменялись рукопожатием и обычными любезностями, заказали кофе со встроенного в столик меню с сенсорным экраном. Вид Дарэма во плоти никак не противоречил впечатлению, составленному ею по телефону: средних лет, спокойный, одет консервативно — совсем не похож на типичного фаната «Автоверсума».

— Я всегда считала себя единственным подписчиком «Автоверсум ревью» в Сиднее, — начала Мария. — Пару раз мне пришлось общаться с Йеном Саммерсом из Хобарта, но я не представляла, что кто‑то живёт так близко.

— Вам неоткуда было что‑то знать обо мне, — ответил Дарэм извиняющимся тоном. — Боюсь, я всегда ограничивался чтением статей, но никогда ничего не публиковал и в конференциях не участвовал. На самом деле я сам не работаю в «Автоверсуме». Нет времени. Да и умения, если честно.

Мария переварила это сообщение, стараясь не показывать изумления. Всё равно что услышать о ком‑то, изучающем шахматы, что он никогда в них не играл.

— Но я очень внимательно следил за прогрессом в этой области и вполне способен оценить то, что вам удалось сделать. Может быть, лучше, чем некоторые из ваших собратьев-экспериментаторов. Думаю, я вижу всё в более широком контексте.

— Вы имеете в виду… в контексте клеточных автоматов в целом?

— Клеточных автоматов и искусственной жизни.

— Это ваш главный интерес?

— Да.

«Но при этом никакого участия?» Мария пыталась представить, что этот человек — покровитель исследований искусственной жизни, щедро спонсирующий многообещающих молодых экспериментаторов; Лоренцо Великолепный для начинающих Боттичелли и Микеланджело теории клеточных автоматов. Не вышло. Даже не будь такая идея смехотворна в принципе, Дарэм просто не выглядел настолько богатым.

Подали кофе. Дарэм хотел расплатиться за обоих, но, когда Мария воспротивилась, он позволил ей заплатить за себя без споров, она немного расслабилась. Когда робот-тележка укатил прочь, сразу перешла к делу:

— Вы сказали, что хотите финансировать исследования, основанные на моих результатах, полученных с A. lamberti. Вас интересует какое‑то конкретное направление?..

— Да. Я задумал нечто специфическое, — Дарэм поколебался. — Я ещё не знаю, как лучше всего это объяснить, но хотел бы, чтобы вы мне помогли… доказать одну вещь. Мне нужно, чтобы вы сконструировали зародыш биосферы.

Мария промолчала. Она даже не была уверена, что правильно его расслышала. «Зародыш биосферы» на жаргоне терраформистов означал все виды растений и животных, необходимые для создания нестерильной, но теоретически пригодной для жизни на планете устойчивой экосистемы. Ни в каком ином контексте она это словосочетание не встречала.

Дарэм продолжал:

— Я хочу, чтобы вы разработали среду для биосферы — поверхность планеты, если предпочитаете думать об этом в таких терминах, — и один простой организм, который смог бы, по вашему мнению, с течением времени эволюционировать во множество видов, заполнив потенциальные экологические ниши.

— Разработать среду? Так вам… нужен ландшафт для виртуальной реальности? — Мария старалась не выказать разочарования. Неужто она и впрямь ожидала, что ей будут платить за работу в «Автоверсуме»? — С микроскопической первобытной жизнью? Какой-нибудь… архейский тематический парк, где посетители смогут уменьшиться до размеров водоросли и посмотреть на своих древнейших предков?

При всём своём отвращении к лоскутной виртуальности Мария обнаружила, что идея ей почти нравится. Если Дарэм даст ей возможность координировать весь проект и как следует профинансирует работу, это будет в тысячу раз интереснее любого из унылых контрактов на создание ВР, которые ей приходилось получать в прошлом. И намного выгоднее. Но Дарэм ответил:

— Нет. Прошу вас, забудьте о виртуальной реальности. Я хочу, чтобы вы разработали организм и среду — в «Автоверсуме», — обладающие описанными мной свойствами. И об архейских водорослях тоже забудьте. Я не жду, что вы воспроизведёте в рамках химии «Автоверсума» древнейшие формы жизни на Земле, даже если такое возможно. Просто хочу, чтобы вы построили систему… с теми же возможностями.

Мария была совсем сбита с толку.

— Когда вы упомянули поверхность планеты, я решила, что имеется в виду полномасштабный виртуальный пейзаж, несколько десятков квадратных километров. Но раз вы говорите об «Автоверсуме»… это должна быть какая-нибудь трещина на морском дне, нечто в этом роде? Что‑то более-менее похожее на локальные природные условия древней Земли? Немногим более «естественное», чем чашка с культурой, растущей на двух разных сахарах?

— Извините, — проговорил Дарэм, — я выражаюсь не очень понятно. Конечно, вам понадобится испытать зародышевый организм на множестве микросред. Лишь таким способом с достаточной уверенностью можно будет предсказать, что он выживет, станет приспосабливаться, мутировать… процветать. Но после того как вы этого добьётесь, нужно будет описать полную картину — планетарную среду, способную существовать в «Автоверсуме», где зародыш, по всей вероятности, эволюционирует в высшие формы жизни.

Мария заколебалась. Она начинала сомневаться, имеет ли Дарэм представление о масштабах того, что делается в «Автоверсуме».

— Что, собственно, вы имеете в виду под «планетарной средой»?

— Всё, что покажется вам необходимым. Скажем… тридцать миллионов квадратных километров? — Он рассмеялся. — Не хватайтесь за сердце. Я не жду, что вы смоделируете всё атом за атомом. Понимаю, что все компьютеры на Земле могут справиться разве что с лужицей, оставшейся после прилива. Я просто хочу, чтобы вы описали значимые характеристики. На это вам хватит пары терабайт; вероятно, даже меньше. На топографию уйдёт немного: неважно, какие в точности формы примет гора, долина или пляж; всё, что вам нужно, — статистическое описание, несколько соответствующих объекту фрактальных показателей. С метеорологией и геохимией — за неимением лучшего слова — будет посложнее. Но, думается, вы поняли, к чему я клоню. Всё важное, что касается ненаселённой планеты, можно подытожить в относительно небольшом объёме данных. Я не жду, что вы вручите мне гигантскую сетку «Автоверсума», включающую каждый атом каждой песчинки.

— Конечно, нет, — поддакнула Мария. Ситуация с каждой минутой становилась все более странной. — Но… зачем могут понадобиться спецификации целой «планеты» в какой бы то ни было форме?

— Размеры среды и наличие вариаций характера местности и климата — важные факторы. От таких деталей зависит количество видов, которые развиваются в изоляции, а потом мигрируют и взаимодействуют. В эволюционной истории Земли они сыграли определённую роль. Являются они решающими или нет, но отношение к делу имеют точно.

— Это верно, — осторожно произнесла Мария, — но ведь никто никогда не мог запустить в «Автоверсуме» систему такой величины, так какой смысл её описывать? На Земле система как раз настолько огромная и есть, нам от неё никуда не деться. Единственный способ объяснить всю историю жизни, известную по ископаемым, и нынешнее разнообразие видов — это рассматривать эволюцию в планетарном масштабе. Миграции происходили, и это следует принимать в расчёт. Но… в «Автоверсуме» такого никогда не бывало и не будет. Все подобные эффекты останутся исключительно гипотетическими.

— Гипотетическими? — переспросил Дарэм. — Конечно. Но это не значит, что такие результаты нельзя обдумать, представить, обсудить. Считайте весь этот проект… подспорьем для мысленного эксперимента. Наброском доказательства.

— Доказательства чего?

— Что жизнь в «Автоверсуме» может — теоретически — быть столь же богатой и сложной, как на Земле.

Мария покачала головой.

— Я не могу этого доказать. Смоделировав несколько тысяч поколений эволюции бактерий в нескольких микросредах…

Дарэм успокоительно помахал рукой:

— Не беспокойтесь. Ничего нереалистичного я не жду. Я же сказал: «набросок доказательства». Но, вероятно, и это слишком сильное выражение. Мне нужно просто… свидетельство, намекающее на его возможность. Мне нужны наилучшие чертежи и наилучший рецепт мира, воплощённого в «Автоверсуме», где в конечном счёте могла бы развиться сложная жизнь. Подборка результатов по краткосрочной эволюционной генетике зародышевого организма плюс параметры окружающей среды, в которой этот организм мог бы с известной вероятностью развиться в высшие формы. Ладно, пусть запустить мир величиной с планету невозможно. Но это не значит, что нельзя размышлять, каким мог бы быть подобный мир, ответить на все вопросы, на какие удастся, и сделать весь сценарий по возможности более конкретным. Я бы хотел, чтобы вы сделали весь пакет настолько проработанным, детальным, что, если бы кто‑то преподнёс вам его на блюдечке, этого оказалось бы достаточно, чтобы… не доказать что‑то там, но убедить вас, что в «Автоверсуме» можно достичь подлинного биологического разнообразия.

Мария засмеялась.

— Я в этом и так убеждена. Просто сомневаюсь, что когда-нибудь можно будет создать доказательство, к которому не подкопаешься.

— Тогда представьте, что вам нужно убедить кого‑то более скептически настроенного.

— Кого конкретно вы имеете в виду? Кэлвина с его бандой?

— Если угодно.

Мария задумалась: «А что, если Дарэм — кто‑то из тех, кого ей следовало бы знать, кто‑то, публиковавшийся в других областях исследований искусственной жизни. С чего бы иначе его заинтересовала эта полемика? Надо поискать в более широком круге литературы». Вслух она произнесла:

— Значит, к чему всё сводится… Вы хотите представить как можно более веское доказательство того, что детерминированные системы наподобие «Автоверсума» способны породить биологию не менее сложную, чем биология реального мира. Что все тонкости реальной физики и квантовая неопределённость не играют особой роли. А чтобы ответить на возражение, что сложная биология может возникнуть лишь в не менее сложной среде, вы хотите получить описание подходящей для такой биологии планеты, которая могла бы существовать в «Автоверсуме», если бы не мелкое неудобство, что способная её воспроизвести аппаратура почти наверняка никогда не будет построена.

— Всё верно.

Мария заколебалась. Ей не хотелось своими возражениями загубить этот странный проект, но она вряд ли могла к нему подключиться, толком не зная целей.

— Однако, в конечном счёте, так ли много это добавит к результатам, полученным с A. lamberti?

— В известном смысле, немного, — согласился Дарэм. — Как вы уже сказали, исчерпывающего доказательства не получится. Естественный отбор есть естественный отбор, и вы уже доказали, что в «Автоверсуме» он может происходить; вероятно, этого уже достаточно. Однако не кажется ли вам, что мысленный эксперимент с целой планетой, если он тщательно проработан, окажется более… запоминающимся… чем любое количество реальных экспериментов на чашках Петри? Следует понимать, как важно расшевелить воображение людей. Может быть, вы и так понимаете все выводы, следующие из вашей работы. Но для других, вероятно, понадобится расписать их поподробнее.

Со всем этим Мария не могла поспорить — кто станет раздавать исследовательские гранты на основе того, что лучше запоминается!

— И… какой университет?..

Дарэм прервал её:

— Я не сотрудник какого-либо научного учреждения. Это просто входит в мой круг интересов. Так же, как у вас. В обычной жизни я страховой агент.

— Но как вам удастся получить финансирование, если?..

— Я сам всё оплачу, — Дарэм рассмеялся. — Не беспокойтесь, я могу себе это позволить. Если вы меня поддержите, недостатка в средствах не будет, обещаю. Знаю, что для любителя такой… подряд — необычный случай. Но, как я уже сказал, я не работаю в «Автоверсуме». Чтобы научиться самому делать то, о чём я прошу вас, понадобилось бы лет пять. Конечно, вы вольны публиковать все результаты под собственным именем; с меня довольно, чтобы моя финансовая поддержка была упомянута в примечании.

Мария не знала, что сказать. Лоренцо — страховой агент? Частное лицо, даже не фанат «Автоверсума» предлагает ей оплатить самую абстрактную работу по программированию из возможных — даже не симуляцию несуществующего мира, а «проект» симуляции, который никогда не будет исполнен. Не ей относиться с пренебрежением к тому, кто выбрасывает давшиеся нелёгким трудом деньги на «бессмысленные» исследования в «Автоверсуме», однако всё, что заставляло заниматься тем же её саму, происходило из личного опыта. Какое бы интеллектуальное удовольствие ни приносили её занятия, настоящее пристрастие, подлинная одержимость рождались, когда она надевала перчатки и погружалась в искусственное пространство.

Дарэм протянул Марии чип памяти.

— Я здесь набросал кое‑какие детали, в том числе из собственных идей, но вы не обязаны им следовать. Мне нужно не то, что окажется ближе к моим предположениям, а то, что, по‑вашему, с большей вероятностью заработает. Там же и контракт, разумеется. Если что‑то не понравится, дайте просмотреть вашей юридической экспертной системе. Я достаточно гибок.

— Спасибо.

Дарэм встал.

— Извините, что вынужден закончить разговор, но, боюсь, меня ожидает ещё одна встреча. Прошу вас, прочитайте заметки, как следует всё обдумайте. И позвоните мне, когда примете решение.

После его ухода Мария осталась сидеть за столиком, разглядывая чёрный пластмассовый прямоугольник у себя на ладони и пытаясь найти в случившемся какой‑то смысл.

Бэббидж разработал свою «Аналитическую машину», не имея реальных шансов, что она будет построена при его жизни. Энтузиасты космических путешествий проектировали межзвёздные корабли вплоть до последнего болта и гайки с 1960‑х годов. Апологеты терраформирования не прекращают исследования, стремясь приблизить к реальности свои проекты, хотя воплощения в жизнь те не увидят ещё лет сто, а то и больше. Зачем? В качестве подспорья для мысленных экспериментов. Набросков доказательств.

И если Дарэм, который даже ни разу не работал в «Автоверсуме», видит бесконечно более величественную панораму отдалённых возможностей, чем она, то, быть может, ей недостаёт перспективы, она слишком погружена в мелочные неполадки, чтобы разглядеть то же самое…

Только вот речь идёт не об отдалённых возможностях. Компьютер, способный вместить мир «Автоверсума», окажется больше, чем планета, которую он моделирует. Если такое устройство когда-нибудь сконструируют, пускай в отдалённом будущем, на то будут гораздо более веские причины. Перед ней сидел не визионер, опередивший время на поколение-другое; «экология „Автоверсума“» — предмет чисто теоретический, таковым и останется. Весь проект представлял собой мысленный эксперимент в самом строгом смысле слова.

И вообще, это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Контракт — мечта любого маньяка «Автоверсума». Но с какой стати Дарэму ей лгать, если только речь не идёт о каком‑то бессовестном и хитром надувательстве?

Мария сунула чип в карман и вышла из кафе, не зная толком, испытывает она скептицизм и недоверие или восторг и… чувство вины. Вины, потому что Дарэм, если его предложение без подвоха, и он в самом деле собирается заплатить ей живые деньги за это величественное и бессмысленное предприятие, наверняка малость не в себе. И если она возьмётся за эту работу, значит, воспользуется его нездоровьем, станет эксплуатировать его необычное безумие.

Адена Мария впустила нехотя; обычно они встречались у него или на нейтральной территории, но он как раз навещал друга, живущего поблизости, и ей не удалось найти предлог, чтобы от него отделаться. За его спиной она успела заметить красное закатное небо без единого облака, а в открытую дверь ворвались жаркий запах разогретого бетона и гул вечернего транспорта. После семи часов затворничества в комнате за чтением заметок Дарэма о его Эдемском Саде в «Автоверсуме» улица снаружи казалась незнакомой, почти шокирующей, несущей заряд двух миллиардов лет, минувших с момента, когда Земля пребывала в том же состоянии первозданного плодородия и всех странных его последствий.

Мария провела Адена по коридору от входа и зажгла свет в гостиной, пока он пристраивал на лестнице свой велосипед. Когда она находилась дома одна, квартирка совершенно её устраивала, но один лишний человек — и в ней становилось тесно.

Поднявшись к ней, Аден сказал:

— Я слышал про твою мать.

— Откуда? Кто тебе сказал?

— Джо знает одну из твоих двоюродных сестёр. Что живёт в Ньюкасле. Анжела — так вроде бы её зовут.

Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. Мария сказала:

— Раз уж ты пришёл, почему бы тебе не войти как следует?

— Мне очень жаль, — невпопад ответил Аден. — Я могу что‑нибудь сделать?

Мария покачала головой. Она собиралась спросить его, сколько он сможет одолжить, чтобы помочь со сканированием, но пока была не в силах поднять эту тему. Аден невинно спросил бы, уверена ли Франческа, что хочет сканироваться, и разговор скатился бы в спор о праве на выбор естественной смерти. Как будто действительно есть выбор, когда на сканирование всё равно нет денег.

— Я была у неё вчера, — сказала Мария. — Она справляется хорошо. Но я сейчас не хочу говорить об этом.

Аден кивнул, затем отлепился от косяка и подошёл к ней. Они немного поцеловались, что отчасти успокаивало, но у Адена скоро появилась эрекция, а Мария была не в настроении заниматься сексом. Даже в лучшее время ей для этого требовалась «приостановка неверия», сознательное усилие, чтобы оттеснить память о шестерёнках биологического механизма, управляющего её эмоциями, а сейчас в голове ещё жужжали мысли о предложении Дарэма внедрить в A. lamberti своего рода скрытую диплоидию, склонность якобы «по ошибке» создавать лишние копии хромосом, что, в конечном счёте, могло бы стать мостиком к половому размножению со всеми его эволюционными преимуществами.

Аден отстранился от неё, отошёл и сел в одно из кресел. Мария сказала:

— Кажется, я наконец нашла работу. Если только мне это не приснилось.

— Здорово! Кто заказчик?

Она пересказала свою беседу с Дарэмом о поручении и «зародыше». Аден переспросил:

— Так ты даже не знаешь, что он с этого получит, кроме ничего не подтверждающих доказательств какой‑то туманной умозрительной теории об эволюции? — Он недоверчиво рассмеялся. — А откуда ты узнаешь, что достаточно хорошо доказала недоказуемое? Вдруг Дарэм не согласится?

— Контракт составлен в мою пользу. Ещё до того, как я начну, он перечисляет деньги трастовому фонду. Всё, что я должна делать, — по‑настоящему прилагать усилия для завершения проекта в течение шести месяцев, а если возникнут разногласия, он будет обязан согласиться с решением независимого арбитра о том, что составляет «приложение усилий». Экспертная система, к которой я обращаюсь, выставила этому контракту тройное «А».

Аден всё ещё был настроен скептически.

— Надо бы тебе спросить ещё раз: в половине случаев эти штуки противоречат друг другу, уже не говоря о том, чтобы предсказать решение суда. Однако, если всё пройдёт гладко, что тебе светит?

— Тридцать тысяч долларов. Неплохо за шесть месяцев работы. Плюс компьютерного времени ещё на тридцать тысяч. Счета оплачивает он сам.

— Да ну? Каким образом он может это себе позволить?

— Он страховщик. Если хорош в своём деле, может зарабатывать… ну не знаю точно. Двести штук в год?

— То бишь сто двадцать за вычетом налогов. И выложит шестьдесят на эту фигню?

— Да. Тебя это беспокоит? Нельзя сказать, что он останется без штанов. И, насколько я знаю, он может зарабатывать и вдвое больше. Не говоря про сбережения, инвестиции… уклонение от налогов. Его личные финансы — не моё дело: после того как деньги будут перечислены в трастовый фонд, пусть хоть обанкротится. Мне всё равно заплатят, если я закончу работу. По мне это достаточно хорошо.

Аден покачал головой.

— Не понимаю, почему он считает дело стоящим. На свете один бог знает, сколько тысяч Копий вот прямо сейчас; они управляют половиной крупнейших корпораций мира, если ты не заметила, а этот тип хочет потратить шестьдесят тысяч долларов, чтобы доказать, что бывает искусственная жизнь сложнее бактерий?

Мария застонала.

— Мы ведь всё это уже обсуждали. «Автоверсум» и виртуальная реальность — не одно и то же. Копии — не аналог A. lamberti для людей. Они — жульничество, всё только путают. С тем, для чего предназначены, справляются очень эффективно. Но в них нет… логики, на которую всё опиралось бы. Каждая часть их тела подчиняется своему набору специально подогнанных правил. Ладно, пускай попытки смоделировать человеческое тело на молекулярном уровне были бы безумием, но, если интересуешься, как биология зависит от фундаментальной физики, Копии ничем не помогут, ведь у них нет фундаментальной физики. Поведение нейронов Копии не зависит ни от каких глубинных законов, просто есть некоторое количество «правил для нейронов», основанных на том, что нам известно о нейронах человеческого тела. В человеческом теле же это поведение — следствие законов физики, взаимодействия миллиардов молекул. Создавая Копии, мы идём на подлог ради эффективности. Нет ни молекул, ни законов физики, мы просто вписываем конечный результат — биологию — от руки.

— И это оскорбляет твоё эстетическое чувство?

— Не в том дело. У Копий есть своё применение, и, когда придёт время, я лучше стану сборной солянкой из программ, чем мертвецом. Всё, что я хочу сказать: они бесполезны для понимания, какой тип физики способен поддерживать какой тип жизни.

— Злободневный вопрос современности.

Мария почувствовала, что розовеет от гнева, но ответила ровным голосом:

— Может, и нет. Просто так вышло, что мне он интересен. И, по‑видимому, Полу Дарэму тоже. Вероятно, это слишком абстрактный вопрос, чтобы считаться наукой… Может, работа в «Автоверсуме» — лишь чистая математика, или философия, или искусство. Но ты вроде ничего не имел против того, чтобы провести год в Сеуле, занимаясь там собственной формой бесполезного искусства за счёт корейских налогоплательщиков.

— Это частный университет.

— Тогда за счёт корейских студентов.

— Я же не говорил, будто есть что‑то плохое в том, чтобы взяться за эту работу. Просто не хочу видеть, как ты обломишься, если этот человек лжёт.

— Чего он мог бы добиться такой ложью?

— Не знаю, но всё равно не могу понять, чего он добьётся, если говорит правду, — Аден пожал плечами. — Однако если ты довольна, то и я доволен. Может, всё будет нормально. И я знаю, что, учитывая обстоятельства, ты не можешь позволить себе привередничать.

Привередничать? Мария засмеялась. Обсуждать это, пользуясь выражениями Адена, было нелепо. Дарэм не водил её за нос и не тратил время, он был абсолютно серьёзен — это доказывали его заметки. Триста страниц — не один месяц работы. Он проработал план максимально, насколько мог это сделать, не обучаясь всем тонкостям работы в «Автоверсуме».

Может, она и не понимает пока его мотивов… но, вероятно, и понимать‑то нечего. Когда она погружалась в его заметки, никакой тайны там не было. Если рассматривать план Дарэма, пользуясь его терминологией, план выглядел… естественным, очевидным. Цель он содержал в себе самом, не требуя каких‑то унылых объяснений, коренящихся в научной известности или добывании наличных.

— Что смешного? — удивился Аден.

— Не обращай внимания.

Он поёрзал в кресле и бросил на неё странный взгляд.

— Ну, по крайней мере теперь тебе не придётся проводить в Сеуле всё время в поисках работы. Это была бы скучища.

— Я не поеду в Сеул.

— Ты шутишь.

Мария покачала головой.

— А в чём проблема? Ты ведь можешь делать эту работу где угодно, верно?

— Наверное. Да. Просто я…

Мария ощутила укол неуверенности. Кажется, Аден был искренне уязвлён. Он дал понять, что поедет и без неё, если придётся, но это можно понять. Композитор-преподаватель для него — идеальная работа, а ей нечего противопоставить, она ведь ничего не теряет, соглашаясь его сопровождать. Он мог бы выразить свою позицию и подипломатичнее, не заставляя её чувствовать себя багажом сомнительной необходимости, но это ещё не доказательство, что он пытался её отшить, и само по себе не великое преступление. Он бывает нетактичным. Это можно пережить.

— Что с тобой? В Сеуле тебе понравится. Ты же знаешь.

— Мне там слишком понравится, — сказала Мария. — Слишком много отвлекающих факторов. Этот проект нужно делать вручную, а это самое трудное из того, чем я когда-либо занималась. Если я не смогу уделять ему всё внимание, ничего не выйдет.

Начинала она, пытаясь на ходу выдумать какой-нибудь предлог, но всё было правдой. У неё только шесть месяцев, за которые нужно если не построить мир, то хотя бы набросать, и, если она не будет этим жить, питаться и дышать, дело не сладится, мир не оживёт.

Аден фыркнул.

— Это смешно! Тебе даже не нужно писать программу, которая будет работать. Ты сама сказала, что если будешь прилагать достаточные усилия, то, что бы ни получилось в конце, этого достаточно. Что Дарэм может тебе сказать? «Извини, но не думаю, что эта скользкая плесень когда-нибудь изобретёт колесо»?

— Для меня важно сделать это как следует.

Аден промолчал. Некоторое время спустя он спросил:

— Если ты хочешь остаться из‑за матери, почему прямо не сказать?

Мария была поражена.

— Потому что это не так.

Аден сердито уставился на неё.

— Знаешь, я собирался предложить остаться с тобой, но ты не хочешь это обсуждать.

Марии пришлось немного подумать, чтобы понять, о чём он.

— Так ты об этом пришёл мне сказать? Что, если я собираюсь остаться в Сиднее из‑за Франчески, ты откажешься от работы в Сеуле?

— Да, — подтвердил Аден таким тоном, словно это было очевидно с самого начала. — Она ведь умирает. Думаешь, я уйду и брошу тебя одну? За какое дерьмо ты меня принимаешь?

«Она не умирает, она пройдёт сканирование». Но вслух Мария этого не сказала.

— Франческе неважно, уеду я или останусь. Я предлагала ей пожить у неё, но она не хочет, чтобы за ней кто‑то присматривал. Тем более, я.

— Тогда поедем в Сеул.

— Зачем, собственно? Чтобы ты не переживал, что бросил меня? К этому всё и сводится, верно? К твоему душевному спокойствию.

Некоторое время Аден обдумывал её слова. Наконец сказал:

— Ладно. Хрен с тобой. Оставайся.

Он встал и вышел из комнаты. Мария слышала, как он возится с велосипедом, затем открывает входную дверь, потом с хлопком её закрывает.

Она прибралась на кухне, проверила замки, выключила свет. Поднялась наверх и полежала в темноте на кровати, пытаясь представить себе вероятное течение событий в несколько ближайших недель. Прежде чем уехать, Аден позвонит и попытается всё наладить, но теперь она видит, насколько это легко — порвать навсегда. Она не чувствовала ни волнения, ни облегчения — только спокойствие. Так всегда бывало, когда она сжигала мосты и разрывала отношения. Упрощала жизнь.

После чтения заметок Дарэма она оставила терминал включенным. Экран был пустым и, по идее, совершенно чёрным, но по мере того, как глаза привыкали к темноте, Мария начала различать испускаемое им слабое серое свечение. Время от времени на экране, в случайном месте, возникала точечная вспышка — пиксель, активированный фоновым излучением, ударом космического луча. Она смотрела на вспышки, как на медленный дождь, брызжущий из окна в иной мир, пока не заснула.

Малколм Картер выглядел высоким, крепко сбитым, энергичным человеком на закате среднего возраста; ему и в самом деле было пятьдесят восемь, так что тело посетителя вполне могло являться прямой копией настоящего. Пир помнил, что встречал фотографии Картера в начале тридцатых, когда лишь начинал приобретать известность как один из первых архитекторов-программистов, полностью сосредоточивших усилия на потребностях Копий, вместо того чтобы обслуживать людей, посещающих виртуальное пространство для работы или развлечения. Впрочем, посетители тоже, в конечном счёте, стали обращаться к его услугам — такие как Кейт: те, кто хотел перебраться в виртуальность насовсем. А Кейт в то время вращалась примерно в тех же кругах: молодая компьютерная художница из Орегона, исторгнутая из безвестности и принятая сан‑францисским бомондом тогда же, когда Картер начал своё восхождение с небольшой компьютерной фирмочки в Аризоне. Пир не был уверен, что опознал бы его по тем старым журнальным снимкам; но ведь никто не захотел бы сейчас выглядеть как в тридцатые, если мог этого избежать.

Картер пожал Пиру руку и кивнул Кейт. «Интересно, не приветствовали ли они друг друга теплее в приватной версии встречи, невидимой для меня», — подумал Пир с любопытством, но без ревности. Все трое находились в просторной приёмной, стены и потолок которой украшали концентрические ступенчатые круги, вылепленные из кремовой штукатурки; пол покрывала чёрно‑белая ромбическая плитка. Это был официальный адрес Картера в виртуальной реальности, общеизвестный: любой мог набрать номер и «попасть сюда». Комната, однако, создавала отдельные версии для каждого звонившего; Пир и Кейт приняли специальные меры, чтобы прибыть совместно, но при этом не рисковали случайно наткнуться на одного из богатых клиентов Картера или Дарэма.

Картер сказал:

— Надеюсь, вы не возражаете, если мы будем кратки и перейдём прямо к делу. Мне бы не хотелось заставлять индукторы работать больше двадцати четырёх часов кряду.

— С вашей стороны очень любезно найти время для встречи с нами, — откликнулся Пир и тут же мысленно отругал себя: он ведь собирается заплатить этому человеку значительную часть своего состояния и доверить ему судьбу автономной копии собственного сознания. У него есть полное право на аудиенцию. «И всё же при коэффициенте замедления шестьдесят…»

Картер — если это действительно был Картер, а не правдоподобная маска — указал на дверь в конце зала.

— Там находится примерный набросок города; если захотите, можете потом его осмотреть. Понадобится гид — позовите. Но, полагаю, сам город — не совсем то, что вас в первую очередь интересует. Что вы на самом деле хотите знать? Смогу ли я безопасно поместить вас в «щели»?

Пир бросил взгляд на Кейт. Та помалкивала. Она уже не сомневалась, что эта встреча устроена ради него.

Картер протянул руку к центру комнаты.

— Видите этот фонтан?

По его мановению исправно появился этакий свадебный торт метров десяти в диаметре, увенчанный фигурой крылатого херувима, борющегося со змеёй. Вода исторгалась из зияющей раны в горле херувима. Картер продолжил:

— Он рассчитан с помощью избыточных мест в черновике города. Я мог бы извлечь эти данные, потому что знаю точно, где их искать, но никто другой не имеет ни малейшего шанса на них наткнуться.

Пир подошёл к фонтану. Приближаясь, он заметил, что не чувствует брызг, а когда окунул ладонь в воду у основания статуи, ничего не ощутил; движение его пальцев не оставило ни малейшего следа на пенной поверхности. Они видели результат вычислений, но никак с ними не взаимодействовали; фонтан был замкнутой системой. Картер пояснил:

— Конечно, в вашем случае никому не понадобится знать результаты вычислений. Кроме вас самих. А вы будете их знать, потому что ими и будете.

Пир почти машинально откликнулся:

— Не я. Мой клон.

— Как скажете, — Картер хлопнул в ладоши, и в воздухе над фонтаном возникла разноцветная трёхмерная решётка. — Это схематическое отображение одной из частей программы, управляющей черновиком города. Каждый кубик отражает один процесс. Между ними перетекают пакеты данных — вот эти цветные огоньки. Здесь нет ничего столь грубого, как группа процессов, полностью посвящённых фонтану. Каждый отдельный процесс и каждый отдельный пакет данных связан с каким‑то аспектом города. Но тут и там попадаются вычисления, проводящиеся не совсем эффективно, и происходит обмен некоторой «избыточной» информацией. — Среди россыпи кубиков и в некоторых пакетах данных засияли синие точки, похожие на булавочные уколы. — Один из самых простых трюков — использовать вектор там, где нужно лишь направление; величина вектора значения не имеет. Над ним производятся совершенно разумные операции, вполне оправданные в своём контексте, и заодно выполняются действия с его величиной. Но это лишь одна технология, существуют и десятки других.

Картер снова хлопнул в ладоши, и всё, кроме синих точек, исчезло. Диаграмма преобразовалась, рассеянные в пространстве процессы сошлись в компактную сетку.

— Суть в том, что фонтан вычисляется вместе с городом. Ни одна программа явно не крадёт время для выполнения паразитарной задачи. Каждая строчка имеет смысл в рамках расчётов, относящихся к городу.

Пир спросил:

— А что, если Дарэм прогонит вас через оптимизатор, который преобразует все ненужные вектора, отсечёт все неэффективные процедуры?..

Картер покачал головой.

— Не думаю, что он вообще будет вмешиваться в код, но, даже если станет, оптимизаторы способны отслеживать процессы в определённых пределах. В полной версии города результаты ваших вычислений будут распределены так широко, что любой программе потребуются месяцы, чтобы сделать вывод: те или иные данные не нужны, то есть, в конечном счёте, для легальных обитателей города от них ничто не зависит, — он ухмыльнулся. — Оптимизировать что‑либо, связанное с Копиями, — вообще дело тонкое. Вы, должно быть, слышали о миллиардере-затворнике, который захотел функционировать с максимально возможной быстротой — несмотря на то что никогда не вступал в контакт с окружающим миром, — и прогнал свой код через оптимизатор. Оптимизатор проработал год, а потом сообщил, что программа не даёт полезного выхода, и предложил оптимизированную версию, ровно ничего не делавшую.

Пир засмеялся, хотя уже знал этот анекдот. Картер продолжил:

— Факт то, что город столь сложен, там так много всего происходит, что, даже если предоставить всё воле случая, я бы не удивился, возникни в нём достаточно сложные вторичные вычисления — только по воле случая. Я, однако, их не искал: на это ушло бы слишком много процессорного времени. То же относится к любому, кто мог бы искать вас. Это непрактично. С какой стати кому‑то тратить миллионы долларов на розыски того, что не приносит вреда?

Пир скептически разглядывал синюю схему. Картер производил впечатление человека, который знает, о чём говорит, но несколько правдоподобных с виду графиков ничего не доказывали. Дизайнер словно прочитал его мысли.

— Если у вас есть сомнения, можете просмотреть программы, которые я использовал. — В воздухе перед Пиром появилась большая толстая книга. — Они позволяют модифицировать программу А так, чтобы она в скрытой форме исполняла программу Б, при условии, что А значительно сложнее алгоритмически, чем Б. Всё подробно объяснено и истолковано в техническом приложении. Пробуйте, показывайте вашей любимой экспертной системе… проверяйте как угодно.

Пир взялся за книгу, умял её до размеров кредитной карточки и сунул в задний карман джинсов. Потом сказал:

— Не вижу причин, почему вы не были бы способны сделать всё, что обещаете: прикрепить нас к городу, укрыть от поисковиков, защитить от оптимизации. Но… зачем? Что это вам даёт? То, что мы вам заплатим, по сравнению с тем, что должен платить Дарэм, — просто ничто. Так зачем рисковать? Или вы объегориваете всех клиентов из принципа?

Картер не оскорбился, предпочтя принять эти слова с юмором.

— Обыкновение снимать со строительных проектов некоторый навар — давняя и почтенная традиция. Тем более почтенная, если клиент ничего существенного не теряет. В данном случае используется элегантное программное решение, которым стоит заняться самим по себе. Что касается денег, я получу с вас достаточно, чтобы покрыть расходы, — он обменялся взглядами с Кейт — специально для Пира, иначе тот ничего не заметил бы. — Но, в конечном счёте, делая это предложение, я лишь оказываю вам любезность. Так что, если вы полагаете, что я хочу вас надуть, всегда вольны отказаться.

Пир сменил направление атаки.

— А что, если Дарэм надувает своих клиентов? Вы их обуете на несколько КваКСов, но что, если Дарэм вообще не собирается запускать город и просто исчезнет с деньгами? Видели вы хоть раз его технику? Пользовались ею?

— Нет. Но он и не утверждал в моём присутствии, будто владеет какой‑то техникой. Та версия, которую он мне преподнёс, состоит в том, что город будет работать в общедоступных сетях. Это, понятно, чушь: Копии, которые его финансируют, и на секунду в такое не поверили бы. Просто вежливый способ сказать, что аппаратура — не моё дело. Что до возможности исчезнуть с деньгами, насколько я могу заключить по движению средств на его счетах, хорошо, если ему в обрез хватит на проект. Это заставляет предполагать, что в действительности финансами занимается кто‑то другой; Дарэм — подставная фигура, а настоящий владелец аппаратуры оплатит его хлопоты, когда всё будет готово.

— Владелец какой аппаратуры? Где‑то произошёл пресловутый «технологический прорыв», которого никто в глаза не видел?

— Раз он убедил Сандерсон и Репетто дать ему денег, будьте уверены: он показал им что‑то такое, чего не показывал мне.

Пир собирался возразить, но выражение лица Картера ясно говорило: «Соглашайся или проваливай, и можешь верить или не верить во что тебе вздумается. Я пошёл на это ради бывшей любовницы, но, по правде говоря, мне плевать, убедил ли я тебя».

Картер откланялся. Повернувшись, он прошёл к выходу через весь зал; эхо его шагов разносилось в гулком пространстве. Пир не поверил, что архитектор в самом деле мог провести здесь пятнадцать минут реального времени, чтобы достичь выхода. Слишком деловой человек. На самом деле за разговором с ними он наверняка одновременно проводил ещё две‑три встречи с Копиями, то включаясь в беседу, то исчезая и оставляя вместо себя маску, придававшую лицу живую мимику.

— Что может произойти в худшем случае? — заметила Кейт. — Пусть Дарэм мошенник, пусть город фикция, что мы теряем? Всё, что мы можем купить за деньги, это КваКСы, а ведь ты был уверен, что не имеет значения, насколько медленно мы живём.

Пир нахмурился, всё ещё глядя на дверь, через которую вышел Картер, и с удивлением замечая, что ему не хочется отводить взгляд. Эта дверь ничего для него не значила. Он сказал:

— Наполовину секрет в том, что мы крадём возможность туда попасть. Или подкупаем Картера, чтобы он украл её для нас. Пробраться зайцем на корабль, плывущий в никуда, — это слишком… недостойно.

— Ты мог сделать так, чтобы тебе было всё равно.

— Не хочу. Я не прикидываюсь человеком, но всё‑таки у меня есть… личностный стержень. И я не хочу спокойствия. Спокойствие — это смерть.

— На небоскрёбе…

— На небоскрёбе я просто избавляюсь от всего, что отвлекает. И это состояние ограничено всего одним контекстом. Выныривая оттуда, я сохраняю свои цели, — Пир повернулся к Кейт, протянул руку и провёл пальцами по её щеке. — Ты ведь тоже можешь сделать так, чтобы не беспокоиться о безопасности. Цене на КваКСы, управлению погодой, вычислительной политике можно предпочесть состояние, в котором ты будешь смотреть на эти угрожающие шумы из внешнего мира, как на бессмысленное бурление. Тогда тебе не пришлось бы делать всё, что мы делаем сейчас, да и не захотелось бы.

Кейт оставила тело, которого он касался, на месте, но при этом сделала шаг назад в другом, точно таком же. Пир уронил руку вдоль тела.

— Когда стану частью этого города миллиардеров, — сказала Кейт, — я охотно забуду о внешнем мире. Когда все эти деньги и влияние будут гарантировать моё выживание.

— Ты хочешь сказать, что этого хватит, чтобы тебя удовлетворить, или что примешь сознательное решение стать удовлетворённой?

Кейт загадочно улыбнулась, и Пир тут же принял сознательное решение быть растроганным этой улыбкой. Она ответила:

— Пока не знаю. Придётся тебе подождать и посмотреть.

Пир смолчал. Он понимал, что, вопреки сомнениям, почти наверняка последует за ней, и не просто ради потрясения, которое принесёт создание второй версии, не только для того, чтобы рассеять остатки антропоморфных иллюзий. Правда заключалась в том, что он хотел быть с нею. Со всей. Если он отступит, а она пойдёт вперёд, сознание, что он упустил единственный шанс послать вместе с ней версию самого себя, сведёт его с ума. Он не знал точно, жадность это или страсть, ревность или верность, но знал, что обязан принять участие во всём, что там с ней случится.

Это открытие встревожило его. Пир сделал моментальный снимок своего душевного состояния.

Кейт указала на дверь, ведущую в черновик города. Пир откликнулся:

— Стоит ли беспокоиться? Ещё будет масса времени, чтобы исследовать настоящий.

Кейт странно посмотрела на него.

— Ты не хочешь удовлетворить любопытство? На данный момент, а для того, кто останется, — и навсегда?

Пир это обдумал, но покачал головой.

— Один клон увидит законченный город, другой нет. У обоих будет общее прошлое, в котором они даже не слыхали о таком месте. Клон, остающийся снаружи, который города не увидит, будет строить догадки, на что тот похож. Клон внутри будет строить для себя разные окружения и иногда не вспоминать о городе. А когда будет вспоминать, то иногда будет делать это неправильно. Иногда будет видеть сны о причудливо искажённых версиях увиденного. Все эти моменты я включаю в определение самого себя. Ну и… что здесь может пробудить любопытство?

— Обожаю, когда ты принимаешься читать мне схоластические лекции, — сказала Кейт. Шагнув вперёд, она поцеловала его, а потом, когда он потянулся её обнять, ускользнула ещё в одном теле, оставив его сжимать в объятиях лишь мёртвую оболочку. — Теперь заткнись, и пошли посмотрим.

Пир сомневался, что когда-нибудь точно знал причину своей смерти. Никакое количество мучительных самокопаний, запутанных допросов бывших друзей через видеооткрытки и даже анализ своего последнего сканирования экспертными системами не приблизило его к правде. Слишком велик был разрыв, который требовалось покрыть. Последние четыре года телесной жизни были для него утрачены, и события этого периода напоминали скорее неудачную экскурсию в параллельный мир, чем отрезок жизни, скрытый амнезией.

Коронер выдал заключение о «неопределённом характере» смерти. Несчастные случаи при занятиях альпинизмом были редки: современные технологии скалолазания обеспечивали почти полную «защиту от дурака». Но Дэвид Хоторн презрительно избегал всяческих нововведений для неженок (включая имплантированный «чёрный ящик», который мог бы записать последовательность действий, приведших к смерти, без объяснения их мотивов). Никаких крюков с микрочипами, способных произвести ультразвуковую томографию поверхности обрыва и рассчитать, какой груз они могут выдержать; ни ремней со встроенными «умными» баллонами, которые смягчили бы падение с шестидесяти метров на зазубренные скалы; ни напарника-робота, который тащил бы его с переломленным хребтом двадцать километров по пересечённой местности до больницы с палатой интенсивной терапии, словно парящего на морфиновом облаке.

Пир до определённой степени понимал своего прототипа. Какой смысл проходить сканирование, чтобы потом оставаться рабом устаревшего пиетета к хрупкости телесной оболочки? Одержав победу над возможностью умереть, мог ли он продолжать жить будто ничего не случилось? Все биологические инстинкты, расхожие представления о природе выживания превратились в нелепость, и он не мог устоять перед искушением придать этому превращению драматизм.

Это всё не доказывало, что он хотел умереть.

Но была ли его смерть результатом чистейшего несчастного случая, недвусмысленного самоубийства или безумно опасной выходки, смертельный исход которой сознательно не планировался, а устаревший на четыре года Дэвид Хоторн пробудился к жизни в виртуальных трущобах, чтобы тут же понять: при жизни он примерно так же серьёзно обдумывал такую возможность, что и перспективу очнуться в чистилище. Во что бы он ни уверовал за эти исчезнувшие годы, что бы себе ни представлял в последние секунды на том известняковом карнизе, но перед последним сканированием он всегда думал, что его виртуальное воскрешение произойдёт в отдалённом будущем, когда он либо сильно разбогатеет, либо стоимость компьютерных расчётов упадёт так низко, что деньги почти перестанут иметь значение.

Ему исполнилось сорок шесть лет, он был совершенно здоров, входил в руководящий состав «Инсайт ПЛК» — двадцать пятой по величине маркетинговой фирмы в Европе, а именно служил там заместителем начальника отдела целевой интерактивной почты. При должной осмотрительности мог бы дожить лет до ста пятидесяти, автоматически став членом виртуальной элиты, вполне возможно воплотившейся бы к тому времени в кибернетические тела, неотличимые от настоящих.

Но, отдав деньги за право не бояться смерти, он, должно быть, в глубине души перепутал теоретическое буквальное бессмертие, моральную категорию и удел баловней судьбы, которым обладали герои мифов и которое обретали добродетельные верующие на том свете, с куда более специфичной версией, имевшейся в свободной продаже и приобретённой им самим.

И какими психологическими извивами ни объяснялась бы его смерть, в финансовом отношении результат был элементарен — он умер слишком рано.

Спустя неделю по реальному времени — несколько субъективных часов — он перебрался из модели тела с плотью и кровью и роскошной виртуальной квартиры, купленной им одновременно с первым сканированием, в бесплотное сознание, наблюдающее за Бункером. Даже этого оказалось недостаточно, чтобы позволить ему сохранить прежнее место во внешнем мире. Страхование жизни в полном объёме не предоставляется прошедшим сканирование, уже не говоря о тех, кто при этом позволяет себе опасные развлечения, а вердикт коронера исключал саму возможность получить деньги по единственному жиденькому суррогатному полису, какой ему удалось раздобыть за непомерную цену. С коэффициентом замедления, равным тридцати, — лучшим, какой мог обеспечить доход от его инвестиций, общение с реальностью было затруднено, а продуктивная работа там невозможна. Даже начни он тратить основной капитал на возможность эксклюзивно пользоваться процессорным кластером, разница в ходе времени всё равно делала его непригодным к трудоустройству. Копии, чьи трастовые фонды контролировали крупные пакеты акций, покойные директора компаний, члены советов директоров, присутствующие на неофициальных заседаниях дважды в год, чтобы принять с ленцой три‑четыре решения, могли участвовать в неторопливой экономике замедленного времени. Хоторн умер, не успев набрать необходимой критической финансовой массы и тем более не достигнув положения почётного директора, при котором мог бы получать деньги лишь за своё имя в шапке официального бланка компании.

По мере того как до него доходило понимание ситуации, Хоторн начал погружаться в самую чёрную депрессию. Существовало множество болезней, требующих дорогостоящего лечения и лишающих возможности трудиться, каждая из которых могла выдернуть его из уютной верхушки среднего класса, погрузив на дно относительной нищеты и изоляции. Но в том, чтобы умереть «бедняком», была особенно изощрённая мука. В телесной жизни он легко уживался с общепринятым пониманием денег как самого глубокого уровня реальности, а реестров имущества — как истины в последней инстанции, в то же время позволяя себе ускользнуть на большинство выходных в прилизанный садик английской глубинки. Разбивал там лагерь под плывущими облаками, очищал голову от запутанных условностей городской жизни, напоминал себе, насколько искусственны и необязательны эти правила. Он никогда не тешил себя иллюзией, что мог бы жить на природе, «раствориться» в лесах, картируемых два раза в сутки спутниковой системой в сантиметровом масштабе; питаться мясом охраняемых видов, срывая оскаленными зубами ошейники радиослежения с лис и барсуков; стоически терпеть болезни и паразитов, способных пробить иммунитет, приобретённый благодаря полученным в детстве прививкам и усилителям поликлональных Т‑лимфоцитов. По правде говоря, он почти наверняка умер бы с голоду или свихнулся, но смысл поездок был вовсе не в этом. Важен сам факт, что его гены почти не отличались от генов предков, охотников и собирателей, живших десять тысяч лет назад; что воздух по‑прежнему пригоден для дыхания и ничего не стоит; что солнце льёт свой свет на планету, приводя в движение пищевые цепочки и сохраняя климат, в котором он может выжить. В этом нет ничего физически невозможного и биологически абсурдного, это можно представить себе: жизнь без денег.

Созерцая экраны Бункера, Хоторн мысленно возвращался к этому банальному, но утешительному умонастроению с головокружительным чувством потери, ибо уже был бессилен отстраниться, хоть ненадолго, от массовой галлюцинации «коммерция‑это‑реальность», не мог извлечь полунасмешливое чувство собственного достоинства и независимости из гипотетической возможности жить голым в лесу. Деньги перестали быть удобной условностью, на которую следовало взирать с подобающей иронией, потому что компьютерные финансовые транзакции, через которые его инвестиции перетекали провайдерам сетевых КваКсов, являлись теперь основой всего, что он думал, всего, что воспринимал, всего, чем он был.

Он остался без друзей и без тела, а весь мир, где он когда‑то жил, превратился в мелькание пейзажей за окном скоростного поезда. Дэвид Хоторн готовился «соскочить».

Помешала ему Кейт. Ей поручили нанести «приветственный визит» от комитета обитателей трущоб, в который она вступила в надежде, что проспонсируют один из её проектов. Это было ещё до того, как она приняла сознательное решение не искать зрителей для своего искусства, так что стало неважно, какая доля компьютерного времени относительно любого другого процесса ему достаётся.

Всё общение Хоторна после смерти сводилось к коротеньким сообщениям-видеозаписям от бывших друзей, бывших любовниц, бывших родственников и бывших сослуживцев; и все они более-менее с ним прощались, словно он отправился в путешествие без возврата в какое‑то место, недоступное современным средствам коммуникации. Ещё пришло предложение консультаций из клиники, где он проходил сканирование, от экспертной системы по «послевоскрешенческой психической травме» — первые десять минут совершенно бесплатно. Когда Кейт появилась на его коммуникационном экране, синхронизировалась с ним во времени и начала отвечать, Хоторн тут же излил ей душу.

Кейт убедила его отложить «соскок» и рассмотреть альтернативы. Ей не пришлось для этого слишком горячо спорить — сам факт её присутствия неизмеримо улучшил его взгляд на жизнь. Тысячи Копий, сообщила она, живут с коэффициентами замедления тридцать, шестьдесят, а то и похуже; не играют никакой роли в человеческом обществе и не зарабатывают денег, не считая пассивного дохода с трастовых фондов; живут на своей скорости и определяют собственную значимость на своих же условиях. Хоторн ничего не потеряет, если попробует сделать так же.

А если он не сможет принять такое сепаратистское существование? Всегда остаётся возможность приостановить себя — в надежде, что онтологическая экономика сдвинется в конце концов в его пользу, хотя бы и с риском, проснувшись, обнаружить, что он сравнялся в скорости с миром куда более странным, и выстроить отношения с ним гораздо сложнее, чем с быстродвижущимся настоящим.

Для того, чьей заветной надеждой было очнуться в теле робота и продолжать жить, словно ничего не случилось, трущобы оказались шоком. Кейт поводила его по Медленным Клубам — местам, где собирались Копии, согласные синхронизироваться под скорость самого заторможенного из присутствующих. Миллиардеры там не попадались. В Кабаре «Андалузия» музыканты предстали в виде оживших саксофонов и гитар, песни были видны и осязаемы, изо ртов певцов било психотропное излучение; и в удачную ночь набравшее достаточную силу чувство товарищества, взаимной телепатии, синергии могло по общему согласию толпы возобладать над ней и стереть на мгновение все личные границы, ментальные и псевдофизические, превратив исполнителей и аудиторию в единый организм: сто глаз, двести конечностей, одна гигантская нервная сеть, гудящая воспоминаниями, ощущениями и эмоциями всех тех людей, которыми они только что были.

Кейт показала ему некоторые купленные ею интерьеры и некоторые, которые она создала сама, где жила и работала в одиночестве. Заросший садик, какие бывают за домом в маленьких городках ранним летом, только обширнее, — усиленное и модифицированное воспоминание детства. Там Кейт ваяла осязаемые скульптуры из ничего — красок, форм и текстур с вероятностью не более десяти в степени одной десятитысячной. Мрачный отрезок серого побережья под никогда не расходящимися грозными облаками — небом, словно написанным маслом на холсте в тёмных тонах, — ожившая картина, куда она приходила успокаиваться, когда не хотела принимать сознательное решение быть спокойной.

Кейт помогла Хоторну перестроить его квартиру, превратив её из бетонной коробки в стиле фотореализма в систему ощущений, которые могли быть стабильными или откликаться на его настроение в той степени, в какой он пожелает. Однажды перед сном он завернулся во всю структуру, как в спальный мешок, сжав и размягчив её: кухня окутала его голову, а остальные комнаты покрыли тело. Он менял топологию так, что каждое окно выходило в другое окно, каждая стена примыкала к другой стене, и всё в целом было замкнуто на себя во всех направлениях; конечное, но не имеющее границ, — вселенная и символ материнской утробы одновременно.

Кейт познакомила его и с интерактивными философскими пьесами Даниэля Лебега: «Очевидец», «Здравомыслящий» (переработка «Генриха IV» Пиранделло) и, конечно, «Народ Солипсистов». Хоторн примерил на себя роль Джона Беккета, Копии поневоле, одержимой идеей не отстать от внешнего мира и становящейся в конце в буквальном смысле целым обществом и культурой. Пьеса сыграла для Хоторна именно эту роль — программа, которой она была оснащена, предназначалась в равной мере для Копий и посетителей, работала не через нейрореконструкцию, а на уровне ощущений и метафор. Идеи Лебега зачаровывали, но внятностью не отличались, и даже он сам ни разу не попытался воплотить их в жизнь, насколько было известно. Он исчез в 2036‑м: стал затворником, соскочил или временно остановил себя — никто не мог сказать точно. Его ученики сочиняли манифесты и чувственные ряды для виртуальных утопий; однако на широко распространённом жаргоне принадлежать к «Народу Солипсистов» значило перестать обращать внимание на внешний мир.

Через три субъективных недели — почти четыре года в реальном времени, — после своего возрождения Хоторн сошёл с этой развесёлой карусели на достаточно долгий срок, чтобы познакомиться с новостями извне. Ничего особенно драматичного или неожиданного в сводках событий не было — ни шокирующих политических потрясений, ни ошеломительных технологических прорывов; гражданских войн и голодоморов не меньше и не больше, чем в прошлом. Заголовки сюжетов Би‑би‑си на текущий день гласили: «Пятьсот погибших от урагана на юго‑востоке Англии»; «Европейская Федерация урезала квоту приёма экологических беженцев на сорок процентов»; «В ходе торговой войны из‑за тарифов на продукты биотехнологии корейские инвесторы исполнили свою угрозу и наложили эмбарго на правительственные бонды США»; «Коммунальные предприятия начали отключать федеральные правительственные здания от воды, электричества и коммуникаций». В целом, несмотря на мелкие детали, всё казалось знакомым, как фирменный готовый завтрак: та же консистенция, тот же вкус, какие запомнились ему и четыре года, и восемь лет назад. Не сводя глаз с терминала перед собой, привлечённый до странности умиротворяющими обобщенными образами, он ощущал, как три недели танцующих саксофонов и обитаемых картин отступают и становятся незначительными, словно они были лишь ярким сном. Или по крайней мере чем‑то, идущим по другому каналу, чем‑то таким, что нельзя перепутать с новостями.

Кейт сказала:

— Знаешь, ты ведь можешь сидеть здесь всегда и смотреть это вечно, если хочешь именно этого. Есть Копии, мы называем их Свидетелями, которые специализируются на превращении себя в… системы; они ничем не заняты, кроме просмотра новостей — настолько подробного, насколько допускает замедление. Ни тел, ни усталости — их ничто не отвлекает. Наблюдатели в чистом виде: смотрят, как разворачивается история.

— Этого я не хочу.

Он, однако, не сводил глаз с экрана. Непонятно, почему Хоторн вдруг заплакал, тихо и скорбно, оплакивая нечто, чего не смог бы назвать. Не мир, который описывали новостные системы, — он никогда не жил в этом месте. Не людей, присылавших ему свои прощальные записи; они были полезны в своё время, но теперь для него уже ничего не значили.

— Но?

— Но наружный мир для меня всё ещё нечто реальное, даже если я не могу больше быть его частью. Плоть и кровь. Твёрдая почва. Настоящий солнечный свет. Это по‑прежнему единственный мир, который важен. Я не могу притворяться, что не знаю этого. Всё здесь — просто прекрасная, ничего не значащая выдумка.

В том числе и ты. В том числе и я.

— Ты можешь это изменить, — сказала Кейт.

— Что изменить? Виртуальная реальность есть виртуальная реальность. Я не могу превратить её в нечто другое.

— Ты можешь изменить свой взгляд, своё отношение. Перестать считать здешний опыт «недостаточно реальным».

— Это легче сказать, чем сделать.

— Вовсе нет.

Кейт вызвала панель управления и показала Хоторну программу, которой он мог воспользоваться, чтобы проанализировать собственную модель мозга, выявить свои сомнения и опасения по поводу перспективы повернуться к миру спиной — и удалить их.

— Лоботомия по принципу «сделай сам».

— Ничего подобного. «Физически» ничего не удаляется. Программа методом проб и ошибок производит настройку синаптических связей, пока не находит минимальное воздействие, дающее желаемый эффект. Попутно она создаёт, опробует и стирает несколько миллиардов недолговечных упрощённых версий твоего мозга, но об этом можешь не беспокоиться.

— А ты сама это пробовала?

Кейт засмеялась.

— Да. Из любопытства. Но она не нашла во мне ничего, что можно изменить. Я уже приняла решение. Ещё снаружи я знала, что хочу именно этого.

— Так, значит… я нажимаю кнопку, и здесь сидит уже кто‑то другой? Синтетический удовлетворённый клиент быстрого приготовления? Просто аннигилирую себя, и всё?

— Это же ты — парень, который прыгнул с обрыва?

— Нет. Я как раз тот, который этого не делал.

— Ты себя не аннигилируешь. Просто меняешь то, что необходимо. И всё равно будешь называть себя Дэвидом Хоторном. Чего ещё желать? Чего ещё ты бы мог добиться?

Они говорили об этом несколько часов, обсуждая философские и этические тонкости и различия между «естественным» приятием ситуации и внедрением в себя этого приятия. Однако, в конечном счёте, когда Хоторн решился, это показалось ему частью того же сна, очередной ничего не значащей выдумкой. В этом смысле представления старого Дэвида Хоторна были верны, хоть он и уничтожил их, перепаяв собственную схему.

В одном отношении Кейт ошиблась. Несмотря на то что воспоминания сохранили идеальную непрерывность, он ощутил потребность отметить своё преображение и избрал себе новое имя, необычное и односложное, взяв его с потолка.

«Минимальное воздействие»? Возможно, если бы он не стал в конце концов столь радикальным сторонником Народа Солипсистов, для его убеждения потребовалось бы куда более сильное искажение личности: несколько лихих взмахов ножа, превращающих круг в квадрат, а не тысяча мелких надрезиков.

Однако первое вмешательство проложило дорогу многим последующим — длинной серии управляемых им самим изменений. Пиру (как он звался теперь по собственному выбору) не хватало терпения, чтобы сносить ностальгию или сентиментальность; если какая‑то часть личности его раздражала, он тут же её вычёркивал. Некоторые качества, по‑видимому, сгинули навсегда: целая орда мелких проявлений зависти и тщеславия, крошечных опасений, бессмысленных пристрастий, склонность к неоправданной депрессии и чувству вины. Другие то появлялись, то исчезали. Пир приобрёл, удалил и восстановил множество разных талантов, предрасположенностей и побуждений: жажду знаний, любовь к искусству, стремление к интересным переживаниям. За несколько субъективных дней он мог превратиться из аскетичного исследователя шумерской мифологии в гедониста-гурмана, занятого лишь приготовлением и потреблением роскошных виртуальных пиршеств, а потом — в приученного к самодисциплине адепта карате школы Сётокан.

Ядро личности осталось: некоторые ценности, ряд эмоциональных реакций, кое‑какие эстетические пристрастия пережили все эти превращения в неприкосновенности. Как и желание выжить.

Однажды Пир задался вопросом: «Достаточно ли этого — мизерное ядрышко постоянных характеристик да непрерывная нитка памяти? Достиг Дэвид Хоторн, зовущийся теперь иначе, бессмертия, за которое некогда заплатил, или он давно умер в процессе преображений?»

Ответа не было. Самое бо́льшее, что он мог сказать: «В каждый момент времени существовал кто‑то, знающий — или верящий, — что он некогда был Дэвидом Хоторном».

И потому Пир принял сознательное решение, что для него этого достаточно.

Пол включил терминал и установил связь со своим органическим «я». «Джинн» выглядел усталым и потрёпанным — улещивания и подкуп, необходимые, чтобы подготовить последнюю стадию эксперимента, не прошли даром. Пол чувствовал себя живее, чем когда-либо, в любом из воплощений; в животе ощущалось нечто вроде узла, как бывает от страха, но электрическое покалывание на коже больше напоминало предвкушение триумфа. Его тело будет исковеркано, расчленено до неузнаваемости, но он знал, что выживет, не претерпев вреда, не почувствовав боли.

Пик.

— Эксперимент третий, проба ноль. Базовые данные. Все вычисления производятся на процессорном кластере номер четыре шесть два, комплекс суперкомпьютеров «Хитачи», Токио.

— Один. Два. Три. — Приятно было наконец узнать, где он. Раньше Полу в Японии бывать не приходилось. — Четыре. Пять. Шесть. — Да и сейчас он не там, по собственным понятиям. За окном не Токио, а Сидней; к чему уделять внимание внешней географии, когда она не составляет никакой разницы? — Семь. Восемь. Девять. Десять.

Пик.

— Проба один. Модель делится на пятьсот секций, исполняемых на пятистах процессорных кластерах, распределённых по земному шару.

Пол начал считать. Пятьсот кластеров. Всего пять из них занимает грубая модель внешнего мира; остальные отведены под его тело, и большая часть — под мозг. Он поднёс ладони к глазам, и поток информации, обеспечивавший ему двигательные функции и зрение, пронёсся по оптическому кабелю десять тысяч километров. Никакой ощутимой задержки; каждая частица Пола при необходимости просто засыпала, дожидаясь необходимого ей ответного сигнала с другой стороны мира.

Всё это, конечно, чистейшее сумасшествие — и с вычислительной, и с экономической точки зрения. Пол прикинул, что обходится сейчас, по крайней мере, раз в сто дороже обычного — не в пятьсот. Потому что каждый кластер используется на него частично, а его фактор замедления повысился с семнадцати до пятидесяти. Когда‑то надеялись, что, отводя каждой Копии сотни компьютеров, можно облегчить, а не усугубить проблему замедления, но узкие места при обмене данными между процессорными кластерами не позволяли даже самым богатым Копиям опустить коэффициент ниже семнадцати. Сколько бы суперкомпьютеров тебе ни принадлежало, это было неважно, потому что, разделяя себя между ними, ты тратил больше времени, чем экономил на добавочных вычислительных мощностях.

Пик.

— Проба два. Тысяча секций, тысяча кластеров.

«Мозг размером с планету — и вот я здесь, считаю до десяти». Пол вспомнил застарелые страхи — наивные и параноидальные, — что всемирная компьютерная сеть может в один прекрасный день породить глобальный сверхразум. Но сейчас он сам почти наверняка — единственный на Земле разум планетарного масштаба. При этом ему не казалось, что он превратился в компьютерную Гею. Он ощущал себя обычным человеком, сидящим в комнате шириной в несколько метров.

Пик.

— Проба три. Модель делится на пятьдесят секций и двадцать распределений во времени, исполняемых на тысяче кластеров.

— Один. Два. Три.

Пол пытался представить, как сейчас должен выглядеть, с его точки зрения, внешний мир, но это оказалось почти невозможным. Теперь он был не просто разбросан по всему земному шару; далеко отстоящие друг от друга машины ещё и вычисляли одновременно разные моменты его субъективного времени. Можно ли считать, что ширина его corpus callosum[5] составляет теперь расстояние от Нью‑Йорка до Токио? Или мир ужался до размеров его черепа, а из времени выпал вовсе, если не считать пятидесяти компьютеров, участвующих в сотворении каждого мгновения, которые он именовал «настоящим»?

Может, и нет, хотя, на взгляд какого-нибудь космического странника, планета могла быть практически застывшей во времени и при этом плоской, как блин. Теория утверждала, что такая точка зрения имеет право на существование, а точка зрения Пола — нет. Теория допускала плавные деформации, но не разрезание и склейку. «А почему, собственно, нет?» Потому что необходимы причина и следствие. Воздействие должно прикладываться к конкретному месту, перемещения из точки в точку — происходить с конечной скоростью, а если пространство-время нарезать ломтиками и перемешать, вся структура причинности распадётся.

Но что, если ты наблюдатель, в природу которого не заложена причинность? Сознающая себя структура, образовавшаяся случайно из беспорядочных конвульсий генератора белого шума, и твои координаты пляшут туда-сюда в респектабельно причинностном «реальном времени»? С какой стати ты должен считаться существом второго класса, не имеющим права на собственный взгляд на вселенную? Какая, в конечном счёте, разница между так называемыми причиной и следствием и любой другой последовательностью, наделённой внутренней логикой?

Пик.

— Проба четыре. Модель делится на пятьдесят секций и двадцать распределений во времени, распределяемых по тысяче кластеров в случайном порядке.

— Один. Два. Три.

Пол перестал считать, широко развёл руки и медленно встал. Повернулся один раз вокруг себя, чтобы окинуть взглядом комнату и убедиться, что она цела, и ничто в ней не тронуто. Затем прошептал:

— Пыль. Всё это пыль. Эта комната и это мгновение рассеяны по планете, раздроблены на пятьсот или более частей, но всё это остаётся единым целым. Разве ты не понимаешь, что это значит?

«Джинн» появился на экране, но Пол не дал ему шанса заговорить. Слова полились из него неостановимым потоком. Он понял.

— Представь себе… вселенную, полностью лишённую структуры, форм, каких-либо связей. Облако микроскопических событий, этаких осколочков пространства-времени… Только там нет ни времени, ни пространства. Что характеризует одну точку в пространстве, взятую в один миг? Только значения полей элементарных частиц — попросту набор чисел. А теперь убери всякие представления о расположении, организации, порядке и что останется? Облако случайных чисел.

Вот оно. Только это и есть. У мироздания нет никакой формы. Не существует таких вещей, как время или расстояние, нет законов физики, нет причин и следствий.

Но… если структура, которая является мной, может отличать себя от всех остальных событий, происходящих на этой планете, почему бы структуре, которую мы осмысливаем как «вселенную», не собирать себя воедино, не находить себя тем же способом? Если я могу сложить собственное осмысленное пространство-время из данных, рассеянных настолько, что они вполне бы могли быть частью некоего гигантского облака случайных чисел, почему ты считаешь, что с тобой не происходит то же самое?

На лице «джинна» было написано нечто среднее между тревогой и раздражением.

Пик.

— Пол, какой во всём этом смысл? «Пространство-время — искусственная конструкция; вселенная на самом деле не что иное, как океан несвязанных событий…» Предположения такого рода бессмысленны. Можешь в это верить, если хочешь… Но какая разница?

— «Какая разница»? Мы воспринимаем один и тот же способ организации набора событий — мы в нём живём. Но почему этот способ должен быть уникальным? Нет никаких причин считать, будто найденная нами структура — единственный осмысленный способ упорядочить пыль. С нами должны сосуществовать миллиарды других вселенных, созданных из того же материала, но организованного иначе. Если я способен воспринимать события, разнесённые на тысячи километров и сотни секунд, как соседствующие и одновременные, значит, возможны миры и создания, состоящие из того, что мы считаем точками пространства-времени, разбросанными по всей галактике, по всей вселенной. Мы — одно из решений гигантской космической анаграммы, но смешно было бы считать, что это решение единственное.

Пик. Дарэм фыркнул.

— Космическая анаграмма? А где же все не вошедшие буквы? Если что‑то из сказанного тобой правда, и первичный бульон-алфавит действительно неупорядочен, то не кажется ли тебе маловероятным, чтобы мы могли структурировать его целиком?

Пол это обдумал.

— Мы и не структурируем целиком. Вселенная сохраняет случайную природу на квантовом уровне. Макроскопически структура кажется совершенной, микроскопически — распадается в неопределённость. Мы вытеснили остатки неупорядоченности на самый нижний уровень.

Пик.

«Джинн» явно пытался сохранить терпение.

— Пол… проверить всё это никогда не станет возможным. Как можно наблюдать планету, составные части которой рассеяны по вселенной, не говоря уже о том, чтобы вступить в контакт с её гипотетическими обитателями? То, что ты говоришь, может иметь некоторую — чисто математическую — ценность: стоит размолоть вселенную в достаточно тонкую пыль, и, вероятно, её удастся перегруппировать другими способами, столь же осмысленными, как первоначальный. Однако если эти перегруппированные миры недоступны, они — всё равно, что ангелы на острие иглы.

— Как ты можешь так говорить? Ведь я был перегруппирован! Я посетил иной мир!

Пик.

— Если и посетил, это был искусственный мир, созданный, а не открытый.

— Найденный, созданный… Разницы на самом деле нет.

Пик.

— Что ты утверждаешь? Будто твой иной мир каким‑то образом влияет на компьютеры, просачивается в них и меняет функционирование модели?

— Конечно, нет! Твоя структура осталась нетронутой. Компьютеры делали ровно то, что от них ожидали. От этого моя перспектива не становится несостоятельной. Перестань думать об объяснениях, причинах и следствиях; существуют только структуры. Рассеянные события, формирующие моё восприятие, обладают внутренней связностью, ни на йоту не менее реальной, чем связность действий компьютеров. И, может быть, она обеспечивается не только компьютерами.

Пик.

— Что ты имеешь в виду?

— Промежутки в первом эксперименте. Что их заполняет? Из чего я состоял, когда процессоры меня не описывали? Вселенная‑то велика. Навалом пыли, которая могла быть мной между описаниями. Предостаточно событий — не имеющих никакого отношения к твоим компьютерам, а может быть, и никакого отношения к твоей планете или твоей эпохе, — чтобы соорудить из них десять секунд существования.

Пик.

Теперь «джинн» выглядел серьёзно обеспокоенным.

— Ты — Копия в виртуальной среде, контролируемой компьютерами. Не более и не менее. Эти эксперименты доказывают, что твоё внутреннее ощущение пространства и времени инвариантно. Это именно то, чего мы ожидали, помнишь? Спустись на Землю. Твои состояния вычисляются, твоя память не может не быть такой же, какой была бы без всяких манипуляций. Ты не посещал иные миры, не выстраивал себя из осколков далёких галактик.

Пол рассмеялся.

— Ты глуп прямо-таки… сюрреалистически. Зачем ты меня вообще создал, если не собираешься слушать то, что я говорю? Я увидел истину, брезжащую сквозь… всё: пространство, время, законы физики. Ты не можешь отмести всё это, заявив, что случившееся со мной неизбежно.

Пик.

— Контроль и подопытный по‑прежнему идентичны.

— Конечно, идентичны! В этом и суть! Как гравитация и ускорение в общей теории относительности, она целиком основана на том, что их нельзя различить. Это новый принцип эквивалентности, новая симметрия между наблюдателями. Теория относительности избавилась от абсолютных пространства и времени, но пошла недостаточно далеко. Мы должны избавиться от абсолютных причин и следствий!

Пик.

«Джинн» тревожно пробормотал:

— Элизабет говорила, что так будет. Она сказала, это вопрос времени — когда ты утратишь связь с реальностью.

Пол уставился на него, внезапно вернувшись из эмпиреев.

— Элизабет? Ты утверждал, что даже не говорил ей.

Пик.

— А теперь сказал. Я не стал тебе сообщать, потому что решил, что ты не захочешь знать о её реакции.

— И какой она была?

Пик.

— Я всю ночь с ней спорил. Она хотела, чтобы я тебя выключил. Сказала, что у меня… серьёзные нарушения, если додумался до такого.

Пол был уязвлён.

— Да что она знает? Не обращай внимания.

Пик.

Дарэм нахмурился с виноватым видом. Пол это выражение узнал, и его внутренности обратились в лёд.

— Возможно, мне следовало остановить тебя, пока я всё обдумаю. Элизабет поставила кое‑какие… важные этические вопросы. Думаю, мне нужно ещё раз с ней всё обсудить.

— Хрена с два! Я здесь не для того, чтобы совать меня в морозилку всякий раз, как у тебя изменится настроение. А если Элизабет хочет, чтобы её слова что‑то значили в моей жизни, так она, чёрт побери, вполне может обсудить это со мной.

Пол ясно видел, к чему идёт дело. Если Дарэм его остановит, то уже не запустит заново, — он вернётся к первоначальному сканированию и начнёт всё сначала, обращаясь со своим пленником по‑другому, в надежде получить более склонного к сотрудничеству подопытного. Может быть, вообще не станет проводить первый набор экспериментов.

Тех, которые принесли ему это озарение.

Тех, которые сделали его тем, что он есть.

Пик.

— Мне нужно время подумать. Это ненадолго, обещаю.

— Нет! Не имеешь права!

Дарэм заколебался. Полу казалось, что его парализовало; он не мог поверить в происходящее. Какая‑то часть сознания отказывалась признавать опасность, не желала смириться с тем, что умереть так легко. Остановка его не убьёт, не повредит ему, вообще не окажет ни малейшего воздействия. Убьёт то, что его не запустят заново. Это будет пассивная аннигиляция, устранение из бытия путём игнорирования. Та же судьба, которая постигала его собственное дерьмо.

Дарэм протянул руку куда‑то за пределы экрана.

— Пересчитай всё до эпохи пять, — велела Мария, — а потом покажи мне восход на Ламберте. Широта ноль, долгота ноль, высота один.

Она подождала, глядя в пустое рабочее пространство и борясь с искушением изменить задание, приказать программе показывать симуляцию на всех стадиях, что существенно замедлило бы работу. Через несколько минут перед ней возникла покрытая трещинами равнина, пронизанная серебристым светом. Безымянное солнце — ослепительное и раздутое, а при таком низком положении в небе ещё и слишком белое — превратило цепочку спящих вулканов на горизонте в чёрный силуэт, напоминающий ряд остроконечных зубов. На переднем плане поверхность равнины выглядела стеклянистой, негостеприимной.

Мария подняла точку обзора до тысячи метров, а потом заставила её скользить на восток. Рельеф повторялся, лишь угрюмые симметричные конусы потухших вулканов разнообразили трещиноватые лавовые равнины. Эти конкретные, детальные пейзажи были не более чем серией компьютерных «художественных зарисовок», созданных по её запросу из чисто статистических данных о топографии планеты; сама по себе симуляция не имела дела с какой‑то ерундой вроде отдельных вулканов. Прогулки по планете — слишком расточительный способ что‑либо выяснять, но было сложно устоять перед искушением поиграть в исследователя, сделать вид, что тайны этого мира приходится раскрывать ценой жестоких усилий, опираясь лишь на его внешний облик. Хотя в действительности всё обстояло ровно наоборот. Мария нехотя зафиксировала изображение и перешла прямиком к лежащим в его основе численным данным. Опять атмосфера слишком разрежена. И на этот раз — почти никакой аквы.

Она вернулась назад по истории симуляции, чтобы посмотреть, куда подевалась аква, но в этой версии Ламберта никаких значительных океанов не было, как и полярных ледяных шапок или атмосферной влаги. Мария произвела незначительные изменения в составе первичного газопылевого облака, увеличив долю синих и жёлтых атомов, в надежде, что это позволит Ламберту обзавестись более густой атмосферой. Вместо этого более половины мусора в поясе Койпера уплотнилось и образовало новую стабильную планету на внешней орбите. Вследствие этого в Ламберт попадало гораздо меньше ледяных комет из внешнего пояса, лишив планету главного источника аквы и большей части атмосферы. Газ, высвобождаемый извержениями вулканов, оказался плохой заменой: давление было слишком низким, а химия — совершенно неправильной.

Мария уже пожалела, что раскрывала рот. А ведь пришлось потратить целый час, чтобы убедить Дарэма по телефону придать Ламберту подобающее астрономическое окружение и геологическую историю, восходящую к моменту рождения местного светила.

— Если мы преподнесём этот мир в готовом виде и скажем: «Смотрите, он может существовать в „Автоверсуме“», — очевидный ответ: «Да, может существовать, если поместить его туда вручную. Но это не значит, что он мог бы там сформироваться». Если же мы продемонстрируем диапазон начальных условий, приводящих к образованию планетарных систем с пригодными для жизни мирами, то одним элементом неопределённости, который смогут использовать против нас, будет меньше.

В конце концов Дарэм согласился, и она приобрела готовую программу моделирования планетных систем, непочтительно называвшуюся «Казино Лапласа», приспособила её к физике и химии «Автоверсума» — не к глубинной физике клеточного автомата «Автоверсум», но к макроскопическим последствиям её законов. В основном последние сводились к перечню свойств существующих в «Автоверсуме» молекул: значения энергии связи, температуры плавления и кипения при разном давлении и так далее. Аква не была просто водой под другим названием: жёлтые атомы не вполне идентичны азоту. И хотя некоторые химические реакции можно было перенести один к одному, при глобальном расслоении фракций, происходящем в протозвёздной туманности, незначительные различия в относительной плотности и летучести могли оказать значительное влияние на конечный состав каждой из планет.

Были и другие фундаментальные различия. Поскольку в «Автоверсуме» не существовало ядерных сил, солнце нагревалось только за счёт энергии сил гравитации — иными словами, скорости, которую приобретали молекулы в процессе падения рассеянного первичного газа самого на себя. В настоящей вселенной звёзды, не способные запустить термоядерную реакцию, завершают жизнь холодными и недолговечными коричневыми карликами, но в физике «Автоверсума» гравитационный разогрев мог питать достаточно большую звезду в течение миллиардов лет. (Единицы измерения пространства и времени тоже, строго говоря, нельзя было прямо переносить из одной вселенной в другую, но все, кроме законченных пуристов, поступали именно так. Если ширину красного атома приравнять к ширине атома азота, а одно пересечение решётки за тик‑так принять за скорость света, соотношение получалось более-менее сносное.) Таким же образом планета Ламберт, хоть и была лишена внутреннего нагревания от распада радиоактивных изотопов, достаточно разогревалась силой тяготения в процессе формирования, чтобы сохранять тектоническую активность почти до тех пор, покуда будет светить её солнце.

В отсутствие термоядерного синтеза происхождение элементов оставалось загадкой, и удобное газовое облако, содержащее все тридцать две их разновидности, к тому же обладающее подходящей массой и скоростью вращения, приходилось принять за данность. Мария не возражала бы исследовать возможные варианты происхождения облака, но понимала, что, если будет и дальше подбивать Дарэма расширить граничные условия, проект никогда не завершится. Суть была в том, чтобы исследовать потенциальное разнообразие жизни в «Автоверсуме», а не изобретать космологию.

Тяготение в «Автоверсуме» для подходящего диапазона условий так же близко соответствовало ньютонову принципу обратной пропорциональности квадрату расстояния, как и тяготение в реальном мире. Поэтому орбитальная динамика применялась самая обычная. При крайних значениях плотности дискретная природа клеточных автоматов вызывала дичайшие отклонения от формул Ньютона, а также Эйнштейна и Чу, но Мария не собиралась приперчивать свою вселенную чёрными дырами и иной экзотикой.

Собственно говоря, гравитация считалась маловажным побочным эффектом изначального выбора Ламбертом правил для своего автомата, поскольку запустить достаточно большой «Автоверсум», чтобы она играла там хотя бы малейшую роль, было с очевидностью невозможно. Некоторые пытались избавиться от этого излишества, оставляя нетронутым всё остальное. Ни один человек, однако, в этом не преуспел: «рационализированные» версии неизменно оказывались не способны породить нечто, хотя бы отдалённо напоминающее разнообразную химию оригинала. В конце концов перуанский математик Рикардо Салазар доказал, что они могли не беспокоиться: правила «Автоверсума» располагались на границе двух радикально различных уровней алгоритмической сложности, и любое вмешательство в них в надежде на повышение эффективности обречено на поражение. Наличие или отсутствие тяготения само по себе никак не сказывалось на химии «Автоверсума», но корни того и другого, крывшиеся в простейших правилах клеточного автомата, по‑видимому, были неразделимо переплетены.

Мария нацеливалась на звезду с четырьмя планетами: три небольшие, одна гигантская. Мир, предназначенный для засевания, Ламберт, — второй от солнца; по возможности, с луной солидного размера. Были или нет оставляемые приливами лужи движущей силой в эволюции реального мира, послужили ли они для жизни мостиком из моря на сушу (невзирая на то, что солнце само по себе могло вызывать небольшие приливы), а сделать Ламберт по возможности более похожим на Землю точно не могло повредить делу, поскольку Земля оставалась единственным примером, которым она могла вдохновляться. При том, сколь многое в земной эволюции оставалось предметом для дискуссий, самой безопасной политикой было постараться воспроизвести любой фактор, который мог бы иметь значение. Гравитационные воздействия соседних планет создадут достаточно сложный набор циклов Миланковича[6] — мелких изменений орбиты, сдвигов оси вращения, — обеспечивающих долгопериодические колебания климата — ледниковые периоды и межледниковье. Пояс комет и прочего мусора довершал картину, не только предоставляя атмосферу на ранних этапах, но и обеспечивая возможность случаев массового вымирания видов в грядущие миллиардолетья.

Фокус состоял в том, чтобы получить все эти якобы благоприятные для эволюции качества в такой версии Ламберта, которая сможет поддерживать существование зародышевых организмов. Мария держала в уме с полдюжины возможных модификаций A. lamberti, которые можно было сделать самодостаточными, но, прежде чем принять окончательное решение, хотела посмотреть, какого рода среда окажется в её распоряжении.

Нерешённым оставался вопрос, мог ли зародышевый организм или вообще какая бы то ни было жизнь возникнуть на Ламберте, не будучи привнесёнными туда рукой человека? Изначальной причиной, по которой Макс Ламберт разработал «Автоверсум», была надежда увидеть, как самореплицирующиеся молекулярные системы — примитивная жизнь — возникнут из смесей простых химических веществ. «Автоверсум» должен был стать компромиссом между химией реального мира, натурные эксперименты над которой в пробирках были трудоёмки и дороги, а полноценные компьютерные симуляции ужасно медлительны, и дразнящими абстракциями первых представителей «искусственной жизни»: компьютерных вирусов, генетических алгоритмов, самовоспроизводящихся машин, погружённых в первые миры клеточных автоматов, — лёгкими и тривиальными для вычисления, но не способными пролить особый свет на генезис молекулярной биологии реального мира.

Ламберт потратил десять лет, пытаясь найти условия, которые привели бы к спонтанному возникновению в «Автоверсуме» жизни, но безуспешно. Он создал A. lamberti — проект, потребовавший двенадцати лет, — чтобы убедить себя, что его цель не абсурдна, а живой организм может в «Автоверсуме» хотя бы функционировать, независимо от того, как он туда попал. A. lamberti навсегда увела его в сторону от первоначальных исследований, которые он так и не возобновил.

Мария мечтала предпринять собственную попытку абиогенеза, но никогда ничего не делала в этом направлении. То была бы работа, предсказать сроки которой невозможно; по сравнению с ней, любые проблемы с мутациями A. lamberti казались податливыми и управляемыми. И хотя в некотором смысле в этом и крылась суть того, что хотел доказать Дарэм, Мария была рада, что он предпочёл компромисс: если бы он пожелал начать свой «мысленный эксперимент» с полностью стерильного мира, неопределённость перехода от неживой материи к простейшей жизни в «Автоверсуме» затмила бы сложностью другие составляющие проекта.

Она отправила в небытие пустынный пейзаж планеты Ламберт и вернулась к первичному газовому облаку. Вызвав устройство управления, оснащённое множеством ползунков, принялась настраивать состав облака, сократив недавнее увеличение долей синего и жёлтого вполовину. Планетология проб и ошибок. Начальные условия образования землеподобных планет в реальном мире были установлены давно, но никто никогда не делал то же самое для «Автоверсума». Ни у кого не было на это причин.

Мария ощутила, как в ней шевельнулось беспокойство. Всякий раз, когда она останавливалась и напоминала себе, что эти миры никогда не будут существовать — хотя бы в том смысле, в каком «существует» культура A. lamberti, — перспектива, казалось, смещалась, и проект отступал вдаль, как мираж. Работа сама по себе была увлекательной, о большем она не могла бы просить, но каждый раз, как Мария заставляла себя увидеть её в контексте — не «Автоверсума», а реального мира, — она чувствовала дезориентацию и головокружение. Причины, побудившие Дарэма затеять проект, были настолько зыбкими, по сравнению с несокрушимой внутренней логикой модели, что отстраниться от проекта было всё равно, что сделать шаг назад от надёжной каменной планеты и увидеть, как она превращается в невесомый воздушный шарик на ниточке.

Мария встала, подошла к окну и раздвинула шторы. Улица внизу была пуста, бетон блестел под сиянием полуденного солнца, словно сошёл с картин гиперреалистов.

Дарэм платит ей хорошие деньги — деньги, которые позволят сканировать Франческу. И этого достаточно, чтобы продолжать работу. Если проект в конечном счёте окажется бесполезен, по крайней мере, он безвреден; это лучше, чем работать над каким-нибудь гедонистическим виртуальным курортом или виртуальной военной игрой для ненормальных детишек. Она отпустила штору, дав ей вернуться на место, и снова подошла к столу.

Посреди рабочего пространства плавало облако почти сферической формы и видимое, несмотря на то что в его вселенной не было звёзд. Досадно: это значило, что будущим жителям Ламберта суждено оставаться в одиночестве. У них нет перспективы встретить когда-нибудь живых инопланетян — если только они не построят собственные компьютеры и не смоделируют другие планетные системы, другие биосферы.

— Пересчитай, — сказала Мария. — А потом заново покажи мне восход.

Она подождала.

И на сей раз — эти цвета по определению фальшивы — солнечный диск оказался ярко-вишнёвым, а густая гряда облаков над ним, раскинувшаяся по всему небу, пронизана фиолетовыми и оранжевыми полосами. И вся сцена тянулась к ней, повторяясь, мерцающая и поменявшая верх и низ местами. Отражённая в поверхности воды.

В четверть восьмого Мария подумывала отключиться от сети и перехватить чего-нибудь съестного. Она ещё была на взводе, но уже чувствовала, насколько близка к точке, загнав себя за которую окажется полностью бесполезной на ближайшие тридцать шесть часов.

Ей удалось подобрать для газового облака диапазон начальных условий, при котором оно стабильно порождало удобные для жизни версии планеты Ламберт со всеми астрономическими критериями, которые она запланировала, — кроме большого спутника, который стал бы славным штрихом, но критически важен не был. Завтра она начнёт подбирать свойства для A. lamberti, которые позволят бактерии выжить на этой планете, самой производя нутрозу из разрежённого воздуха с помощью энергии солнечного света. Другие экспериментаторы уже разработали множество молекул пигментов, способных улавливать энергию. «Буквально» воспроизведённый хлорофилл не обладал в «Автоверсуме» нужными фотохимическими свойствами, но было найдено достаточное количество годных аналогов, так что оставалось определить, какие из них можно интегрировать в биохимию бактерии с наименьшими осложнениями. Осуществить фотосинтез было самой сложной частью проекта, но Мария чувствовала себя уверенно: она изучала заметки Ламберта и познакомилась со всем набором технологий, которые он разработал для адаптации биохимических процессов к причудам химии «Автоверсума». Даже если пигмент, который она выберет ради удобства, окажется не самой эффективной молекулой для своей функции, не страшно — лишь бы он позволял организму выживать и размножаться, и тогда у того будет возможность в конце концов самому натолкнуться на лучшее решение.

А если не возможность, то по крайней мере способность.

Она уже собиралась выключить «Казино Лапласа», как вдруг на переднем плане рабочего пространства выскочило сообщение:

«Юнона:

Статистический анализ времени отклика и процента ошибок указывает на то, что ваше соединение с JSN просматривается. Хотите перейти на протокол с более надёжным кодированием?»

Мария лишь покачала головой — сообщение её позабавило. Это наверняка баг в программе, а не «жучок» на линии. «Юноной» называлась программа, находившаяся в общественном доступе (бесплатная, но пожертвования приветствовались), которую она загрузила исключительно в качестве жеста солидарности с американским лобби по защите приватности. Федеральные законы США всё ещё объявляли нелегальными программы поиска «жучков» и сколько-нибудь стоящие шифровальные алгоритмы, находившиеся в личном пользовании, — чтобы не причинять ФБР лишних хлопот. Поэтому Мария послала авторам «Юноны» пожертвование, чтобы помочь в их благородной войне. Она инсталлировала программу в шутку: смехотворна была сама мысль о том, что кто‑то побеспокоится подслушивать её разговоры с матерью или отслеживать её унылые контракты по разработке виртуальной реальности либо поблажки самой себе в виде походов в «Автоверсум».

Всё же шутку следовало поддержать. Она вызвала ворд-процессор от JSN — если использовать свой, находящийся на собственном терминале, тот, кто подслушивал, подключившись к кабелю, не увидел бы его, — и начала печатать:

«Кто бы ты ни был, предупреждаю тебя: я собираюсь применить Лонгфордского Мозголомного Фрактального Василиска, так что…»

Звякнул дверной звонок. Мария включила изображение с камеры-глазка. Перед дверью стояла женщина, совершенно незнакомая. Немного за сорок, одета сдержанно. У неё за спиной было отчётливо видно свидетельство того, кто она такая: двухместный компактный электромобиль «Мицубиси» — «Авалон». Вероятно, эту модель, выпущенную как раз перед закрытием бэнкстаунского автозавода, не успел купить никто в мире, кроме Полицейского департамента Нового Южного Уэльса. Марии частенько приходило в голову, что пора бы им сдаться и оснастить эти якобы неприметные машинки мигалками; достойнее признать свершившийся факт, чем продолжать делать вид, что никто ничего не знает.

Поискав в памяти какие-нибудь недавние правонарушения и ничего не вспомнив, Мария поспешила вниз.

— Мария Делука?

— Да.

— Я детектив, сержант Хэйден. Отдел компьютерных преступлений. Хотела бы задать несколько вопросов, если сейчас вам удобно.

Мария вновь прочесала память насчёт чего‑то предосудительного — по‑прежнему ни следа. Лучше бы пришёл кто‑то из отдела по расследованию убийств или вооружённых ограблений — в общем, кто‑нибудь, кто явно ошибся дверью. Вслух она сказала:

— Да, конечно. Входите, — и, уже отступая в сторону, чтобы пропустить гостью, добавила: — Э… чуть не забыла. Наверное, мне следует попросить у вас?..

Хэйден, выразив узенькой улыбочкой откровенно неискреннее одобрение, дала Марии подключить блокнот к гнезду в значке Полицейского департамента. Блокнот весело бибикнул: значок знал секретный код, совпадающий с текущим гражданским паролем, разосланным полицией.

Заняв кресло в гостиной, Хэйден перешла прямо к делу. Она достала блокнот и показала фотоснимок.

— Вы знаете этого человека?

Мария прочистила горло.

— Да. Его зовут Пол Дарэм, я… делаю для него одну работу. Программирование по контракту.

Удивления она не испытывала — только шок от внезапного спуска с небес на землю. Ну конечно, Дарэмом занимается Отдел компьютерных преступлений. Конечно, все фантазии последних трёх месяцев развеются сейчас у неё на глазах. Аден предупреждал. Да она и сама знала. Это был контракт-мечта, слишком хороший, чтобы оказаться правдой.

Однако мгновение спустя Мария оттолкнула эти мысли, разозлившись на себя. Дарэм передал деньги в трастовый фонд, ведь так? Он оплачивает её новые выросшие счета от JSN. Марию он не обманывал. «Слишком хорошо, чтобы быть правдой» — идиотский фатализм. Двое взрослых людей достигли договорённости и исполняют все обязательства друг перед другом, а тот факт, что посторонний сути соглашения не поймёт, не превращает её в преступление. После всего, что он для неё сделал, Мария обязана по крайней мере решать сомнения в пользу Дарэма.

— Какого рода программирование? — осведомилась Хэйден.

Мария, как могла, постаралась объяснить, чтобы это не заняло всю ночь. Хэйден, что неудивительно, в достаточной мере разбиралась в компьютерах и даже знала, что такое клеточные автоматы. Но про «Автоверсум» то ли не слышала, то ли хотела услышать от Марии заново.

— Значит, вы полагаете, что этот человек платит вам тридцать тысяч долларов… чтобы помочь укрепить его позицию по чисто теоретическому вопросу, касающемуся искусственной жизни?

Мария постаралась, чтобы голос не звучал так, будто она оправдывается.

— Я сама потратила на «Автоверсум» десятки тысяч долларов. Как и многие другие увлечения, это целый мир в себе. Люди могут быть одержимы им, вести себя экстравагантно. Это не более странно, чем… делать модели самолётов. Или разыгрывать битвы Гражданской войны в Америке.

Хэйден не стала это оспаривать, однако сравнения будто не слишком её впечатлили.

— Знаете ли вы, что Дарэм занимается распространением страховки среди Копий?

— Знаю, что он страховой агент. Он сам сказал. Если он — не профессиональный программист, это не значит, что…

— А известно ли вам, что он также пытается продавать своим клиентам долевое участие в неком убежище? Месте, куда можно уйти — или отправить клона — на случай, если политический климат сделается неблагоприятным?

Мария заморгала.

— Нет. Что вы имеете в виду, говоря «убежище»? Суперкомпьютер, находящийся в частной собственности? Он пытался собрать деньги, чтобы создать консорциум…

— Деньги он определённо собирал, — откликнулась Хэйден ровным голосом, — но сомневаюсь, чтобы ему удалось собрать достаточно для приобретения аппаратуры, необходимой для предоставления обещанных услуг.

— Так вот в чём вы его обвиняете: организация делового предприятия, успех которого вам показался сомнительным?

Хэйден не ответила.

— А вы говорили с ним об этом? Всему, что вы рассказали, может найтись несложное объяснение. Может, какая-нибудь слабоумная Копия неправильно поняла его рекламную речь о «фонде бессмертия»?

Слабоумная Копия? Ну… какие-нибудь сканы, сделанные после наступления старческой деменции, могли не поддаться действию алгоритмов восстановления когнитивных функций.

— Конечно, мы обращались к нему, — пояснила Хэйден. — Он отказывается сотрудничать, не желает обсуждать этот вопрос. Поэтому мы и надеемся, что вы сможете нам помочь.

Оптимистическое сопротивление Марии было поколеблено. «Если Дарэму нечего скрывать, с какой стати он отказывается от защиты?» Она сказала:

— Не вижу, чем бы я могла вам помочь. Если вы думаете, что он обманывает своих клиентов, обратитесь к клиентам. Вам нужны их показания, а не мои.

Последовала неловкая пауза, затем Хэйден ответила:

— Показания Копий не имеют юридической ценности, так как они — лишь разновидность компьютерных программ.

Мария раскрыла было рот, но быстро поняла, что любые объяснения выставят её совсем полной дурой. Чтобы отчасти сохранить лицо, она заметила про себя: положения закона в отношении Копий настолько отдают фарсом, что любому нормальному человеку не так‑то легко о них помнить. Хэйден продолжала:

— Дарэму можно предъявить обвинение в мошенничестве по отношению к распорядителям имущества через предоставление ложных данных консультирующим программам. Прецеденты есть: это чем‑то напоминает публикацию ложных объявлений об организации акционерных обществ, заставляющих автоматизированные программы-брокеры покупать у вас акции. Но остаётся вопрос с уликами. Мы можем опросить Копии в качестве неофициального источника информации, чтобы понять, как построить расследование, но их рассказы нельзя представить в суде.

Мария вспомнила, что в одной из серий «Мутной семейки» возникла сходная проблема. Бабетта и Ларри Мут обнаружили, что их банковские счета кто‑то обчистил, а информационный след необъяснимым образом воплотился в разоблачительную сцену из ледяных фигур на заднем дворе их кибернетического пригородного домика. Она толком не помнила, что там выяснилось в конце; наверное, десятилетний Лерой сотворил что‑то не вполне законное, зато безупречное с моральной точки зрения, чтобы заставить воров выдать себя перед властями…

— Не знаю, что я, по‑вашему, должна рассказать, — заметила Мария. — Меня Дарэм не обманывал. И об этой схеме мне ничего не известно.

— Но вы вместе с ним над ней работаете.

— Уж точно нет!

Хэйден сухо пояснила:

— Вы разрабатываете для него планету. Зачем, по‑вашему?

Мария секунду тупо смотрела на собеседницу, потом чуть не рассмеялась.

— Извините, я не слишком хорошо объяснила, как обстоит дело. Я разрабатываю планету, которая могла бы существовать в «Автоверсуме», в самом широком смысле слова «могла». Эта возможность чисто математическая. Но она слишком велика, чтобы запустить её на реальном компьютере. Это не какая‑то виртуальная…

Хэйден перебила:

— Я это прекрасно понимаю. Это не значит, что клиенты Дарэма смогут уяснить разницу. Технические детали «Автоверсума» — не слишком распространённая информация.

Это верно. Мария заколебалась. Но…

— Всё равно бессмыслица получается. Для начала, у этих людей есть консультанты, учёные, которые сразу скажут, что, если им кто‑то сулит планету в «Автоверсуме», это бред сивой кобылы. И с какой стати Дарэму предлагать им планету в «Автоверсуме», покрытую первозданной слизью, когда он мог бы предложить стандартный набор виртуальных сред, в тысячу раз более привлекательных и правдоподобных?

— Думаю, он предлагает и то и другое. Он нанял в США архитектора для работы над виртуальной частью.

— Но зачем — и то и другое? Почему не ограничиться виртуалкой? Ни одну Копию нельзя загнать в «Автоверсум», а если загонишь, она там умрёт на месте. Нужно пятьдесят-шестьдесят лет исследований, чтобы перевести человеческую биохимию на язык «Автоверсума».

— Они этого не знают.

— Они могут это выяснить за десять секунд. Забудьте даже о консультантах: потребуется один вызов программного добытчика знаний, всех расходов на пять долларов. Зачем ему распространять ложь, которую так легко разоблачить? В чём преимущество планеты из «Автоверсума» перед составной виртуальной реальностью — с точки зрения Копии?

Хэйден совсем не была обескуражена.

— Вы специалист по «Автоверсуму», вот вы мне и скажите.

— Не представляю, — Мария встала. У неё начиналась клаустрофобия — она терпеть не могла чужих людей в доме. — Вам чего-нибудь налить? Чай, кофе?

— Нет. Но вы продолжайте…

Мария помотала головой и снова села: у неё было предчувствие, что, если она выйдет на кухню, возвращаться не захочет.

Она не понимала, с какой стати Дарэм отказывается общаться с полицией, если только он не втянут во что‑то достаточно сомнительное, чтобы его, как минимум, могли выкинуть за это с работы. «Ну и хрен с ним». Может, он не собирался её обманывать, но подвёл по‑крупному. Завершив работу, она не получит за неё ни цента. Если Дарэм просто обанкротится, другие кредиторы не смогут добраться до трастового фонда; но если эти деньги получены преступным путём…

«Лоренцо Великолепный. Да уж!»

Хуже всего, что, судя по всему, Хэйден считает её сознательной сообщницей. И если Дарэм намерен и дальше молчать, Марии придётся самой очистить себя от подозрений.

«Как?»

Прежде всего нужно выяснить подробности насчёт жульнической схемы и прояснить собственную в ней роль. Мария спросила:

— Что именно он обещал этим Копиям?

— Убежище. Безопасное место от любых общественных реакций, потому что они не будут связаны с внешним миром. Никаких телекоммуникаций, отслеживать нечего. Он их потчевал длинной речью о грядущих тёмных веках, когда немытое большинство перестанет мириться с тем, что им правят бессмертные богатеи, а злые социалистические правительства конфискуют все суперкомпьютеры для управления погодой.

Хэйден, похоже, считала такую перспективу смехотворной. Мария пока воздерживалась от оценки: важно то, что чувствовали клиенты Дарэма, а нетрудно было представить, что Операция «Бабочка» могла показаться угрожающей многим Копиям.

— Значит, они отправят туда своих клонов и захлопнут двери, на случай, если оригиналы не переживут чисток. А что потом? Долго продлятся эти «тёмные века»?

Хэйден пожала плечами:

— Кто знает? Столетия, наверное. Можно предположить, что сам Дарэм или какой-нибудь доверенный его преемник несколько поколений спустя примут решение, когда станет безопасно выходить. Те две Копии, душеприказчики которых подали жалобы, не пожелали дослушать сценарий до конца и выставили Дарэма раньше, чем он успел добраться до деталей.

— Должно быть, он обращался и к другим Копиям.

— Конечно. Больше никто заявлений не подавал, но у нас есть примерный список имён. К несчастью, все с иностранными капиталами. Я пока не смогла поговорить ни с одной из них, мы ещё боремся с бюрократическими проволочками. Но некоторые уже ясно дали понять через своих юристов, что не собираются обсуждать данный вопрос, а это, вероятно, означает, что они заглотили наживку и теперь не желают слышать и слова, направленного против Дарэма.

Мария силилась представить себе эту картину. «Никаких коммуникаций. Быть отрезанным от реальности на неопределённый срок». Некоторым Копиям из числа Народа Солипсистов могла понравиться такая перспектива, но, по большей части, у них было слишком мало денег, чтобы стать мишенями хитрого заговора. И если даже самые богатые, самые параноидальные клиенты Дарэма действительно верят, что мир вот‑вот обернётся против них… вдруг дела снаружи обернутся настолько плохо, что связь никогда не будет восстановлена? Может статься, что хранители святилища перемрут или просто смоются. Как может кто‑то, кроме самых радикальных Копий-сепаратистов, примириться с риском быть заброшенным внутри секретного компьютера, припрятанного где‑нибудь в пустыне, без малейшей возможности самим установить, когда цивилизация вновь будет стоить того, чтобы в неё вернуться, и в любом случае не имея средств установить с ней контакт?

Радиоизотопные источники энергии могут проработать не одну тысячу лет, компьютерная аппаратура высшего класса с многократным дублированием теоретически способна продержаться почти столько же. Всё, что получат эти Копии на память от реальности, будет информация, которую они возьмут с собой в самом начале. Если дорога окажется в одну сторону, они будут словно межзвёздные колонисты, унёсшие с собой в пустоту срез земной культуры.

Вот только межзвёздные колонисты столкнутся не с полным отсутствием связи, а лишь с растущей задержкой радиосигналов. И что бы они не оставили позади, у них по крайней мере будет что‑то впереди — новый мир, который им предстоит исследовать.

Новый мир — и, возможно, новая жизнь.

Так возможно ли лучшее лекарство от клаустрофобии, чем обещание прихватить в убежище целую планету, наделённую возможностью развития собственной экзотической жизни?

Мария не знала толком, злиться ей или изумляться. Если она права, остаётся восхищаться изумительной наглостью Дарэма. Когда он просил у неё пакет результатов, способных убедить «скептиков» в наличии перспектив у биосферы «Автоверсума», он имел в виду не теоретиков искусственной жизни. Он хотел убедить своих клиентов, что даже в условиях изоляции в их распоряжении окажется всё то, что реальность может предложить человеческой расе, включая своего рода «исследования космоса» вплоть до возможности контакта с иным разумом. И то будут подлинные инопланетяне, а не стильные творения дизайнеров из виртуальных игр, порождённые всё той же человеческой психикой, и не обтекаемые неубедительные биоморфы из селекционных моделей высокого уровня, работающих исключительно с фенотипами, — эволюционный эквивалент платоновских идей. Это будет жизнь, прошедшая весь мучительный путь, молекула за молекулой, в точности как настоящая. Или почти весь: учитывая, что зарождение жизни наука ещё понимает плохо, Дарэму хватило здравого смысла начать с «рукотворных» микробов, иначе его клиенты могли бы не поверить, что на планете вообще способна зародиться жизнь.

Мария попыталась осторожно объяснить свою идею.

— Он, должно быть, убедил эти Копии, что «Автоверсум» будет работать куда быстрее, чем модель настоящей биохимии — что чистая правда, — но при этом не вдавался в подробности насчёт точных чисел. И всё‑таки мне кажется, это сумасшедший риск, ведь правду легко может выяснить кто угодно.

Хэйден это обдумала.

— Пусть выяснят, что с того? Если ценность этого мира, главным образом, психологическая, как места, куда можно бежать, если случится худшее и реальность станет недоступна, то уже неважно, насколько медленно он функционирует. Когда они отбросят надежду на восстановление контакта с реальностью, замедление не будет иметь значения.

— Да, но есть просто медленное, а есть физически невозможное. Конечно, они могут взять с собой грубый набросок планеты, который Дарэм попросил меня подготовить, но у них не будет и малой части памяти, необходимой, чтобы его оживить. И, даже если они найдут способ это обойти, может потребоваться миллиард лет по времени «Автоверсума», пока зародышевый организм превратится во что‑то более интересное, чем сине‑зелёные водоросли. Умножим этот срок на замедление в триллион раз… Думаю, вы уяснили картину.

— Сядут аккумуляторы?

— Сядет вся вселенная.

— И всё же… — не отступала Хэйден, — если они не хотят слишком серьёзно задумываться о перспективе навечно оказаться в ловушке, то, может быть, и не станут во всём этом копаться. Благодаря вам Дарэм получит изрядное количество впечатляющих технических подробностей, которыми сможет размахивать перед их лицами, и это будет достаточно убедительно, чтобы ослабить их боязнь замкнутого пространства. Может, они этого и хотят. Если всё пойдет гладко, единственная важная часть — обычное виртуальное пространство, достаточно качественное, чтобы занять их на пару веков реального времени, а уж оно‑то распрекрасно пройдёт проверку.

Мария решила, что на словах всё выходит очень уж гладко, но ввязываться в спор не стала.

— А что насчёт оборудования? Оно как пройдёт проверку?

— Оно не пройдёт. Никакого оборудования не будет. Дарэм исчезнет задолго до того, как будет вынужден его предъявить.

— Исчезнет — с чем? С деньгами, которые ему выдадут без всяких вопросов? Без мер предосторожности и без гарантий?

Хэйден самодовольно улыбнулась, показывая, что на это у неё готов ответ.

— Деньги ему передают, в основном, для вполне легальных целей. Он заказал виртуальный город. Заказал виртуальную планету в «Автоверсуме». Ему дано право получить некий процент с гонорара за эти заказы — тут тоже никакого преступления, раз это делается не тайно. Первые несколько месяцев все его действия будут безупречно честными. Затем в какой‑то момент он попросит тех, кто поддерживает его финансами, оплатить работу консультантов — скажем, исследование необходимых для проекта усиленных конфигураций аппаратуры. Объявит тендеры. Некоторые из них будут настоящими, но самые привлекательные окажутся липой. Чуть позже Дарэм заявит, что получил отчёт, работа «консультантов» будет оплачена… и больше его никто никогда не увидит.

— Это догадки, — заметила Мария. — Вы понятия не имеете, каковы его планы.

— Деталей мы не знаем, но это будет нечто подобное.

Мария обмякла в кресле.

— И что теперь? Что мне делать? Позвонить Дарэму и сказать ему, что всё отменяется?

— Ни в коем случае! Продолжайте работать, словно ничего не произошло, но постарайтесь почаще с ним контактировать. Находите какие-нибудь предлоги для разговоров. Завоюйте его доверие, разговаривайте с ним о его работе, клиентах, убежище.

Мария возмутилась.

— Не помню, чтобы я выразила желание быть вашим информатором.

— Дело ваше, — холодно отозвалась Хэйден, — но, если вы не захотите сотрудничать, это сильно затруднит нам работу…

— Есть разница между сотрудничеством и работой соглядатаем на общественных началах!

Хэйден почти улыбнулась.

— Если вы беспокоитесь насчёт денег, ваши шансы получить оплату будут гораздо выше, если вы поможете нам собрать улики против Дарэма.

— Каким образом? Что мне, подавать на него иск, когда он обанкротится, пытаясь возместить ущерб тем, кого обманул?

— Подавать иск не придётся. Суд почти наверняка выделит вам компенсацию, как одной из жертв, особенно если вы поможете довести дело до разбирательства. Для этого существует специальный фонд, пополняемый за счёт штрафов. Неважно, сможет ли сам Дарэм вам заплатить.

Мария переварила эту информацию. По правде говоря, дело по‑прежнему дурно пахло. Чего бы она хотела, так это уменьшить свои потери и выбраться из заварухи. Словно ничего не было.

«А что потом? Приползти на брюхе к Адену за деньгами?» Никакой работы на горизонте по‑прежнему не было, и она не могла позволить себе сбросить со счетов трёхмесячный труд. На несколько тысяч долларов Франческу не просканируешь, но их отсутствие могло вынудить Марию продать дом слишком рано. Она сказала:

— А что, если я вызову у него подозрения? Вдруг начну задавать все эти вопросы…

— Просто держитесь естественно. В вашем положении любой проявил бы интерес. Работу он вам дал странную и может ожидать вопросов. Знаю, что вы приняли то, что он вам сказал вначале, но это не значит, что вы не могли всё обдумать и решить, что кое в чём сомневаетесь.

— Ладно, — согласилась Мария, — я так и сделаю. — А был ли у неё вообще выбор? — Но не ждите, что он выложит мне всю правду. Один раз он мне уже солгал и не станет менять версию.

— Может, и не станет. Но, возможно, вас ждёт сюрприз. Не исключено, что он отчаянно жаждет кому‑то довериться… похвастаться. Или может проронить несколько туманных намёков. Всё может быть, лишь бы вы продолжали с ним общаться.

Когда Хэйден ушла, Мария посидела в гостиной, слишком возбуждённая, чтобы делать хоть что‑то, заново прокручивая в голове весь разговор. Час назад она чувствовала себя вымотанной, но торжествующей, а теперь была просто усталой и отупевшей. «Работайте будто ничего не случилось!» Одна мысль о том, чтобы оснащать A. lamberti фотосинтезом, но уже для того, чтобы умилостивить компьютерных полицейских, казалась столь извращённой, что начинала кружиться голова.

Жаль, что Дарэм не был с ней честен и не пригласил участвовать в своей схеме. Если бы она знала с самого начала, что должна помочь выудить у богатых Копий мелкую наличность, в работе хоть было бы твёрдое реальное основание, которого Марии всегда не хватало.

Наконец она поднялась наверх, так и не поев. Связь с JSN прервалась автоматически, но сообщение от «Юноны», сгенерированное терминалом, по‑прежнему висело в рабочем пространстве. Делая знак терминалу, чтобы он выключился, Мария подумала, что следовало бы спросить у Хэйден: «Это вы прослушиваете мою телефонную линию?»

Сидя у себя в библиотеке, Томас просматривал последнее сообщение в подборке новостей за прошлую неделю реального времени, подготовленное его добытчиком знаний. Журналистка в подбитом мехом пальто, казалось, говорила на камеру, стоя под лёгким снегом перед зданием Верховного суда Соединённых Штатов, хотя, вероятнее всего, она сидела в тёплой студии, наблюдая, как программа-марионетка произносит её слова.

— Принятое сегодня большинством голосов, пять к одному, решение означает, что неоднозначный законодательный акт штата Калифорния останется в силе. Органы власти, конфисковавшие средства хранения компьютерной памяти для проверки, не содержатся ли там симуляции мозга, тела или личности подозреваемого в уголовном преступлении, не нарушают прав, гарантируемых четвёртой поправкой,[7] как ближайших родственников подозреваемого, так и владельцев упомянутых средств. Председатель Верховного суда Андреа Штайнер подчеркнула, что это решение, так или иначе, не затрагивает прав самих Копий. Программные объекты, по её словам, могут быть конфискованы и досмотрены, но не могут предстать перед судом.

Терминал вернулся к меню. Томас потянулся, вытянув руки вверх и на мгновение остро осознав несоответствие между своим якобы хрупким обликом и небрежной силой, которую ощущал в конечностях. Всё‑таки он превратился в своё молодое «я». Стал им телесно, и неважно, хочет ли он видеть лицо того молодого человека в зеркале. Но эта мысль повисла в воздухе.

Томас отслеживал эпопею с калифорнийским законом с самого начала. Он надеялся, что Сандерсон и её коллеги знают, что делают: если их усилия дадут обратный эффект, это повсеместно приведёт к неприятным осложнениям для Копий. Принадлежавшая Томасу модель общественного мнения только пожала своими статистическими плечами и объявила, что последствия закона могут быть и такими, и эдакими, в зависимости от того, какие меры примут для его исполнения, и ещё от некоторых факторов, большинство из которых плохо поддаются как предсказанию, так и манипуляциям.

Цель явно состояла в том, чтобы встряхнуть апатичных американских избирателей и заставить их поддержать гражданские права Копий, чтобы не получить в качестве альтернативы de facto похищения, мыслеограбления и даже казни без суда. Компьютерно грамотные поймут, насколько бесполезен на практике этот закон, но они, большей частью, и без того на стороне Копий. «Мутная семейка» имеет самый высокий рейтинг среди демографической группы, с наименьшей вероятностью способной понять технические реалии, — запас доброй воли, который ждёт надлежащего использования. Томас видел, какие здесь таятся возможности. Может выясниться, что воскрешённый в компьютере «синий воротничок» Ларри Мут на момент своей смерти был подозреваемым в убийстве. Кадры из прошлого: в результате недоразумения между Ларри и приглашённым актёром X. у всех на виду вспыхивает ссора, которая комично разгорается до полноценной драки. Воспользовавшись неразберихой, приглашённый актёр Y. расшибает бутылку о череп приглашённого актёра X., в то время как Ларри со своей обычной обаятельной неуклюжестью оказывается в бессознательном состоянии под столом. Согласно новому закону, его могут вырвать из дома и семьи на кафкианский виртуальный допрос, в ходе которого его страдания из‑за воображаемой ответственности за преступление, вызванные чувством вины, оказываются приняты за воспоминание о том, что он и в самом деле совершил преступление. Тем временем приглашённый артист Y., до сих пор живой, получает цивилизованное судебное разбирательство, беспардонно лжёт и оказывается оправдан. Сыну Ларри удаётся спасти положение, как обычно, в последнюю минуту.

Томас закрыл глаза и уткнулся лицом в ладони. Большая часть комнаты тут же перестала обсчитываться; он представил себя плывущим в море случайных чисел, о котором говорил Дарэм, вместе с креслом и небольшим участком пола — единственными предметами, которым близкий контакт с владельцем придавал осязаемость.

— Мне ничто не угрожает, — пробормотал Томас.

Комната на секунду выскользнула из небытия, слегка изменив звучание его слов, и вновь растворилась в статике. Ну кто может его в чём‑то обвинить? Не осталось ни одного человека, озабоченного смертью Анны. Он пережил всех. Но, пока знание о том, что он сделал, продолжает существовать в нём самом, он не может быть уверен, что правда не откроется.

Много месяцев после преступления Томасу снилось, что Анна приходит к нему домой. Он просыпался в поту, с криком и вглядывался в темноту, ожидая её появления. Ждал, что она сдерёт тонкую кожуру нормальности с окружающего мира, обнажив свидетельства его проклятия: огонь, кровь, безумие.

Позже, разбуженный кошмарами, он стал вставать с кровати и голым бродить в темноте, пытаясь её найти, даже желая этого. Бросая ей вызов. Он обходил все комнаты в доме; почти во всех было так темно, что приходилось нащупывать путь вытянутой рукой, непрерывно ожидая, что её рука вот‑вот протянется навстречу и их пальцы переплетутся.

Ночь за ночью она не появлялась. И постепенно её отсутствие сделалось ужасом само по себе — ледяным и головокружительным. Тени оставались пустыми, темнота равнодушной. Под поверхностью мира ничего не было. Томас мог истребить сто тысяч человек, а ночь так и не соткала бы ни единого призрака, чтобы выйти ему навстречу.

Он гадал, не сведёт ли его это откровение с ума.

Не свело.

После этого сновидения изменились, ходячие мертвецы исчезли. Вместо них ему стало сниться, как он приходит в гамбургский полицейский участок и во всём сознаётся.

Томас погладил шрам на внутренней стороне правой руки пониже локтя, в том месте, которым он оцарапался о кирпичную кладку за окном комнаты Анны во время неуклюжего побега. Никто, даже Илзе ни разу не попросил его рассказать о шраме. Он выдумал правдоподобное объяснение, но ложь осталась невостребованной.

Он знал, что может стереть память о преступлении. Отредактировать файл сканирования, текущую модель мозга, все страховочные дубли. Никаких улик не сохранилось. Смешно было воображать, что у кого‑то найдётся малейшая причина — не говоря уже о юридическом праве, а тем более о возможности, — захватить и просмотреть составлявшие его данные. Но, если это поможет избавиться от навязчивых страхов, почему нет? Отчего не подавить беспокойство, которое вызывала в нём техническая возможность читать мозг, как книгу — или как чип памяти, — не обернуть эту метафору или почти буквальную истину к собственной выгоде? Отчего не переписать последнюю версию своего прошлого, содержащую доказательства преступления? Другие Копии пользовались возможностями того, чем они стали, с бессмысленным сибаритским расточительством. Почему не побаловать себя некоторым душевным спокойствием?

Почему бы нет? Потому что это будет ограблением его личности. Шестьдесят пять лет давление воспоминаний о той единственной ночи в Гамбурге было постоянным, как земное тяготение; всё, что он делал за это время, принимало форму под их влиянием. Вырвать эту нить из переплетённого каната души, сделать половину оставшихся воспоминаний малопонятными означало бы превратить самого себя в чужака, озадаченно созерцающего собственную жизнь.

Конечно, с любым чувством потери и дезориентации можно справиться, подавить его… но где завершится цепочка ампутаций? Кто останется в конце, чтобы наслаждаться собственноручно изготовленной безмятежной совестью? Кто уснёт в его постели сном праведника?

Редактирование памяти — не единственная возможность. Существовали алгоритмы, способные плавно и быстро перенести его в состояние всезнающего примирения, исцелить, научить принимать самого себя и всё своё неурезанное прошлое. Не нужно будет ничего забывать; нелепый страх подвергнуться обвинению через чтение мыслей наверняка исчезнет вместе с другими неврозами и чувством вины.

Но он не был готов принять и эту судьбу, какое блаженство ни сулила бы трансформация. Он не был уверен, что существует осмысленное различие между искуплением и иллюзией искупления, но какая‑то часть его личности — хоть он и проклинал её, обзывая мазохизмом и сентиментальностью, — не позволяла смириться с возможностью моментального успокоения.

Убийца Анны мёртв! Он сжёг труп этого человека! Что ещё можно сделать, чтобы оставить преступление позади?

На «смертном одре», пока прогрессировала его болезнь — и каждое утро он до головокружения флиртовал с мыслью о том, чтобы отредактировать свой последний скан, — Томас был уверен, что созерцание конца собственного тела окажется достаточным потрясением, чтобы очистить его от застарелого, заученного и не унимающегося чувства вины. Анна мертва, этого не изменишь. Целая жизнь, полная раскаяния, не вернула её. Томас не считал, что «заслужил» право на освобождение, но постепенно пришёл к пониманию, что ему нечего предложить стучащему в черепе маленькому жестяному метроному, кроме экстравагантного ритуала искупления: смерти самого убийцы.

Однако убийца так и не умер. Труп, отправившийся в печь, оказался не более чем пустой оболочкой. За два дня до сканирования Томас потерял терпение и отменил своё прежнее распоряжение, чтобы его «я» из плоти и крови после этой процедуры было позволено сохранять сознание.

Так что умирающий не проснулся и не узнал, что смерть уже перед ним. Не было отдельного, смертного Томаса Римана, чтобы унести с собой в очистительный огонь груз вины.

Томас встретился с Анной в Гамбурге летом 1983 года, в привокзальном кафе. Он приехал выполнять поручения своего отца. Она направлялась в Западный Берлин на концерт. «Ник Кейв энд Бэд Сидз».

Кафе было переполнено, и они оказались за одним столиком. Внешность Анны не была потрясающей — темноволосая, зеленоглазая, лицо округлое и плоское. Томас и не посмотрел бы на неё второй раз, повстречайся они на улице, — но вскоре случайной соседке удалось произвести на него впечатление. Смерив его оценивающим взглядом, она сказала:

— Я могла бы убить ради такой рубашки. У вас расточительные вкусы. Чем вы занимаетесь, чтобы себе их позволить?

Томас из осторожности соврал:

— Был студентом. Инженерное дело. Несколько месяцев назад бросил. Безнадёжно, я всё проваливал.

— А сейчас что вы делаете?

Он ответил ей скорбным взглядом.

— У моего отца есть торговый банк. Я пытался стать инженером, чтобы отойти от семейного дела, но…

Собеседница нисколько ему не посочувствовала.

— Но облажались, так что теперь ему от вас не отделаться?

— И наоборот.

— Он очень богатый?

— Да.

— И вы его ненавидите?

— Конечно.

Она сладко улыбнулась.

— Хотите, я его для вас украду? Вы мне дадите всю секретную информацию, а выкуп поделим пополам, фифти-фифти.

— Вы зарабатываете на жизнь похищением банкиров?

— Не только.

— По‑моему, вы должны работать в магазине звукозаписей.

— Ошибаетесь.

— Или в лавке пользованной одежды.

— Ещё холоднее.

— С кем вы встречаетесь в Берлине?

— Просто с несколькими друзьями.

Когда объявили её поезд, Томас попросил у неё телефонный номер. Она записала номер на манжете его рубашки.

Следующие несколько месяцев Томас звонил ей всякий раз, когда приезжал на север. Три раза Анна под каким-нибудь предлогом отказывалась от встречи. Он уже почти сдался, но насмешливое выражение её лица не выходило из памяти, и он знал, что хочет увидеть её снова.

В начале ноября она наконец ответила:

— Заглядывай, если хочешь. Я ничем не занята.

Томас собирался позвать её в ночной клуб, но Анна сидела с ребёнком.

— Это не мой. Подруга присмотреть попросила.

Они смотрели телевизор, потом занялись сексом на диване. Привалившись к нему, Анна заметила:

— А ты в самом деле очень славный.

Она чмокнула его в щёку, затем скрылась в спальне и заперлась. Томас заснул под старый фильм с Джоном Уэйном. В два часа ночи в дверь постучали две несовершеннолетние девчонки с размазанной тушью на физиономиях, и Анна продала им пластиковый пакетик с белым порошком.

Томас, так и оставшийся на диване, спросил, героин это или кокаин.

— Героин.

— Ты сама пользуешься этой дрянью?

— Нет.

Анна смотрела на Томаса с ласковой иронией, и ей явно не было дела до того, верит ли он ей.

Второй раз он проснулся в половине шестого. Анна ушла. Ребёнок по‑прежнему был в своей кроватке и орал. Томас сменил ему подгузник и накормил (Анна ему показала, где что лежит). Хотел принять душ, но горячей воды не оказалось. Он побрился и ушёл как раз вовремя, чтобы попасть на свою встречу, говоря себе, что Анна скоро вернётся. Всё утро и в обед он чувствовал исходящий от ладоней кисловатый запах младенческой кожи и гадал, не чуют ли его улыбчивые представители строительных компаний.

В отеле он заплатил за ночь, которую там не проводил, поскольку знал, что отец подвергнет все его расходы внимательному изучению. Потом позвонил. Анна была дома, он разбудил её. Кто‑то рядом с ней недовольно закряхтел. Томас ничего не сказал про ребёнка.

В следующий раз он приехал в субботу днём, спешить было некуда. Они встретились в «Альстерпавильоне» и пили кофе, разглядывая клоунов в лодках на озере Альстер, а потом пошли делать покупки на Юнгфернштиг.[8] Томас платил за одежду, которую выбирала Анна, — подлинное дизайнерское тряпьё в готическом стиле, выглядевшее намного хуже, чем самая дешёвая имитация: похоже, на самом деле она вовсе не хотела одеваться как он. Они переходили под ручку из магазина в магазин, а перед входом в самый дорогой бутик остановились и целовались несколько минут, загородив дорогу пытавшимся просочиться наружу покупателям, после чего вошли и потратили кучу денег.

Потом, в ночном клубе, где пела плохонькая группа, одетая под Битлов и исполнявшая песни из репертуара «Секс пистолз», они встретили Мартина, жилистого высокого молодого блондина, которого Анна представила как своего друга. Мартин был исполнен зловещего панибратского дружелюбия и так старался выглядеть устрашающе, что выглядел почти смешно. Втроём они завалились к Анне на квартиру и сидели на полу, слушая записи. Когда Анна вышла в туалет, Мартин достал нож и сказал Томасу, что намерен его убить. Он был сильно пьян. Томас встал, пнул Мартина в лицо, сломав ему нос, отобрал нож и выволок стонущего противника на лестничную площадку. Там он положил Мартина на бок, чтобы тот не захлебнулся кровью, и запер дверь.

Анна пришла из ванной. Томас сообщил ей, что произошло. Она вышла посмотреть, как там Мартин, и подсунула ему под голову подушку.

Когда Анна раздевала Томаса, он сказал:

— Я как‑то видел по телевизору английского солдата, вернувшегося из Северной Ирландии. Он говорил: «Там был ад, но по крайней мере всё было по‑настоящему. По крайней мере я жил настоящей жизнью», — Томас грустно рассмеялся. — Бедолага всё перепутал. Убивать людей — это настоящее, а обычная жизнь — что‑то вроде сна или иллюзии? Несчастный трёхнутый парень.

Он поискал на Анне следы от иглы, но ни одного не нашёл.

Вернувшись домой, Томас всё время думал об Анне — во франкфуртском офисе, наедине с собой в собственной квартире, за обеденным столом у родителей; воспоминания приходили в виде образов и запахов. Они никогда не отвлекали: Томас мог вести беседу или читать закладную, а Анна проигрывалась у него в голове, как фоновая музыка.

На Пасху отец отозвал его в уголок.

— Ты должен подумать о женитьбе. Для меня это не имеет значения, но даёт социальные преимущества, которые рано или поздно тебе понадобятся. И подумай, как счастлива будет твоя мать.

— Мне двадцать четыре года, — возразил Томас.

— Я обручился, когда мне было двадцать четыре.

— А может, я гей. Или у меня неизлечимая венерическая болезнь.

— Не вижу, чем может помешать и то и другое.

Томас виделся с Анной на каждых вторых выходных. Он покупал ей всё, что она просила. Иногда с ней был ребёнок. Мальчика звали Эрик. Томас как‑то спросил её:

— Кто его мать? Я с ней встречался?

— Это тебе ни к чему, — ответила Анна.

Он иногда беспокоился за неё — опасался, что её арестуют или изобьют наркоманы либо конкуренты, но она, похоже, была способна о себе позаботиться. Томас мог бы нанять частных детективов, чтобы раскрыть все загадки её жизни, и телохранителей, которые приглядывали бы за ней, но знал, что не имеет на это права. Он мог бы купить ей квартиру, обеспечить её инвестициями, но она никогда не просила ни о чём подобном и, как он подозревал, глубоко оскорбилась бы, если бы он предложил это сам. Его подарки были щедры до расточительности, но он знал, что она могла обойтись и без них. Они оба использовали друг друга. Томас твердил себе, что она так же независима, как и он.

Он не сказал бы, что любил её. Когда они расставались, он не испытывал душевной боли — лишь приятное онемение и предвкушение следующей встречи. Он ревновал, но не стремился обладать ею, а она не давала другим своим любовникам путаться под ногами, так что Томасу редко приходилось признаваться себе в их существовании. Мартина он больше не видел.

Анна съездила с ним в Нью‑Йорк. Они заснули посреди представления на Бродвее, посмотрели выступление «Пиксиз» в «Мадд-Клабе» и поднялись по лестнице на крышу здания «Чейз Манхэттен банка».

Томасу исполнилось двадцать пять. Отец повысил его по службе. Мать заметила: «Посмотри‑ка, сколько у тебя седых волос».

Весной Эрик исчез. Анна небрежно объяснила:

— Его мать уехала. Переехала.

Томас огорчился, присутствие мальчишки ему нравилось. Он признался:

— Знаешь, я привык думать, что он, наверное, твой.

Анну это озадачило.

— С чего вдруг? Я же говорила, что нет. Зачем мне врать?

Томас стал плохо засыпать. Он всё время пытался представить будущее. Когда отец умрёт, неужели он по‑прежнему будет раз в две недели ездить в Гамбург к Анне, а она — толкать героин, спать с подонками и наркоманами? От этой мысли его тошнило. Не потому, что он не хотел оставлять всё по‑прежнему, а потому, что знал, что не сможет.

Та июньская суббота приходилась почти как раз на вторую годовщину дня их встречи. Днём они сходили на блошиный рынок, и Томас купил Анне дешёвое украшение. По её словам, «надеть что‑нибудь поприличнее значило бы нарываться на неприятности».

Поели не слишком здоровой пищи, сходили потанцевали. Вернулись к Анне домой в половине третьего. Ещё потанцевали в крошечной гостиной, поддерживая друг друга, — оба скорее устали, чем были пьяны.

— Господи, ты прекрасна, — сказал Томас. Выходи за меня замуж.

Анна ответила:

— Я сейчас попрошу тебя о чём‑то, чего никогда прежде не просила. Весь день пыталась набраться храбрости.

— Проси что угодно. — Выходи за меня.

— У меня есть друг, у которого куча бабок. Почти двести тысяч марок. Ему нужно, чтобы кто‑то…

Томас отшатнулся, потом ударил её по лицу. Он был в ужасе. Раньше он никогда её не бил, ему такое и в голову не приходило. Анна принялась колотить его по груди и лицу; некоторое время Томас просто стоял и терпел, потом схватил её за оба запястья. Анна перевела дыхание.

— Пусти меня.

— Извини.

— Тогда отпусти.

Томас не отпустил. Вместо этого он сказал:

— Я не прачечная для отмывания денежек твоих друзей.

Анна жалостливо уставилась на него.

— Ой, да что я такого сделала? Задела твои моральные принципы? Я только спросила. Мог бы принести пользу. Забудь. Надо мне было знать, что это для тебя чересчур.

Томас приблизил её лицо к своему.

— Где ты окажешься через десять лет? В тюрьме? На дне Эльбы?

— Пошёл на хер.

— Где, скажи?

— Можно представить судьбу и похуже, — получил он в ответ. — Например, изображать счастливую семью с банкиром не первой молодости.

Томас швырнул её о стену. Ноги Анны подкосились и, падая, она врезалась головой в кирпичную кладку.

Он присел рядом с ней, не веря себе. На затылке Анны зиял широкий пролом. Она ещё дышала. Томас похлопал её по щекам, попытался открыть глаза — они оказались закаченными под череп. Положение тела было почти сидячим, ноги раскинуты, голова свесилась вдоль стены. Вокруг расползалась лужа крови.

— Думай быстрее. Думай быстрее, — выговорил Томас.

Он встал на колени так, что обмякшее тело оказалось у него между ног, стиснул его ладонями и закрыл глаза. Отвёл голову Анны вперёд и сильно ударил её затылком об стену. Пять раз. Потом, не открывая глаз, поднёс пальцы к её ноздрям. Дыхания он не почувствовал.

Отодвинувшись от тела, Томас отвернулся и открыл глаза. Потом обошёл квартиру, протирая носовым платком все места, которых мог касаться. На Анну при этом старался не смотреть. Он плакал и трясся, но не мог понять почему.

Кровь была у него на руках, на рубашке, на брюках и на ботинках. Томас нашёл мешок для мусора, сложил в него всю одежду и смыл кровь с кожи. Перед глазами прямо в центре поля зрения маячило кровавое пятно, но ему удавалось смотреть мимо. Он положил мешок с выпачканной одеждой в чемодан и оделся в свежее — синие джинсы и чёрную футболку. Прошёл по квартире, собирая всё, что там нашлось из его вещей. Чуть не прихватил записную книжку Анны с адресами, однако, перелистав её, не увидел там себя. Поискал дневники, но не обнаружил.

Десятки людей видели их вместе, месяц за месяцем. Соседи Анны, друзья Анны. Десятки людей видели, как они выходили из ночного клуба. Томас не знал, кому из знакомых Анны известно, откуда он и чем занимается. Сам он никому никогда не сообщал ничего, кроме имени, а об остальном всегда лгал, но ведь Анна могла разболтать всё, что знала.

Достаточно плохо уже то, что их видели вместе, пока она была жива; Томас не мог допустить, чтобы его заметили выходящим из её подъезда в ночь убийства.

Квартира находилась на третьем этаже. Окно ванной выходило в переулок. Томас выбросил в него чемодан, и тот приземлился с глухим стуком. Подумал, не выпрыгнуть ли самому, и почти поверил, что сможет безопасно приземлиться или, может быть, что ему нет дела до собственной безопасности. Но в глубине сознания под всем этим самообманом залегла холодная серая ясность, а в черепе не прекращала работу машинка возрастом в миллион лет, единственной целью которой было выжить.

Томас влез в оконный проём и высунулся в окно: при поднятой раме ширина проёма составляла примерно фут. Подоконника как такового не было — лишь двойная кирпичная кладка стены. Пришлось сильно скорчиться, чтобы пролезть, зато он обнаружил, что способен удерживать равновесие и фиксировать своё положение, ухватившись левой рукой за верхний край рамы изнутри.

Вытянув руку вдоль стены, Томас нашарил раму окна ванной комнаты соседней квартиры. Он слышал шум уличного движения и доносившуюся откуда‑то музыку, но переулок внизу оставался пуст, а в квартире — ни огонька. Окна находились едва в метре друг от друга, но соседнее было закрыто, что уменьшало ширину уступа вдвое. Ухватившись за карнизы обеими руками, Томас ступил правой ногой на соседнее окно. Затем, крепко зажав простенок предплечьями, перенёс левую ногу. Наконец, удерживая себя прижатой снизу к карнизу правой ладонью, совсем отпустил раму окна, из которого вылез.

Он переминался с ноги на ногу на уступе в один кирпич шириной, борясь с желанием забормотать «Аве Мария». Молись за нас, грешных? Томас понял, что уже не плачет. С другой стороны этого окна шла водосточная труба. Ему живо представилось, как шероховатый проржавевший металл обдирает ладони, но труба оказалась гладкой; чтобы удерживаться, обхватив её ладонями и коленями, потребовалась вся его сила. Когда ботинок Томаса коснулся земли, ноги сразу подкосились. Но ненадолго.

Три часа он прятался в общественном туалете, уставившись в угол. Электрический свет и кафель напоминали о тюрьме или психлечебнице. Томас обнаружил, что отстранён от мира, от прошлого; время разбилось на отдельные мгновения — вспышки самосознания, переливчатые капельки ртути, бисеринки пота.

«Это не я. Это что‑то другое, считающее себя мной. И оно неправо, неправо, неправо».

Никто его не побеспокоил. В шесть утра он вышел в свет раннего дня и сел на поезд, чтобы ехать домой.

Квартира Дарэма на севере Сиднея оказалась маленькой и очень экономно обставленной — совсем не такой, как ожидала Мария. Всё, что ей удалось увидеть, — гостиная, комбинированная с кухней, но по виду снаружи было ясно, что места там немного. Дарэм жил на шестнадцатом этаже, но здание было со всех сторон стиснуто уродливыми офисными башнями конца двадцатых годов, облицованными чудовищным голубым и розовым эрзац-мрамором; никаких роскошных видов на гавань. Для человека, который грабит доверчивых миллионеров или хотя бы просто продаёт им страховку, Дарэм мало чем мог похвастаться. Мария сочла маловероятным, чтобы это место было подготовлено специально для неё, чтобы соответствовать преподнесённой ей истории, демонстрируя экономный образ жизни, якобы позволяющий Дарэму оплачивать её труд из своего кармана. Он пригласил её ни с того ни с сего, сама она не нашла бы причин настаивать на осмотре его жилища.

Мария положила блокнот на исцарапанный обеденный стол и включила, чтобы Дарэм мог просматривать графики.

— Вот последние результаты для двух самых многообещающих видов. У A. lithophila самый высокий уровень мутаций на одно поколение, но она гораздо медленнее размножается и более уязвима к изменениям климата. A. hydrophila более плодовита, но её геном устойчивее. Нельзя сказать, что устойчивее в принципе: он просто лучше защищён океаном.

— Что вам подсказывает чутьё? — осведомился Дарэм.

— А вам?

— «Литофила» разовьётся в несколько интересных видов, а потом они все будут уничтожены одним серьёзным кризисом. «Гидрофила» же постепенно накопит солидный запас нейтральных для выживания мутаций, и некоторые из них окажутся полезны на суше. Первые несколько сот тысяч видов, вышедших из моря, потерпят неудачу, но это неважно — всегда найдутся ещё. Или я нахожусь под влиянием земных концепций?

— Люди, которых вы пытаетесь убедить, почти наверняка думают так же.

Дарэм засмеялся.

— Неплохо бы не только их убедить, но ещё и оказаться правым. Если только эти желания не исключают друг друга.

Мария не ответила. Она разглядывала блокнот, не в силах смотреть Дарэму в глаза. Говорить с ним по телефону через программные фильтры было ещё терпимо. А работа сама по себе была целью; погружённая в прихотливые игрища биохимии «Автоверсума», Мария была способна слишком легко двигаться дальше, словно не имело никакого значения, для чего она это делает. Но она почти ничего не предпринимала, чтобы втереться к Дарэму в доверие. Потому и согласилась на эту встречу и теперь должна была извлечь из неё какую-нибудь пользу.

Беда в том, что, оказавшись здесь, она чувствовала себя настолько неловко, что едва могла обсуждать нейтральные технические вопросы без дрожи в голосе. Если он начнёт распространяться о своих расчётах посрамить скептиков из мафии, подмявшей под себя всё, связанное с искусственной жизнью, опубликовав статью в каком-нибудь будущем номере «Мира клеточных автоматов», Мария, наверное, просто завопит. Или, что вероятнее, её вытошнит на голый линолеумный пол.

— Кстати, — заметил Дарэм, — сегодня утром я подписал разрешение на выплату вашего гонорара — уполномочил фонд заплатить вам в полном объёме. Работа идёт хорошо, так что это вполне честно.

Мария, поражённая, метнула на него взгляд. Похоже, он говорит совершенно искренне, но она не могла не задаться вопросом — в который раз — знает ли он, что к ней приходила Хэйден. А может быть, даже знает в точности, что она рассказала? Мария почувствовала, как её щёки наливаются краской. Она слишком много лет пользовалась телефонами и фильтрами и теперь не могла ничего скрыть, всё сразу появлялось на лице. Она сказала:

— Спасибо. А вы не боитесь, что я могу ближайшим самолётом отправиться на Багамы? Ещё нужно много доделать.

— Полагаю, что могу вам доверять.

В его голосе не было ни следа иронии, но ведь, в сущности, её там и не должно было быть.

— Кстати, о доверии, — продолжил Дарэм. — Думаю, ваш телефон могут прослушивать. Простите, я должен был вам сказать об этом раньше.

Мария уставилась на него.

— Откуда вы знаете?

— Знаю? Вы хотите сказать, вас уже прослушивают? Есть определённые признаки?

— Точно не знаю. Но откуда?..

— Мой прослушивают. Так что разумно предположить, что и вам поставят «жучок».

Мария была озадачена. Он что, собирается прямо сейчас сказать, что за ним следит отдел полиции, занимающийся борьбой с компьютерным мошенничеством? Если он это выложит, едва ли она сможет и дальше притворяться. Придётся сказать, что ей это уже известно, а потом рассказать ему всё, что успела узнать от Хэйден.

Избавиться от напряжения. Покончить с комедией раз и навсегда. Нет у неё способности к этим дурацким играм, и чем раньше они перестанут врать друг другу, тем лучше.

— И кто, по‑вашему, это делает? — выдавила она.

Дарэм помолчал, обдумывая ответ, словно раньше всерьёз не задавался этим вопросом.

— Какой-нибудь орган корпоративного шпионажа. Или одна из организаций, занятых национальной безопасностью. Невозможно точно сказать. Мне очень мало известно о шпионском сообществе, так что вы можете строить предположения с тем же успехом, что и я.

— Тогда как вы думаете, зачем они?

Дарэм беспечно ответил:

— Если бы я проектировал компьютер, скажем, на тридцать порядков мощнее любого из существующих процессорных кластеров, вам не кажется, что это вызвало бы интерес подобной публики?

Мария чуть не поперхнулась:

— Э… да.

— Но я, конечно, ничего подобного не делаю, и в конце концов они в этом убедятся, оставят нас обоих в покое. Так что тревожиться не о чем.

— Да уж.

Дарэм ухмыльнулся в ответ.

— Вероятно, они считают, что, раз я поручил вам создать планету в «Автоверсуме», значит, есть шанс, что у меня найдутся и средства в конце концов запустить её. Пару раз мою квартиру обыскивали. Не знаю, что они рассчитывали найти. Маленький чёрный ящичек, притулившийся в уголке одной из комнат или спрятанный под цветочным горшком? Пощёлкивает себе, как орехи, армейские шифры, огребает состояние за состоянием на фондовом рынке, да ещё симулирует вселенную-другую на стороне, просто чтобы не соскучиться. Любой пятилетний ребёнок мог бы им объяснить, насколько это смешно. Может, они воображают, что я нашёл способ ужать отдельные процессоры до размеров атома? Как раз хватило бы.

«Вот тебе и конец вранью». Он не собирался облегчать ей дело. «Ну ладно». Мария заставила свои слова звучать ровно:

— Любой пятилетний ребёнок мог бы вам объяснить, что, если кто‑то обыскивает вашу квартиру, это Отдел компьютерных преступлений.

Дарэм опять ничем себя не выдал.

— Почему вы так считаете?

— Потому что я знаю, что они за вами следят. Они со мной побеседовали. В точности рассказали, чем вы занимаетесь, — теперь Мария смотрела ему прямо в лицо. Перспектива стычки вызывала напряжение, но стыдиться ей нечего, ведь это он начал с обмана.

— А вам не кажется, что компьютерному отделу пришлось бы выписать ордер и обыскивать квартиру в моём присутствии? — возразил Дарэм.

— Может, её и вовсе не обыскивали. Не в этом дело.

Дарэм слегка кивнул, будто снисходя до мелкого нарушения этикета.

— Да, не в этом. Вы хотите знать, зачем я вам солгал.

— Я знаю зачем, — выпалила Мария. — Пожалуйста, не делайте из меня идиотку. — Её удивила горечь собственных слов, но ей приходилось скрывать это чувство так долго. — Едва ли я согласилась бы стать вашей… сообщницей.

Дарэм отнял одну ладонь от столешницы — жест, наполовину успокоительный, наполовину нетерпеливый. Мария умолкла, скорее от изумления тем, как спокойно он всё воспринял, чем из желания дать ему шанс оправдаться.

— Я солгал, — сообщил Дарэм, — потому что не знал, поверите ли вы в правду. Думаю, вы могли бы поверить, но уверенности не было. А рисковать я не мог. Простите.

— Конечно, я поверила бы в правду! Она прозвучала бы намного разумнее той ерунды, которой вы меня угощали! Хотя да, я понимаю, почему вы не могли рисковать.

Дарэм по‑прежнему не выказывал ни малейшего раскаяния.

— Вы знаете, что я предлагаю тем, кто меня поддерживает? Тем, кто оплачивает вашу работу?

— Убежище. Какой‑то компьютер в частном владении, находящийся… где‑то.

— Почти верно. В зависимости от того, какое значение вкладывать в эти слова.

Мария цинично расхохоталась.

— Да ну? И какие слова вызывают у вас сомнение? «Частное владение»?

— Нет, «компьютер». И «где‑то».

— Это уже совсем детство, — протянув руку, Мария взяла блокнот, отодвинулась от стола и встала. Попыталась придумать, чем пригвоздить его напоследок, и тут ей пришло в голову, что самое неприятное — этот ублюдок ей заплатил. Он ей врал, сделал из неё сообщницу, но не смошенничал.

Дарэм спокойно смотрел на Марию. Он сказал:

— Я не совершал никакого преступления. Мои финансисты точно знают, за что платят. Компьютерная полиция, как и все разведывательные агентства, пришла к неверным выводам. Я рассказал им всю правду. Они предпочли не поверить.

Мария стояла возле стола, положив руку на спинку стула.

— Они сказали, что вы отказались обсуждать с ними эту тему.

— Это неправда. Хотя я говорил, конечно, не то, что они хотели услышать.

— И что же вы им сказали?

Дарэм смерил её испытующим взглядом.

— Если я попытаюсь объяснить, вы станете слушать? Сядете и выслушаете до конца?

— Возможно.

— Потому что, если вы не хотите выслушать всё, с тем же успехом можете уйти прямо сейчас. Не все Копии согласились на моё предложение, но в полицию обратились лишь те, кто не захотел дослушать.

— Какая вам теперь разница, что я думаю? — раздражённо поинтересовалась Мария. — Вы уже выудили у меня все технические детали об «Автоверсуме», какие могут вам понадобиться. А о вашей затее я знаю не больше, чем полиция. Им незачем будет просить меня давать показания против вас, если я только и смогу сказать, что «Детектив Хэйден говорила то‑то, детектив Хэйден утверждала сё‑то». Почему бы вам не отстать, пока вы в выигрыше?

— Потому что вы ничего не понимаете, — просто ответил Дарэм. — А я задолжал вам объяснение.

Мария бросила взгляд на дверь, но не отняла руки от спинки стула. Работа была целью сама по себе, но ей всё ещё было любопытно узнать, что Дарэм намерен делать с плодами её трудов.

— Да на что я потрачу день, в конце‑то концов? — решила она. — Буду моделировать выживание Autobacterium hydrophila в морских брызгах? — Она уселась. — Валяйте, я слушаю.

— Почти шесть лет назад, в несколько вольном понимании этих слов, — начал Дарэм, — один мой знакомый снял с себя Копию. Придя в себя, Копия запаниковала и попыталась «соскочить». Но оригинал подмухлевал с программой, и «соскок» стал невозможен.

— Это противозаконно.

— Знаю.

— И кто был этот человек?

— Его звали Пол Дарэм.

— Вы? Вы были оригиналом?

— О нет. Я был Копией.

Пол ощутил, что чья‑то рука сжимает предплечье. Он попытался высвободиться, но едва смог пошевелиться, а плечо пронзила страшная резь. Он распахнул глаза и тут же болезненно зажмурился. Попытался ещё раз. С пятой или шестой попытки сквозь заливающий всё яркий свет и выступившие слёзы ему удалось рассмотреть склонившееся над ним лицо.

Элизабет.

Она поднесла чашку к его губам. Пол глотнул, поперхнулся и облился, но потом сумел протолкнуть в горло немного сладковатой жидкости.

— С тобой всё будет хорошо, — проговорила Элизабет. — Постарайся не волноваться.

— Почему ты здесь? — Пол закашлялся, помотал головой и тут же пожалел об этом. Он был растроган и озадачен. Зачем его оригинал соврал, утверждая, будто Элизабет хочет его выключить? Ведь на самом деле она сострадала ему настолько, чтобы решиться на трудоёмкий процесс визита в виртуальность.

Он полулежал в чём‑то наподобие зубоврачебного кресла, в незнакомой комнате. На нём был больничный халат, в правую руку воткнута капельница, в уретру — катетер. Подняв глаза, Пол обнаружил на штанге невысоко над головой шлем-интерфейс — массивную полусферу с магнитными индукторами тока в аксонах. «Справедливо, — подумал он. — Соорудить для встречи симуляцию места, похожего на комнату, где сейчас покоится её тело». Хотя уложить его на койку и наделить всеми симптомами пробуждения после визита в компьютерный мир — уже перебор.

Пол похлопал по креслу левой рукой.

— Что это значит? Ты хочешь, чтобы я точно знал, что тебе пришлось пережить? Ладно. Я благодарен. И рад тебя видеть, — он содрогнулся от облегчения и запоздалого шока. — Просто на седьмом небе, правду сказать, — Пол слабо засмеялся. — Я в самом деле думал, что он меня сотрёт. Этот человек полный псих. Поверь мне, ты говоришь сейчас с его лучшей половиной.

Элизабет примостилась рядом с ним на табуретке.

— Пол, — обратилась она к нему. — Постарайся внимательно выслушать то, что я сейчас скажу. Постепенно твоя память сама начнёт восстанавливаться, но, если я сначала всё расскажу, дело пойдёт легче. Прежде всего, ты — не Копия, а человек из плоти и крови.

Пол закашлялся, ощутив во рту кислый вкус. Дарэм разрешил ей сотворить какую‑то гадость с моделью его пищеварительной системы.

— Я из плоти и крови? Что за садистическая шутка? Ты хоть имеешь представление, как было трудно смириться с правдой?

— Это не шутка, — терпеливо повторила Элизабет. — Я знаю, что ты этого ещё не помнишь, но… после того как ты снял с себя скан, результатом которого должна была стать Копия номер пять, ты наконец рассказал мне, что делаешь. А я убедила тебя не запускать её, не проведя другой эксперимент: поместить себя на место Копии, чтобы узнать для начала из первых рук, через что она будет вынуждена пройти. Ты согласился и сам вошёл в виртуальную среду, где предстояло жить Копии, предварительно подавив воспоминания обо всём, произошедшем после сканирования. Так что у тебя не было возможности узнать, что ты посетитель.

— Я?..

— Ты не Копия. Понимаешь? Ты лишь посетил виртуальную среду, которую подготовил для Копии номер пять, а сейчас ты из неё вышел. Вернулся в реальный мир.

Её лицо не выказывало и намёка на обман, но это могла быть работа маскирующих программ.

— Не верю, — заявил Пол. — Как я могу быть оригиналом? Я же с ним разговаривал. Во что мне верить? Что он был Копией, которая считала оригиналом себя?

— Конечно, нет. Это вряд ли помогло бы избавить Копию от испытаний, верно? Пятый скан вообще не запускался. Марионеткой, которая играла твой «оригинал», управляла я: активный словарный запас и язык тела обеспечивали программы, я же сама дёргала за ниточки. Ты мне заранее рассказал всё, что нужно говорить и делать. Довольно скоро ты это вспомнишь.

— А как же… эксперименты?

— Эксперименты поддельные. Едва ли их можно было провести над гостем, имеющим физический мозг. Так?

Пол помотал головой и пробормотал:

— Абулафия.

Окно интерфейса не появилось.

Вцепившись в кресло, он закрыл глаза, потом рассмеялся.

— Говоришь, я согласился? Каким мазохистом надо быть для такого? Я схожу с ума. Я не знаю, кто я такой.

Элизабет снова взяла его за руку.

— Ты дезориентирован, но это ненадолго. И ты знаешь, почему согласился: тебя тошнило от «соскакивающих» Копий, и ты должен был примириться с их существованием, провести несколько дней, считая себя Копией, и решить судьбу проекта — ты наконец окажешься психологически готов произвести Копии, которые смогут принять свою судьбу, либо проникнешься достаточным состраданием к их участи, чтобы перестать их делать.

По плану ты должен был узнать обо всём, оставаясь внутри, после третьего эксперимента. Но, когда ты странно со мной заговорил, я запаниковала. Всё, что я смогла придумать, — это заставить марионетку, игравшую твой оригинал, сказать, что она собирается тебя приостановить. Я не хотела тебя пугать и не думала, что ты так это примешь.

В комнату вошёл санитар, убрал капельницу и катетер. Пол приподнялся и посмотрел сквозь дверные стёкла в коридор: там стояло с полдюжины человек. Он нечленораздельно заорал во всю силу лёгких: стоявшие обернулись и посмотрели в его сторону. Санитар успокоительно произнёс:

— Пенис, возможно, поноет ещё час‑другой.

Пол вновь упал в кресло и повернул голову к Элизабет.

— Ты не стала бы платить за способную реагировать толпу. Я бы за неё не заплатил. Похоже, ты говоришь правду.

Люди, великолепные люди, тысячи посторонних людей, отвечающих на его взгляд своими, озадаченными или подозрительными, уступающие ему дорогу на улице, а чаще не уступающие, но делающие это явно сознательно. Свобода, даруемая городом, была столь сладкой. Он весь день бродил по улицам Сиднея, заново открывая каждую уродливую торговую галерею, каждый провонявший мочой и замусоренный парк или переулок, пока, с гудящими ногами, не протолкался сквозь толпы в час пик к себе домой, смотреть новости в реальном времени.

Сомнений не осталось: он находился не в виртуальной среде. Ни у кого в мире не могло быть причин потратить столько денег, чтобы обмануть его.

Когда Элизабет спросила, возвращаются ли к нему воспоминания, Пол кивнул и сказал: «Конечно». Она не стала выпытывать детали. Собственно, прокрутив её рассказ много раз в голове, он уже почти мог представить развитие событий: как он ныл после пятого сканирования, как раз за разом откладывал запуск модели, как сознался Элизабет насчёт проекта и принял брошенный ею вызов — попробовать самому вынести то, что выпадало Копиям.

А если подавленные вспоминания так и не восстановились, что ж… Он заглянул в литературу и выяснил, что риск такого исхода составляет два и пять десятых процента. Ограниченный электроникой доступ к воспоминаниям иногда переходит в перманентное ослабление нервных соединений, которыми эти воспоминания были закодированы.

Пол даже получил отчёт службы управления базами данных, показавший, что он уже заглядывал в эти статьи.

Он перечитывал и пересматривал новости, которые загружал, находясь внутри, и не находил никаких отличий. Просматривал энциклопедические базы данных, наугад проверяя случайные факты из истории, географии, астрономии, и, хотя отдельные детали, неизвестные ранее, его порой удивляли, явных противоречий не было. Континенты не сдвинулись. Звёзды и планеты не исчезали. Велись те же войны, с прежними победами и поражениями.

Всё совпадало. Всё было объяснимо.

И всё‑таки он не мог выбросить из головы судьбу Копии, которую выключили и больше не запустили. Обычная человеческая смерть — это одно: являясь частью большого полотна, этот процесс имеет смысл. Однако для Копии, которую просто взяли и остановили, с её собственной внутренней точки зрения, исчезновение необъяснимо — просто край, предел, на котором структура неожиданно обрывается.

Но, если озарение, снизошедшее на него во время экспериментов, истинно (вне зависимости от того, проводились ли эти эксперименты), если Копия способна собрать себя из пыли, разбросанной по всему миру, и заполнить пробелы в своём существовании пылью с другого конца вселенной… как может ей наступить нелогичный конец? Почему бы структуре и дальше не поддерживать себя? Или не найти более крупную структуру, частью которой она могла бы стать?

Теория пыли предполагала наличие неисчислимого количества альтернативных миров, миллиардов всевозможных мыслимых исторических процессов, начертанных знаками из одного и того же первичного бульона-алфавита. В одной истории Дарэм запустил Копию номер пять, а в другой его уговорили занять её место в качестве гостя.

Но, если гость был безупречно обманут и пережил то же, что и Копия, что их различает? Пока человек из плоти и крови неспособен узнать правду, бессмысленно говорить о «двух разных людях» в «двух разных мирах». Два комплекса мыслей и восприятия, в сущности, сливаются в один.

Если бы Копии позволили продолжить функционировать и после того как посетитель узнал, что состоит из плоти и крови, их пути опять разошлись бы. Но Копию выключили; в её изначальном мире у неё не было будущего, никакой отдельной жизни. Поэтому две субъективные истории остались одной. Пол действительно был гостем, верившим, что он Копия. Также он был самой Копией. Две структуры слились без швов и зазоров; невозможно сказать, что одна история — истина, а другая — выдумка. Оба объяснения были равно обоснованными.

Некогда, приготовившись к сканированию, он имел два варианта будущего.

Теперь у него было два варианта прошлого.

Пол проснулся в темноте, помедлил в замешательстве, потом вытащил затёкшую левую руку из‑под подушки и посмотрел на часы. Инфракрасные датчики на циферблате, почти не потребляющие энергии, откликнулись на его взгляд и высветили время, а после времени — напоминание: «В 7 утра в ландо». Сейчас было лишь начало шестого, но засыпать снова вряд ли стоило.

К нему вернулись воспоминания о минувшей ночи. В конце концов Элизабет прямо спросила, к какому решению он пришёл: бросить дело всей жизни или продолжать — теперь, когда он на собственном опыте узнал, каково это. Кажется, его ответ её разочаровал. Пол не ожидал, что увидит её снова.

Как он мог сдаться? Он знал, что никогда не сможет убедиться в справедливости своего открытия, но это ещё не значило, что никто не сможет. Если он создаст Копию, даст ей проработать несколько виртуальных дней, а потом резко прекратит её существование, то по крайней мере эта Копия будет знать, продолжается ли структура её существования. И если другой Пол Дарэм в одном из бессчётных миллиардов альтернативных миров сможет предоставить этой остановленной Копии будущее — структуру, с которой та сольётся, быть может, этот Дарэм повторит весь процесс.

И так далее, снова и снова.

Хотя стыки навсегда останутся идеальными, объяснения происшедшего для человека из плоти и крови, верящего, что у него есть второе прошлое, в котором он был Копией, обязательно будут становиться более натянутыми и менее убедительными, а теория пыли будет настойчиво его преследовать.

Пол лежал в темноте на кровати и ждал восхода, глядя в будущее сквозь коридор зеркал.

Одно не давало ему покоя. Он мог поклясться, что только что, перед тем как проснулся, видел сон — какую‑то сложную притчу, несущую откровение. Это всё, что он знал, или то, что ему казалось. Детали маячили где‑то на краю памяти, сильно раздражая.

Впрочем, сны Пола всегда легко от него ускользали, и он не ждал, что вспомнит ещё что‑нибудь.

Мария поёрзала на стуле, пытаясь расшевелить кровообращение, но поняла, что этого недостаточно. Она встала и захромала по комнате, наклонившись, чтобы помассировать затёкшую правую икру.

— Говорите, вы уже двадцать третий? — переспросила она, почти опасаясь, что вопрос прозвучит слишком скептически. Не потому, чтобы боялась обидеть Дарэма, а потому, что рассказ странно зачаровывал, и она не была уверена, что хочет его разоблачать так скоро. Хоть один намёк на насмешку — и шлюзы откроются. — Вы двадцать третий Пол Дарэм из плоти и крови, прошлое которого включает всех тех, которые были до него?

Дарэм ответил:

— Насчёт точного числа не уверен. Я мог сосчитать эту, последнюю, версию больше одного раза; я способен поверить в двадцать три воплощения, но некоторые из них могут быть ложными. Сама природа иллюзий, которыми я страдал, способствует неуверенности.

— Способствует. Нет ли тут недооценки?

Дарэм остался невозмутим.

— Сейчас я здоров. Нанохирургия — действенный метод. Врачи объявили меня нормальным, и у меня нет оснований сомневаться в их выводе. Они просканировали мой мозг, он функционирует безупречно. Я видел данные обследований до лечения и после. Активность префронтальной коры…

— Но разве вы не понимаете, как всё это нелепо? Вы признаёте, что страдали галлюцинациями. Настаиваете, что теперь излечились. Но при этом утверждаете, что ваши галлюцинации не были галлюцинациями…

— Я же с самого начала признал, — терпеливо повторил Дарэм, — что моя болезнь всё объясняет. Я воображал себя — потому что был психически нездоров — Копией в двадцать третьем поколении другого Пола Дарэма из другого мира.

— Потому что были психически нездоровы! Тут и делу конец.

— Нет. Потому что сейчас я вполне рационален, и это можно удостоверить, а логика теории пыли представляется мне по‑прежнему осмысленной. При этом не имеет значения, истинны мои воспоминания, ложны или то и другое одновременно.

Мария застонала.

— «Логика теории пыли»! Это не теория. Она не поддаётся проверке опытом.

— Не поддаётся проверке — для кого?

— Для кого угодно! То есть… даже если предположить, будто всё, во что вы верите, правда, вы прошли через двадцать три эксперимента и до сих пор не знаете, что вам удалось доказать или опровергнуть! Как сами сказали: ваша болезнь всё объясняет. Неужели не слышали про бритву Оккама: если чему‑то есть простое объяснение, не надо искать более сложные способы растолковать то же самое? Никакая «теория пыли» не нужна, — слова Марии гулко разнеслись в полупустой комнате. После паузы она добавила: — Мне нужен свежий воздух.

Дарэм твёрдо ответил:

— После двадцати трёх двусмысленных результатов я наконец знаю, как всё сделать правильно. Копия плюс виртуальное окружение — это лоскутное одеяло, мешанина. Такая система слишком скудна, мало детализирована и непоследовательна, чтобы быть самодостаточной. А будь она самодостаточной — и весь виртуальный мир, в котором я находился, сохранялся бы вместе со мной. Такого ни разу не случилось. Вместо этого я каждый раз оказывался человеком из плоти и крови, имеющим причину считать, что у него со мной одно прошлое. Это объясняло структуру моих воспоминаний гораздо лучше, чем виртуальная реальность, даже когда приходилось прибегнуть к такому объяснению, как сумасшествие.

Теперь мне предстоит построить самодостаточную структуру, у которой могло быть только одно прошлое.

Мария несколько раз глубоко вздохнула. Всё это было почти невозможно терпеть: унылая квартира Дарэма, его космическое визионерство и неодолимая механистическая логика, перемалывающая любые попытки извлечь из его болезни здравые выводы. Врачи и правда вылечили его: он был нормален — просто не хотел расставаться со своим вымышленным прошлым и потому изобрёл безупречно логичную, неопровержимую причину оставить его при себе.

Если он в самом деле рассказывал всё это копам, почему они продолжают его преследовать? Им следовало понять, что он безвреден, и оставить его в покое, а безмозглые клиенты пусть сами о себе заботятся. Этот тип даже себе ничем не угрожает. А если когда-нибудь он сможет хоть толику энергии и ума, которые вложил в свой «проект», направить на что‑либо полезное…

— Вам известно, что такое конфигурация «Эдемский сад»? — осведомился Дарэм.

Вопрос застал Марию врасплох. Она секунду поколебалась, затем ответила:

— Да, конечно. В теории клеточных автоматов это состояние системы, которое не может быть результатом ни одного предыдущего состояния. Никакое другое распределение клеток не может этого породить. Если вам требуется конфигурация «Эдемский сад», придётся с неё и начать — ввести ручками в качестве первого состояния системы.

Дарэм ухмыльнулся, словно она только что полностью признала его правоту.

— И что? — переспросила Мария.

— Разве неочевидно? Клеточный автомат — не виртуальность из лоскутков: она столь же последовательна, как физическая вселенная. Нет путаницы законов, действующих на макроуровне; каждый из них специально подогнан к определённой функции — один и тот же набор правил применим к каждой клетке. Верно?

— Да, но…

— Значит, если я выставлю клеточный автомат в конфигурацию «Эдемский сад», прогоню на несколько миллионов тик‑таков, а потом выключу, образовавшаяся структура будет продолжаться и найдёт себя в пыли — независимо от текущей версии меня и нашего мира, но она по‑прежнему будет недвусмысленно вытекать из своего первоначального состояния, которое невозможно объяснить правилами самого автомата. Состояние, которое было обязано быть сконструированным в другом мире, в точности, как я и буду помнить.

До сих пор проблема заключалась в том, что мои воспоминания всегда полностью поддавались объяснению в рамках нового мира. Я выключался в виде Копии и оказывался в теле из плоти и крови с воспоминаниями, которые могли возникнуть в результате действия законов физики из предыдущего состояния физического мозга. Этот мир уже может объяснить меня только как человека, страдающего невероятными галлюцинациями. И всё же не приходится отрицать, что здесь у меня имеется последовательная история, которую нельзя в буквальном смысле назвать невозможной. Так что вынужден признать: независимо от того, во что я лично верю, исход эксперимента не был однозначен. Я всё‑таки могу ошибаться.

А вот клеточный автомат в конфигурации «Эдемский сад» не может иметь никакой внешней истории! Это невозможно математически! Если я окажусь во вселенной клеточного автомата и смогу отследить своё прошлое за пределами «Эдемского сада», это послужит решающим доказательством, что я действительно положил начало этой вселенной, пребывая в предыдущем воплощении. «Теория пыли» будет доказана, и я наконец узнаю, без всякого сомнения, что не был всё это время просто безумен.

Мария была ошеломлена. На одном уровне она понимала, что пора перестать подыгрывать Дарэму, прекратить принимать его идеи всерьёз. На другом — ей казалось, что, если Дарэм ошибается, ей бы следовало иметь возможность указать, в чём именно. Ей не пришлось бы просто обзывать его сумасшедшим и прекращать слушать посреди объяснения. Наконец она сказала:

— «Окажетесь во вселенной клеточного автомата»? Вы же не имеете в виду «Автоверсум»?..

— Нет, конечно. Невозможно преобразовать человека под биохимию «Автоверсума».

— Тогда что же?

— Есть такой клеточный автомат ТНЦ: Тьюринг, фон Нейман, Цзян. Цзян разработал его в 2010‑е годы: это усиленная и более элегантная версия того, над чем фон Нейман работал в 1950‑х.

Мария неуверенно кивнула: она об этом слышала, но то была не её область. Она знала, что Джон фон Нейман со своими учениками разработал двухмерный клеточный автомат, простенькую вселенную, в которую можно поместить сложную структуру из клеток, слегка напоминающую механизм, собранный из «Лего», и та будет работать одновременно как универсальный конструктор и универсальный компьютер. Стоит задать подходящую программу — цепочку клеток, интерпретируемую не как часть машины, а как закодированные инструкции, и механизм выполнит любые расчёты, построит что угодно. Включая копию самого себя, которая может построить ещё одну копию и так далее… Маленький самовоспроизводящийся игрушечный компьютер, способный существовать бесконечно.

— Версия Цзяна была трёхмерной, так? — уточнила Мария.

— Намного лучше. Она была N‑мерной: четырёх‑, пяти-, шести-. Сколькоугодномерной! Таким образом, места для данных оказывалось сколько угодно, и до них было легко добраться. Первоначальная двухмерная машина фон Неймана за каждой следующей единицей данных была вынуждена тянуться дальше и дальше, ждать дольше и дольше. В шестимерном ТНЦ‑автомате можно построить трёхмерную компьютерную решётку, которая будет расти бесконечно, а каждый узел-компьютер — иметь собственную трёхмерную память, тоже способную к безграничному росту.

— А вы‑то как собираетесь вписаться в это? — промямлила Мария. — Если, по‑вашему, трудно перевести человеческую биохимию на язык «Автоверсума», как вы намерены себя закодировать в шестимерном мире, предназначенном исключительно для существования машин фон Неймана?

— Вселенная ТНЦ — это единый, большой и постоянно растущий процессорный кластер. В нём можно запустить мою Копию…

— Я‑то думала, смысл в том, чтобы уйти от Копий!

— …в виртуальной среде, позволяющей ей взаимодействовать с уровнем ТНЦ. Да, я буду, как обычно, «лоскутной» Копией, тут альтернативы не подберёшь, но я буду связан и с самим клеточным автоматом, свидетелем его работы и смогу воспринимать его законы. Наблюдая за ним, я сделаю его частью того, чему потребуется объяснение. И когда эта симулированная ТНЦ‑вселенная, функционирующая в физическом компьютере, внезапно будет отключена, наилучшим объяснением моего восприятия окажется продолжение существования именно этой вселенной, — продолжение, сотканное из пыли.

Мария почти увидела это перед собой: громадная решётка, состоящая из компьютеров, зародыш порядка в океане бессмысленного шума, расширяющийся миг за мигом одной лишь силой заложенной в нём логики, извлекая строительные блоки из хаоса, не являющегося ни пространством, ни временем; всё, что для этого требовалось, — дать сами определения времени и пространства.

Однако представить — не значит поверить. Она сказала:

— Почему вы так уверены? Отчего другому пациенту, страдающему галлюцинациями, не поверить, что он какое‑то время был Копией, запущенной в ТНЦ‑автомате, находящемся в процессорном кластере другого мира?

— Вы сами упомянули бритву Оккама. Вам не кажется, что самодостаточная ТНЦ‑вселенная — гораздо более простое объяснение?

— Нет. Это чуть ли не самое странное объяснение, какое я в силах представить.

— Оно куда менее странное, чем очередная версия нашей вселенной, включающая очередную версию меня с очередным набором подходящих к случаю галлюцинаций.

— И сколько ваших клиентов поверили в это? Сколько считают, что смогут к вам присоединиться?

— Пятнадцать. И ещё шестнадцатый, как мне кажется, борется с искушением.

— И они платят?..

— Примерно по два миллиона каждый, — Дарэм фыркнул. — Довольно забавно, какое значение придаёт этому полиция. Несколько крупных денежных сумм перешли из рук в руки по причинам несколько более сложным, чем обычно, и они уже решили, будто я делаю что‑то незаконное. Миллиардеры, случалось, делали и более крупные пожертвования Церкви Бога Безразличного, — тут же он поспешно добавил: — Но ни один из моих миллиардеров.

Марии самой было непросто свыкнуться с подобным размахом.

— Вам удалось найти пятнадцать Копий, готовых расстаться с двумя миллионами долларов каждая, после того как они выслушали весь этот бред? Тот, кто настолько доверчив, заслуживает потери денег.

Дарэм не оскорбился.

— Будь вы Копией, вы тоже поверили бы в теорию пыли. Вы ощутили бы её истинность до мозга своих несуществующих костей. Некоторые участники провели такой же эксперимент, что и я, — попробовали вычислять себя случайно разбросанными фрагментами, — другим и это не понадобилось. Они и так знали, что могут рассеять себя в реальном времени и пространстве и всё равно сохранят собственную личность. Каждая Копия доказывает теорию пыли самой себе миллион раз на дню.

Марии вдруг пришло в голову, что Дарэм, возможно, выдумал всё это специально для неё, тогда как клиентам рассказывал то, что предположила Хэйден: какую-нибудь напрочь лишённую метафизики выдумку о тайном суперкомпьютере. Однако непонятно, чего он может добиться, запутывая её… К тому же слишком много деталей после его рассказа обрели смысл. Если его клиенты приняли это безумное визионерство, отпадает проблема, как заставить их поверить в несуществующий суперкомпьютер. По крайней мере из области предоставления доказательств она переходит в область веры. Она спросила:

— Так вы пообещали каждому из «ваших» миллиардеров поместить его моментальный снимок в конфигурацию «Эдемский сад» вместе с программами, которые должны запустить их в ТНЦ‑компьютере?

— Всё это, и даже больше! — горделиво подтвердил Дарэм. — Крупнейшие мировые библиотеки: не полные их фонды, но десятки миллионов файлов — текстовых, звуковых, визуальных, интерактивных — на любую тему, какую можно себе представить. Базы данных, которые не перечислишь, включая все генные карты. Программы: экспертные системы, добытчики знаний, метапрограммисты. Тысячи новеньких виртуальных сред: пустыни, джунгли, коралловые рифы, Луна и Марс. И я поручил не кому иному, как Малколму Картеру, создать большой город, который станет главным местом встреч, — Город Перестановок, столицу вселенной ТНЦ.

И конечно, там будет ваш вклад: зародыш иного мира. Человечеству этой вселенной рано или поздно предстоит найти иную жизнь. Как мы можем отбросить надежду на то же самое? Конечно, у нас будут собственные цифровые потомки и воспроизведённые животные Земли, равно как, без сомнения, и новые, целиком искусственные, создания. Мы будем не одиноки. И всё же необходим шанс столкнуться с Иными. Нам не придётся расставаться с этой возможностью. А что может быть более чуждым, чем жизнь из «Автоверсума»?

По коже Марии поползли мурашки. Логика Дарэма была безупречна: бесконечно расширяющаяся ТНЦ‑вселенная, создающая во всех направлениях новые вычислительные мощности из ничего, в конце концов станет достаточно большой, чтобы запустить планету в «Автоверсуме», а то и целую планетную систему. Упакованная версия планеты Ламберт — сжатое описание с топографическими характеристиками вместо полноценных рек или гор — легко поместится в память компьютера из реального мира. А потом Копия Дарэма дождётся, когда ТНЦ‑решётка достаточно разрастётся (а то и просто приостановит сама себя, чтобы избежать ожидания) и даст развернуться целому.

Дарэм сказал:

— Я работаю над программой, которая запустит первые мгновения вселенной ТНЦ в компьютере реального мира. Вероятно, смогу закончить её самостоятельно. Но работу с «Автоверсумом» без вас, Мария, мне не осилить.

Та резко рассмеялась.

— Вы хотите, чтобы я продолжала на вас работать? Вы мне лгали. Из‑за вас ко мне заявилась компьютерная полиция. Вы сознались, что страдали психическим заболеванием. Заявили, будто вы — двадцать третье воплощение миллионера из параллельного мира…

— Что бы вы ни думали о теории пыли и о моём психическом здоровье, то, что я не преступник, могу доказать. Мои партнёры это подтвердят, ведь они точно знают, на что уходят их деньги. Никто из них не пострадал от обмана.

— Принимаю это утверждение. Но я…

— Так примите и деньги. Заканчивайте работу. Что бы ни говорила вам полиция, у вас на эти деньги полное право, а у меня есть полное право вам эти деньги заплатить. Никто не потянет вас в суд и не бросит в тюрьму.

Мария разволновалась.

— Стойте, погодите‑ка. Дайте мне подумать.

Рафинированная рассудочность Дарэма становилась не менее утомительна, чем страстные излияния явного фанатика. За последние полчаса почва столько раз сдвинулась под её ногами, что у Марии не оставалось ни шанса хотя бы начать переоценку ситуации, — юридическую, финансовую… и моральную. Она осведомилась:

— А почему ваши партнёры не рассказали всё полиции? Раз они могут подтвердить ваш рассказ для меня, почему бы не сделать то же самое для копов? Отказываясь от общения, они лишь дают дополнительную пищу для подозрений.

— И не говорите, — согласился Дарэм. — Это всё усложняет раз в десять, но я вынужден мириться. Думаете, они захотят рискнуть, чтобы всё стало известно публике? И так уже было несколько неприятных утечек, но пока нам удаётся мутить воду, распространяя собственную дезинформацию. Копии, контролирующие de facto финансовые империи стоимостью в миллиарды долларов, предпочтут, чтобы их имена оказались связаны с каким‑то сомнительным агентом по продажам и его новейшим суперкомпьютером, тем более что эти слухи сами собой утихнут за отсутствием подтверждений, чем позволят миру узнать, что они собираются отправить своих клонов в искусственную вселенную, работающую без технической поддержки. Фондовые рынки могут нервно отреагировать и на подозрение, что какой-нибудь совет директоров в свободное время всем составом разыгрывает в виртуальности двор Калигулы. А уж если выплывет, что Копия, обладающая немалой властью, занялась чем‑то таким, что можно истолковать как признак полного пофигизма по отношению к её корпоративным обязанностям и личному богатству, а то и дальнейшему существованию на планете Земля…

Мария подошла к окну. Оно было распахнуто, но воздух на улице не двигался; стоять перед сеткой от комаров оказалось всё равно, что за каменной стеной. В квартире наверху люди громко спорили, но Мария их почти не слышала.

Когда Дарэм впервые к ней обратился, она полусерьёзно задумалась, не злоупотребляет ли состоянием человека, немного съехавшего с катушек. Теперь она не могла отмести это соображение как ханжеское и оскорбляющее собрата-эксцентрика. Речь шла не о фанатике искусственной жизни, у которого денег больше, чем здравого смысла. Бывший психбольной собирался потратить тридцать миллионов долларов чужих денег, чтобы «доказать» собственную нормальность и повести клоны своих последователей в кибернетический рай, которому предстоит просуществовать около двадцати секунд. Попытка урвать себе кусочек от этих миллионов, пусть самую малость, походила на стремление заработать, накрывая стол для Джонстаунского самоубийства.[9]

— Если вы не согласитесь доделать зародыш биосферы, — настаивал Дарэм, — кем мне вас заменить? Больше никто не способен даже отдалённо понять всё, что с этим связано.

Мария бросила на него острый взгляд.

— Не начинайте мне льстить. Насчёт зародыша тоже не обольщайтесь. Вы просили у меня пакет убедительных данных и получите только это, даже если я закончу работу. Если вы рассчитываете, что обитатели планеты Ламберт поднимутся на задние лапки и заговорят с вами… Я не могу гарантировать, что это произойдёт, даже если вы прогоните программу миллиард раз. Вам следовало бы симулировать биохимию реального мира. По крайней мере точно известно, что эта система способна породить разумную жизнь. А у вас, предположительно, компьютерных мощностей хватит и на такое.

— A. lamberti представляется проще и надёжнее, — рассудительно парировал Дарэм. — Любой организм реального мира, смоделированный на субатомном уровне, окажется слишком сложной программой, чтобы заранее её испытать на физическом компьютере. А если из этого ничего не выйдет, будет поздно менять решение и испытывать другой подход, когда мы окажемся заперты во вселенной ТНЦ с кучей книг и журналов, но без опыта и специалистов.

Марию пробрал холодный озноб. Всякий раз, когда ей казалось, что она уже смирилась с тем, насколько серьёзно Дарэм воспринимает это сумасшествие, он говорил что‑нибудь такое, что заставляло её осознать всё заново. Она сказала:

— Что ж, жизнь в «Автоверсуме» может оказаться столь же бесполезной. Вы можете получить A. hydrophila, поколение за поколением плодящую бесполезные мутации, и ничего не сможете с этим поделать.

Дарэм вроде собирался ответить, но смолчал. Мария снова ощутила озноб, не поняв сначала, отчего. Спустя секунду она вонзила в хозяина квартиры свирепый взгляд, разозлившись так, будто он высказал ей всё прямиком.

— Я туда не пойду, чтобы отлаживать её для вас!

У Дарэма хватило любезности на мгновение принять пристыженный вид. Но, вместо того чтобы уверять, будто ничего подобного ему не приходило в голову, он заметил:

— Если вы не верите в теорию пыли, какая разница, окажется ли ваш файл в данных «Эдемского сада»?

— Я не желаю, чтобы моя Копия очнулась и прожила несколько субъективных секунд, зная, что ей предстоит умереть!

— А кто предлагал её пробуждать? Запускать Копию на симулированной ТНЦ‑решётке — это компьютероёмкая операция. Пока мы находимся в физическом компьютере, не сможем себе позволить больше одной Копии. Моей. С вашей точки зрения, ваш скан-файл вообще не будет использован для создания Копии: данные просто будут размещены в компьютере, полностью инертные. А вы можете сидеть у терминала и наблюдать за процессом, чтобы убедиться, что я держу слово.

Мария возмутилась, хотя ей потребовалась ещё секунда, чтобы распутать выводящие из себя хитросплетения логики Дарэма и найти подходящую мишень.

— А вы‑то — вы уверены, что я в конце концов очнусь, и вы с радостью прихватите меня на борт под фальшивым предлогом?

Дарэма такое обвинение будто искренне озадачило.

— «Фальшивым предлогом»? Я дал вам все факты и отстаивал своё дело, как мог. Не моя вина, если вы мне не поверили. И я же ещё должен чувствовать вину за то, что окажусь прав?

Мария начала было отвечать, но тема показалась вдруг слишком смехотворной, чтобы развивать её дальше. Вместо этого она сказала:

— Неважно. Вы не получите шанса что‑либо почувствовать, потому что я определённо не собираюсь предоставлять вам своего скана.

Дарэм наклонил голову.

— Решение за вами.

Мария обхватила себя за плечи. Её уже по‑настоящему трясло. «И я опасаюсь эксплуатировать его? — подумала она. — Если то, чем он занимается, в самом деле законно… закончить работу и забрать деньги. Его Копия проведёт несколько секунд в полной уверенности, что сейчас попадёт в рай для Копий, — и это случится, что бы я ни сделала. Пятнадцать клонов будут пребывать в спящем состоянии, будто их никогда и не было. Никакого Джонстауна».

— Гонорар составит шестьсот тысяч долларов, — сообщил Дарэм.

Мария бросила:

— Хоть шестьсот миллионов, мне дела нет.

Она хотела это прокричать, но голос ей не подчинился и упал до шёпота.

Шестисот тысяч долларов должно хватить, чтобы спасти жизнь Франческе.

Пиру казалось, что он занимается любовью с Кейт, хотя на сей счёт имелись некоторые сомнения. Он лежал на мягкой сухой траве безграничного луга, под нежарким солнечным светом. Волосы Кейт были длиннее обычного и щекотали каждый раз, как она его целовала, касаясь кожи с рассчитанной эротичностью, которую, казалось, невозможно приписать случаю. Слышались птичье пение и стрекот насекомых. Пир помнил, что Дэвид Хоторн как‑то совокуплялся посреди поля с измученной любовницей. Они тогда ехали в Лондон с похорон её отца в Йоркшире, и в тот момент это показалось хорошей идеей. Сейчас всё было по‑другому. Ни веток, ни камешков, ни навоза, оставленного скотом. Земля не сырая, трава не колется и не пачкает.

Сам по себе идеальный луг не давал повода для подозрений. Ни Пир, ни Кейт не были маньяками правдоподобия, воссоздающими с мазохистской точностью все раздражающие детали реальных сред. Хороший секс в равной степени мог быть выбран по вкусу. И всё же Пир не мог не задуматься, соглашалась ли Кейт в действительности на этот акт. Она не занималась с ним любовью по‑настоящему уже несколько месяцев (неважно, сколько раз он за это время воспроизвёл воспоминание о последнем случае), и Пир не мог исключить возможность, что просто решил прибегнуть к самообману, заставив себя поверить, будто она наконец согласилась. Раньше он не заходил так далеко, насколько сейчас знал, но смутно припоминал, что вроде бы когда‑то решил, что, если и прибегнет к этой мере, тщательно скроет все улики.

Он ясно помнил, что во время осмотра сработанного Картером города Кейт принялась флиртовать, а когда они уже стояли на выходе, потянулась к нему и начала раздевать. Пока она расстёгивала ему рубашку, Пир отключил для неё все ограничители доступа к своему телу — и взвыл от удовольствия и потрясения, когда посреди вполне правдоподобной прелюдии невидимая вторая Кейт, раз в двадцать больше, сжала его в ладони, поднесла ко рту и облизала всё тело с головы до ног, как великан с сахарными зубами, слизывающий глазурь с человечка-пирожного.

Всё это не показалось ему невероятным: если Кейт решила вновь заняться любовью, чего‑то такого от неё и можно было ждать. Само по себе это ничего не доказывало. Пир мог и сам заранее сочинить эту фантазию, чтобы она соответствовала всему, что он знал о Кейт, а мог сначала выбрать сценарий, потом переписать свои «знания» о партнёрше так, чтобы они сочетались с происходящим. В любом случае программа составила бы из фальшивых воспоминаний мостик, правдоподобный переход от их встречи с Картером — Пир был вполне уверен, что она действительно состоялась, — до сего мгновения. Все воспоминания о том, как он планировал обман, были бы временно подавлены.

Кейт замерла. Помотала головой, обрызгав Пиру по́том лицо и грудь, и спросила:

— Ты сейчас там, где кажешься, или где‑нибудь в другом месте?

— Я как раз хотел задать тебе тот же вопрос.

Кейт проказливо улыбнулась.

— А. Так, может быть, это тело, про которое ты надеешься, что оно — это я, задало тебе вопрос лишь для того, чтобы развеять сомнения.

В небе над её правым плечом Пир видел заблудившееся облачко, принимающее новую форму — комическую скульптуру, пародирующую очертания тел на траве внизу.

— А потом ещё и само в этом призналось? — уточнил он.

Кейт кивнула и начала не торопясь вставать.

— Конечно. Всё по той же причине. Сколько нужно слоёв притворства, чтобы тебе надоело и ты сказал: «Чёрт, да мне без разницы»?

Она поднималась, пока они не оказались почти порознь. Пир закрыл глаза и, изменив геометрию, слизнул пот у неё между лопаток, не шевельнув при этом ни одной мышцей. Кейт в ответ сунула свой язык ему в оба уха одновременно. Пир засмеялся и открыл глаза.

Облачко в вышине потемнело. Кейт вновь опустилась на его тело, едва заметно дрожа.

— Ты не видишь в этом иронию? — спросила она.

— В чём?

— Транслюди получают удовольствие, стимулируя копии нервных путей, отвечавших когда‑то за воспроизводство вида. Из всех возможностей мы цепляемся именно за эту.

— Нет, — возразил Пир, — я не нахожу в этом ничего иронического. Я вообще удалил себе железы, вырабатывавшие иронию. Иначе оставалась только кастрация.

Кейт улыбнулась, глядя на него сверху.

— Знаешь, я люблю тебя. Но стала бы я тебе говорить об этом? Или ты сам мог быть настолько глуп, чтобы изобразить, будто я это сказала?

Брызнул тёплый ароматный дождь.

— Мне без разницы, — пробормотал Пир, — мне без разницы, мне без разницы.

Пир сидел на нижней из четырёх деревянных ступенек заднего крыльца усадьбы, время от времени посматривая на собственные босые ступни и худые загорелые руки. «Десятилетний фермерский мальчишка в сумерках». Кейт сочинила для него окружение и это тело, и Пиру нравилось умиротворение, приносимое этюдом. Не было ни вымышленной семьи, ни роли, которую приходилось бы играть, — никакой пьесы, лишь картина. Одно место и один миг, который продлится столько, сколько ему захочется. Вид был реалистичен не до фотографической точности; лёгкие искажения цвета, форм и пропорций не позволяли забыть, что он находится в произведении искусства, но и грубых эффектов не было: ни заметных мазков, ни цветовых эффектов, как у Ван Гога.

Разрушая всё впечатление, перед ним, в метре над усыпанной куриным кормом землёй, висело окно интерфейса. Клонирующая программа не допускала отклонений от сложной цепочки подтверждений. Пир всё время ей повторял: «Пожалуйста, перейдём к последнему вопросу, я хорошо понимаю, что делаю», — но перед окном всякий раз выскакивали иконы в судейских мантиях и париках и серьёзно провозглашали: «Вы обязаны внимательно прочитать это предупреждение. Модель вашего мозга будет напрямую просматриваться на предмет наличия полного понимания, прежде чем мы сможет приступить к следующей стадии».

Это было в тысячу раз сложнее, чем «соскочить». Пир это точно знал, потому что едва не сделал это. Но ведь «соскок» был чреват куда меньшими юридическими последствиями для людей снаружи. Состоянием Пира управляла душеприказчица, подписавшая контракт, вменяющий ей в обязанность действовать в соответствии с «любыми указаниями, удостоверенными должным образом, включая, но не ограничиваясь оным, визуальное или слуховое воспроизведение персоны, предлагающей распоряжение или совет». «Удостоверить должным образом» можно было при помощи девяностодевятизначного ключ-кода, зашитого в модель мозга в процессе изготовления Копии из файла сканирования. При необходимости, в случае маловероятной аварийной ситуации, Пир мог вызвать код в сознание, но обычно для его применения хватало простого усилия воли. Записать, например, видеооткрытку, пожелать, чтобы она была «удостоверена», — и готово. Если ключ не украдут прямиком из памяти компьютера, где хранятся данные, составляющие его мозг, Пир останется единственной на планете программой, способной дать его душеприказчице указания в форме, совместимой с хранившимся у неё парным ключом. Для него это было ближайшим аналогом понятия «заверить юридически».

По закону любой клон, которого делала с себя Копия, должен был получить новый ключ. Перед клонированием Копии-оригиналу предстояло решить, как разделить между двумя будущими «я» своё мирское достояние, — или, скорее, как разложить его на два портфеля у душеприказчика.

Пришлось продираться сквозь всю последовательность подтверждений, чтобы убедить клонирующую утилиту в том, что Пир и вправду намерен сделать то, о чём заявлял с самого начала: запустить клона на благотворительной основе и самому оплачивать для него компьютерное время. Собственного имущества клон иметь не будет. Пребывать в сознании ему предстоит не дольше минуты-другой — ровно столько, чтобы Пир убедился: всё сделано правильно.

Теперь ему почти хотелось, чтобы Кейт сейчас была с ним. Она предлагала, но он тогда отказался. Пир был бы рад её поддержке, но такие вещи делаются в интимной обстановке.

Наконец утилита объявила: «Это последний шанс отменить действие. Вы уверены, что хотите продолжать?»

Пир закрыл глаза. «Когда я увижу собственный оригинал, сидящий на крыльце, сразу пойму, кто я, и смирюсь с этим».

— Да, — произнёс он, — уверен.

Пир не ощутил никаких изменений. Он открыл глаза. Вновь созданный двойник стоял там, где только что висело окно интерфейса, уставившись на него широко открытыми глазами. Пир содрогнулся. Он узнал в этом мальчике самого себя, и не одним лишь интеллектуальным усилием — созданная Кейт картина включала изменения во всех частях его мозга, отвечавших за образ собственного тела, чтобы его не шокировало случайно промелькнувшее в зеркале собственное отражение или то, как движутся конечности при ходьбе. В результате ему не пришлось разгадывать, кто стоит за обличьем десятилетки, — просто он сразу стал думать о клоне и о себе так, словно они в самом деле были этого возраста. Как можно отправить этого ребёнка в изгнание?

Пир отмахнулся от нелепой мысли.

— Ну?

Клон выглядел ошарашенным.

— Я…

Пир поторопил его:

— Ты знаешь, что я хочу услышать. Ты готов? Доволен своей судьбой? Я принял правильное решение? Теперь тебе об этом судить.

— Но я не знаю, — клон умоляюще посмотрел на Пира, словно надеялся получить какие‑то указания. — Зачем я это делаю? Напомни.

Пир слегка опешил, хотя некоторой дезориентации двойника следовало ожидать. Собственный голос благодаря перенастройке нейронов казался ему обычным, а вот голосок клона всё равно звучал как у испуганного ребёнка. Пир мягко пояснил:

— Кейт. Мы хотели быть с ней. С нею обеими…

Клон энергично кивнул.

— Ну конечно, — он нервно рассмеялся. — И конечно, я готов. Всё прекрасно.

Его взгляд метался по двору, словно отыскивая путь к спасению. Пир почувствовал, как в груди что‑то сжалось. Ровным голосом он сказал:

— Необязательно продолжать, если ты не хочешь. Ты это знаешь. Если предпочитаешь, можешь «соскочить» прямо сейчас.

Теперь клон выглядел ещё более встревоженным.

— Этого я точно не хочу! Я хочу в убежище вместе с Кейт. — Поколебавшись, он добавил: — Там она будет счастливее, почувствует себя в безопасности. И я хочу быть с ней. Хочу познать эту её сторону тоже.

— Тогда что не так?

Клон опустился на колени прямо на землю. На секунду Пиру показалось, будто он всхлипывает, но потом стало ясно, что это смех.

Взяв себя, наконец, в руки, клон ответил:

— Всё так, но какой реакции ты от меня ждал? Мы будем вдвоём, отрезанные от всего. Не только от реального мира, но и от всех остальных Копий.

— Если почувствуете себя одинокими, — возразил Пир, — вы всегда можете создать новых людей. В вашем распоряжении будут программы онтогенеза и ни малейшего беспокойства из‑за торможения.

Клон снова начал смеяться. По лицу его покатились слёзы. Обхватив себя за плечи, он боком повалился на землю. Пир озадаченно взирал на всё это. Клон сказал:

— Я ещё только морально готовлюсь к свадьбе, а ты уже пугаешь меня детьми.

Протянув руку, он ухватил вдруг Пира за лодыжку и стащил с крыльца. Пир изрядно треснулся задом о землю. Первым его побуждением было лишить клона возможности взаимодействовать с самим собой, но он вовремя остановился. Никакой опасности не было, и, если его двойник желает сбросить часть раздражения на своего брата-создателя, пусть. В конце концов, силы у них равны.

Спустя две минуты Пир валялся лицом вниз, с завёрнутыми за спину руками. Клон прижимал его коленом к земле, запыхавшийся, но торжествующий.

— Ну ладно, — пробурчал Пир, — твоя взяла. А теперь слезай, не то я удвою свой рост, прибавлю сорок килограммов, поднимусь и расплющу тебя.

— Знаешь, — откликнулся клон, — что нам сейчас надо сделать?

— Пожать друг другу руки и попрощаться.

— Бросить монетку.

— Зачем?

Клон рассмеялся.

— А ты как думаешь?

— Ты же сказал, что уйдёшь с радостью.

— Уйду. Но ведь и ты тогда тоже. Я за то, чтобы бросить монету. Если выиграю я, мы можем поменяться числами-ключами.

— Это против закона!

— «Против закона»! — презрительно передразнил клон. — Только послушайте: Копия, причисляющая себя к Народу Солипсистов, ссылается на мирские законы! Сделать это легко. Программы имеются. Всё, что нужно, — это чтобы ты согласился.

Говорить было трудно. Песок Пир уже выплюнул, но в зубах застряло какое‑то семечко, и он никак не мог от него избавиться. Отчего‑то ему, однако, не хотелось «мошенничать» — для того ли, чтобы убрать семечко изо рта или клона со своей спины. Ему так давно не приходилось терпеть хотя бы малейший дискомфорт, что новизна ощущения перевешивала неудобство.

— Ладно, — сказал он. — Я согласен.

А если он проиграет? Но с какой стати ему этого бояться? Пять минут назад он был готов создать клона — стать им, — который уйдёт в убежище.

Монетку они создали вместе — единственный способ убедиться, что она не подвергнется никаким скрытым воздействиям. Редактор реальности, вызванный ими совместно, предложил подходящий для их цели стандартный готовый объект, которому они придали для красоты обличье монеты в один фунт. Физика подбрасывания реальной монеты в объект не входила: любая Копия легко могла рассчитать и исполнить щелчок ногтем, который привёл бы к желаемому результату. Исход броска будет определён генератором случайных чисел, упрятанным глубоко в тайных слоях операционной системы.

— Я бросаю, ты угадываешь, — предложил Пир в один голос с клоном. Он засмеялся.

Клон слабо улыбнулся. Пир собрался было уступить, потом решил подождать. Несколько секунд спустя он сказал, уже один:

— Ладно, кидай.

Стоило монете взлететь в воздух, Пиру пришло в голову создать вокруг неё другой объект — неощутимо-тонкую скорлупу, подчинявшуюся уже только его контролю, но длинный список свойств правильной монеты, вероятно, включал и сигнал в том случае, если её истинная поверхность окажется скрытой. «Орёл!» — крикнул он как раз перед тем, как монета упала на землю.

Оба рухнули на четвереньки, едва не столкнувшись головами. В их сторону шла курица; Пир шуганул её, дрыгнув ногой.

В пыли блестел профиль президента Киннока.

Клон встретился с ним взглядом. Пир сделал всё, что мог, чтобы не показать облегчения, — всё, кроме полного разрыва связи с телом. Попытался прочитать выражение лица клона и не сумел — всё, что он видел, было лишь отражением его собственного нарастающего оцепенения. Пиранделло как‑то сказал, что невозможно испытать настоящее чувство, глядя в зеркало. Пир решил считать это хорошим знаком. Всё‑таки они — один человек, и в этом суть.

Клон поднялся, отряхивая локти и колени. Пир достал из заднего кармана джинсов библиотечную карточку с отпечатанной на ней голограммой и протянул клону — это была иконка для копирования всех сред, индивидуализированных утилит, тел, воспоминаний и прочих данных, накопленных им после возрождения. Клон сказал:

— Не тревожься за меня — и за Кейт. Мы позаботимся друг о друге. Мы будем счастливы, — произнося это, он плавно трансформировался во взрослое тело.

— То же и про нас, — отозвался Пир. Протянув руку, он обменялся с молодым человеком рукопожатием. Потом вызвал одно из окон управления и заморозил клона, сохранив его неподвижное тело в качестве иконки. Сжав его до нескольких сантиметров и сплющив в двухмерную открытку, Пир надписал на обороте: «Малколму Картеру».

Затем прошёл по дороге с километр до одной из «изюминок» шедевра Кейт — почтового ящика с надписью: «Почта США», — и бросил открытку в ящик.

— Сосчитайте от десяти до одного, — попросил анестезиолог.

— Десять, — начала Мария.

Ей снилось, что она явилась к порогу Франчески с полным чемоданом денег. Пока Мария шла вслед за матерью по коридору, чемодан распахнулся, и стодолларовые купюры разлетелись, точно конфетти, заполнив весь воздух.

Франческа обернулась, лучась здоровьем. Она ласково произнесла: «Не стоило, милая. Но я понимаю. С собой их не унесёшь».

Мария рассмеялась. «С собой не унесёшь».

В гостиной сидел отец, одетый как на свадьбу, хотя и не молодящийся. Он просиял и протянул руки к Марии. У него за спиной стояли его родители и родители Франчески. Приближаясь, Мария увидела с высоты толпящихся за дедами и бабками двоюродных и троюродных братьев, дядь, тёть, прадедов и прабабок, двоюродных дедов — ряд за рядом родственников и предков тянулись в глубину дома, и все смеялись, болтали. Деньги вернули к жизни всех. Как могла она быть столь эгоистична, чтобы помыслить лишить их этого великого воссоединения?

Мария пробиралась сквозь толпу, здороваясь с людьми, о существовании которых даже не знала. Красивый темноглазый семиюродный брат целовал ей руку и нашёптывал комплименты на звучном, но непонятном диалекте. Вдовы в вуалях и элегантных траурных платьях стояли рука об руку с возрождёнными мужьями. Дети пробирались между ногами взрослых, горстями воруя сладости и на бегу запихивая их в рот.

Нейроскопистка из клиники оказалась её дальней родственницей. Мария приложила ладони чашечкой к её уху и прокричала, чтобы перекрыть шум толпы: «Меня уже отсканировали? Моя Копия запомнит всё это?» Нейроскопистка объяснила, что сканирование захватывает лишь воспоминания, уже отложившиеся в виде изменений плотности синаптических связей, а мимолётная электрохимия этого сна будет утрачена навсегда. «Утрачена для всех, кто его не смотрел», — загадочно добавила она.

Мария почувствовала, что просыпается. Испугавшись внезапно, что может оказаться Копией, она силилась остаться в сновидении, словно могла протиснуться назад сквозь толпу, отмотать сюжет обратно и выйти через другие двери. Но видение расплывалось и теряло правдоподобие; Мария ощущала тяжесть просыпающегося тела — ломоту в плечах, распухший язык.

Мария открыла глаза. Она находилась в весело разукрашенной восстановительной палате клиники «Ландау»; прежде чем усыпить, её прокатили везде для осмотра «глазами пациента», так что она точно знала, чего ждать. И всё‑таки лишь через несколько секунд ощущение реальности сна поблёкло. Отец мёртв. Бабки и деды мертвы. Не было великого воссоединения. И никогда не будет.

Что касается Копии… Ещё не было даже файла сканирования — только сырые томографические данные, которые не один час придётся обрабатывать, чтобы получить анатомическую карту высокого разрешения. Мария могла изменить решение и не допустить попадания результатов в руки Дарэма. Он заплатил клинике за сканирование, но, если она откажется передать ему файл, он ничего не сможет поделать.

Освещение в палате было мягкое, вдоль стен выстроились оранжевые и синие цветы без запаха. Мария закрыла глаза. Если логические построения Дарэма на что‑то годны, сырые томографические данные могут, вероятно, обработать себя сами; может оказаться, что у них есть сознание, как у любой Копии, которую порубили на части и запустили в произвольном порядке. В завершении файла сканирования нет необходимости.

Да и сканироваться‑то незачем: те же самые данные наверняка уже существуют, разбросанные по вселенной, будут они когда-нибудь или нет выхвачены из её мозга и собраны, как ей представляется, в одно место.

Собственно, если Дарэм прав, и события, которые, по его мнению, произойдут в ТНЦ‑вселенной, смогут найти себя в пыли, — значит, эти события и произойдут, несмотря ни на что. Может, вообще нет разницы, кто бы что ни делал в этом мире. Весь проект «Эдемский сад» — лишний. Каждая перестановка пыли, способная осознать себя, воспринять себя как мыслящее «я», именно это и сделает. И всё, чего она достигла бы, отказавшись от сканирования, — это лишила бы Марию из другой перестановки кажущейся общей истории с её конкретной жизнью. А вместо неё эту роль сыграла бы третья женщина, из другого мира, другой перестановки.

Мария открыла глаза. Она только что вспомнила, что нужно сделать сразу по пробуждении. Каждый сканер был запрограммирован распознавать — в реальном времени, до того как начнётся грандиозная работа по обработке данных, — магнитно-резонансный спектр четырёх‑пяти специальных красителей, которые можно было использовать для ориентации и идентификации. Оператор сканера услужливо предложил ей маркер номер три и настроил сканер на «слепоту» именно к этому красителю.

Она вытащила руки из‑под простыни. На левой ладони ещё можно было прочитать: «Ты не Копия».

Послюнив палец, Мария принялась стирать ставшие ненужными слова.

До квартиры в северном Сиднее Мария добралась около половины первого. На кухонном столе Дарэма бок о бок стояли два терминала; в остальном всё было таким же голым, как и в прошлый её визит.

Хотя с технической стороны в этом не было никакой необходимости, Мария настояла, чтобы они с Дарэмом находились физически в одном и том же месте во время того, что он назвал «запуском», — прогона первых мгновений ТНЦ‑вселенной в виде программы на реальном компьютере, того самого действия, которое якобы должно зародить независимую самодостаточную вселенную, начинающуюся там, где закончится версия, зависимая от техники реального мира. По крайней мере так можно отслеживать, какие клавиши он нажимает и какие слова произносит, а не гадать, показывают ли ей то, что на самом деле происходит на этом уровне. Мария даже не представляла, от чего пытается защититься, но Дарэм — очень умный человек с кое‑какими странными представлениями, и не было оснований для уверенности, что он полностью открыл ей содержание своего бреда. Его клиенты подтвердили часть истории — а у них имелись возможности проверить гораздо больше, чем могла бы Мария, — но всё равно Дарэм и им мог солгать о том, что на самом деле происходило у него в голове.

Ей хотелось доверять Дарэму, хотелось поверить, что она наконец докопалась до истины, но было трудно провести границу, за которой уже не могло быть ошибок. Казалось, они знакомы достаточно долго, чтобы ей можно было не опасаться всерьёз за свою физическую безопасность, — и всё же оставалась возможность, что всё, как она полагала, известное ей об этом человеке, снова окажется лишь итогом недопонимания. Подойди он сейчас к Марии, размахивая взятым с кухонной мойки разделочным ножом, и хладнокровно объяви, что намерен принести её в жертву Духу Новой Луны, она не имела бы права чувствовать себя преданной или хотя бы удивлённой. Ведь нельзя жить на проценты с безумия и при этом считать, что тебе гарантированы обычные рамки цивилизованного поведения.

Дарэм во плоти составлял лишь половину проблемы. Когда программа, симулирующая клеточный ТНЦ‑автомат, будет включена, по плану ни она, ни Дарэм не должны вмешиваться. Любое вмешательство извне окажется нарушением правил автомата — фундаментальных законов новой вселенной — и превратит мероприятие в посмешище. Только Копия Дарэма, запущенная на симулируемых ТНЦ‑компьютерах, может действовать гармонично с этими законами. Они всегда могут прервать проект, выдернуть пробку, но во всех прочих отношениях контролировать опыт будет Копия.

(Конечно, с точки зрения Дарэма, прерывание симуляции, если что‑то пойдёт не так, не предотвратит дальнейшее неконтролируемое расширение независимой вселенной, зато может сохранить им достаточно не потраченного компьютерного времени для второй попытки.)

Стоит вселенной начать функционировать — и руки у неё будут связаны, поэтому повлиять на то, что там произойдёт или не произойдёт, можно лишь через конфигурацию «Эдемский сад», включающую все программы, которые в самом начале запустит ТНЦ‑решётка. Часть программ внутреннего запуска Мария написала сама, остальные написал или заказал Дарэм, но она лично всё проверила. Она же встроила туда предохранитель: ни одна Копия, кроме Копии Дарэма, не будет запущена, пока ТНЦ‑процессоры не решат математическое уравнение соответствующей сложности. По оценке Марии, всем компьютерным ресурсам реального мира, вместе взятым, не удалось бы решить эту задачу быстрее чем за десятилетие: на такое далеко не хватило бы и тридцати миллионов долларов, даже без накладных расходов. В глазах Дарэма и его последователей помеха была небольшая: непрерывно растущие ресурсы развивающейся ТНЦ‑вселенной легко решат уравнение спустя неделю-другую после запуска. Но если такая вселенная не возникнет — и если тест не удастся обойти, — вторая Мария Делука или кто‑либо иной ни в коем случае не появится. Она воспринимала это как гарантию, что не случится виртуальный Джонстаун. Только одинокий пророк возникнет на миг и исчезнет из бытия.

Дарэм заварил растворимый кофе. Мария оглядела спартанскую обстановку комнаты.

— Знаете, — сказала она, — как‑то слабовато. Нам бы тут двести человек в наушниках да огромный экран во всю стену. Как в старину при запусках в НАСА.

— Не беспокойтесь, — отозвался Дарэм, чуть повысив голос, чтобы перекрыть бурление кипящей воды. — У нас уйдёт больше вычислительных мощностей в секунду, чем потратило НАСА на всю программу «Аполлон».

Вычислительные мощности. Вот о чём нужно побеспокоиться. Мария подключилась к КваКС-обменнику; цены чуть поднялись с тех пор, как она смотрела в прошлый раз, но того, чего Мария боялась, не было и в помине. Если Операция «Бабочка» именно сегодня вздумает вновь объявиться на рынке, «Эдемский сад» окажется заморожен, его придётся отложить, пока КваКСы не вернутся к обычной стоимости. Для Дарэма и его последователей не составит ни малейшей разницы, даже если программа запуска окажется вышвырнута из сети на середине и завершится лишь дни или недели спустя. Реальное время не имеет значения. Мария могла оценить логику такого отношения, но её саму при одной мысли о задержке, неожиданном промедлении начинало тошнить от беспокойства. Все юристы, с которыми ей удалось проконсультироваться, ясно дали понять, что как ей, так и Дарэму едва ли грозит судебное преследование. Если же обвинения всё‑таки будут выдвинуты, суд, скорее всего, вынесет решение в их пользу. И даже если нет, апелляция почти наверняка окажется успешной. Тем не менее каждый лишний день совместной работы с Дарэмом в качестве известной полиции «сообщницы» заставлял её чувствовать себя всё более уязвимой перед капризами властей. Когда Мария призналась, что отбросила смехотворную идею «работы под прикрытием», Хэйден заговорила с ней ледяным тоном. Риск угодить под преследование едва ли исчезнет в момент завершения проекта, и всё же облегчение будет значительным.

Мария начала жалеть, что сдержала обещание не записывать клиентов Дарэма, когда те заверяли её, что участвуют в схеме сознательно. Подлинники этих сообщений, которые она просматривала на общественных терминалах, может, и не были равносильны показаниям живых людей, но, имей она их в запасе, сохранёнными на чипе памяти, можно было бы чувствовать себя в большей безопасности. Вне зависимости от юридического статуса Копий, Мария не могла представить, что её станут преследовать за мошенничество, если можно продемонстрировать, что «жертвы обмана» точно знали, за что они платят.

Дарэм поставил кофе на стол перед Марией. Та промямлила «спасибо», а он уселся рядом и спросил:

— Никаких колебаний в последнюю минуту? Вы ещё можете отказаться, если хотите.

Она оторвала взгляд от экрана, на котором мерцала круговая диаграмма КваКС-обменника.

— Не искушайте.

Можно подумать, она стала бы всерьёз рассматривать отказ от единственного шанса сканировать Франческу — после всего, что сделано, и всех тревог, — из‑за смехотворного микроскопического шанса, что искусственная вселенная в самом деле раскроется и обретёт независимое существование.

Терминал Дарэма бибикнул. Мария бросила взгляд на экран. В оконце сообщения горели слова: ВЫЗОВ ПЕРВОСТЕПЕННОЙ ВАЖНОСТИ. Она отвела взгляд.

— К слову, о колебаниях в последнюю минуту, — Дарэм просмотрел сообщение. — Риман передумал. Хочет участвовать.

— Так скажите ему, что уже поздно, — раздражённо откликнулась Мария. — Скажите, он опоздал на пароход.

Говорила она не всерьёз: насколько она знала финансовую сторону проекта, Дарэм едва сводил концы с концами. Стоимость ещё одного билета может полностью преобразить его состояние.

— Расслабьтесь, — успокоил Дарэм, — чтобы его ввести, понадобится максимум полчаса. А его взнос даст гораздо больше простого расширения данных: мы сможем немного продлить запуск.

Мария замерла, усваивая эти слова. Затем переспросила:

— Вы намерены вышвырнуть большую часть двух миллионов экю, чтобы продлить нечто такое…

Дарэм улыбнулся.

— Какое «такое»? Такое, что всё равно сработает?

— Что, по‑вашему, сработает!

— Чем дольше я буду видеть, как моя Копия свидетельствует вселенную ТНЦ, тем мне будет спокойней. Я ведь не знаю, что именно нужно, чтобы дать закрепиться правилам автомата. Если десять неопровержимых опытов — хорошо, одиннадцать — ещё лучше.

Мария отодвинулась от стола и отошла от терминала. Дарэм стучал по клавиатуре, сначала вызывая программы, которые пересчитают конфигурацию «Эдемский сад» так, чтобы она включала нового пассажира с его багажом, а потом перечисляя нежданный подарочек от Римана прямиком на счёт проекта в JSN.

— Да что с вами такое? — бросила Мария. — Два миллиона экю — это больше двух миллионов долларов! Вы бы могли жить на это весь остаток жизни!

Дарэм продолжал печатать, проводя документы Римана сквозь ряд юридических проверок.

— Обойдусь.

— Тогда отдали бы их на благотворительность!

Дарэм нахмурился, но терпеливо ответил:

— Насколько я понимаю, Томас Риман ежегодно делает щедрые пожертвования на борьбу с голодом и на исследования по повышению урожайности. Эти деньги он решил потратить на место в моём убежище, и едва ли моё дело — перенаправлять его средства на цели, которые вы или я посчитаем более достойными, — он бросил на Марию косой взгляд и добавил с насмешливой серьёзностью: — Это называется мошенничеством, мисс Делука. За такое могут и в тюрьму посадить.

Марию это не смутило.

— Вы могли бы оставить кое‑что для себя. Для этой жизни, этого мира. Не думаю, чтобы ваши клиенты ожидали, что вы станете стараться даром.

Дарэм закончил работу с терминалом и повернулся к ней.

— Не думаю, что вы это поймёте. Для вас весь проект просто анекдот, и отлично. Но едва ли вы можете ждать, что я стану действовать на той же основе.

Мария уже и не понимала, на что она, собственно, злится: на задержку запуска, непристойную растрату денег или просто на то, что Дарэм сидит здесь и рассуждает, как всегда, абсолютно логично, с собственной точки зрения. Она заявила:

— Этот проект и есть анекдот. Триста миллионов человек живут в лагерях беженцев, а вы предлагаете убежище шестнадцати миллиардерам! От чего их нужно защищать? Не будет никакой революции против Копий! Их никогда не выключат! Вы знаете не хуже меня, что они будут просто сидеть и богатеть ближайшие десять тысяч лет!

— Возможно.

— Но тогда вы мошенник, разве нет? Даже если ваше «убежище» и правда появится, даже если ваша драгоценная теория подтвердится, что получат ваши сторонники? Вы отправили их клонов в одиночное заключение, только и всего. С тем же успехом могли засунуть их в чёрный ящик на дне шахты.

— Это не совсем верно, — мягко возразил Дарэм. — Вы говорили, что Копии проживут десять тысяч лет. А как насчёт десяти миллиардов? Ста миллиардов?

Мария нахмурилась.

— Ничто не может существовать так долго. Вы что, не слышали? Обнаружено достаточно тёмного вещества, чтобы обратить расширение вселенной вспять меньше чем через сорок миллиардов лет…

— Вот именно. Эта вселенная не будет существовать вечно.

Мария саркастически кивнула и попыталась ответить что‑нибудь уничтожающее, но слова застряли у неё в горле. Дарэм безмятежно продолжал:

— Вселенную ТНЦ не ожидает коллапс. Никогда. Сто миллиардов лет, сто триллионов, — неважно, она всегда будет расширяться.

— Энтропия… — слабо начала Мария.

— Не проблема. Собственно, «расширяться» — неподходящее слово: вселенная ТНЦ прирастает, как кристалл, а не растягивается, словно воздушный шарик. Подумайте об этом. Расширение обычного пространства наращивает энтропию: всё становится более размазанным, неупорядоченным. Возникновение большего количества клеточных ТНЦ‑автоматов просто даёт вам больше пространства для данных, больше вычислительных мощностей, больше порядка. Обычное вещество в конце концов ждёт распад, но компьютеры созданы не из вещества. В правилах клеточных автоматов нет ничего, что помешало бы им существовать вечно.

Мария уже не была уверена в том, что она себе представляла раньше. Раз вселенная Дарэма соткана из той же «пыли», что и настоящая, значит, их ждёт одна судьба? Она не особо обдумывала этот вопрос, потому что такой вывод не имел смысла. Перестановки происходят во времени, как и в пространстве; вселенная Дарэма может взять точку пространства-времени аккурат перед Большим Сжатием и поставить рядом с другой, существовавшей за десять миллионов лет до нашей эры. И даже если общее количество пригодной к использованию «пыли» ограничено, нет причин, почему её нельзя было бы использовать заново в разных комбинациях, снова и снова. Судьба ТНЦ‑автомата должна иметь лишь собственный внутренний смысл, а у этой штуки нет причин когда-либо останавливаться.

— Так вы пообещали этим людям… бессмертие?

— Конечно.

— Буквальное бессмертие? Возможность пережить вселенную?

Дарэм изображал невинность, но при этом явно наслаждался её потрясением.

— Именно таков смысл слова «бессмертие». Не «умереть спустя очень долгое время». Просто «не умереть» — и точка.

Мария прислонилась спиной к стене, сложив руки на груди и пытаясь отделаться от чувства, что этот разговор столь же нереален, как и все видения, пережитые Дарэмом в Блэктаунской психиатрической клинике. «Когда Франческа пройдёт сканирование, устрою себе выходной, — подумала она. — Навещу Адена в Сеуле, если придётся. Что угодно, лишь бы подальше от этого города и этого человека». Вслух она сказала:

— Такие идеи обладают большой силой. Когда-нибудь вы нанесёте ими кому‑то серьёзный вред.

Дарэм выглядел уязвлённым.

— Я только пытался быть честным — ответил он. — Знаю, сначала я вам солгал и сожалею об этом. Я не имел права так поступать. Но что мне было делать с правдой? Держать её запертой у себя в голове? Спрятать от мира? Не дать никому шанса в неё поверить или хотя бы не поверить? — Он упёрся в Марию взглядом, спокойным и разумным, как всегда — та отвела глаза. — Когда я только вышел из больницы, — продолжал Дарэм, — хотел всё опубликовать. И даже пытался… Но ни один уважаемый человек не заинтересовался, а публикация в псевдонаучных журнальчиках означала бы признание, что всё это ерунда. Что мне оставалось, кроме как искать помощи у частного капитала?

— Понимаю, — согласилась Мария. — Забудьте. Вы сделали то, что считали необходимым, и я вас за это не виню.

Клишированные фразы едва не встали ей поперёк горла, но ей не удалось придумать ничего иного, чтобы заставить его заткнуться. Её тошнило от напоминания, что идеи, которые для неё — лишь средство, к которым она часов через восемь сможет навсегда повернуться спиной, а для этого человека — суть жизни.

Дарэм смотрел на Марию просящим взглядом, словно и правда ждал от неё помощи.

— Если бы вы верили в то же, во что верю я, неужели стали бы сохранять всё в тайне? Прожили бы жизнь, притворяясь перед всем миром, что временно сходили с ума?

Звуковой сигнал терминала избавил Марию от необходимости отвечать. Конфигурация «Эдемский сад» была заново обсчитана. Теперь то, что послужит их клеточному автомату аналогом Большого взрыва, включало слепок Томаса Римана.

Дарэм развернулся на стуле к экрану и весело объявил:

— Корабль дураков готов. Все на борт!

Мария заняла место рядом с ним. Потянувшись, осторожно коснулась его плеча. Не оглядываясь на неё, Дарэм поднял руку и ласково сжал её ладонь, затем отпустил.

По давней традиции клеточных автоматов, программа, которая положит начало ТНЦ‑вселенной, называлась FIAT. Дарэм нажал на клавишу, и на обоих экранах появились иконки в виде взрывающейся звезды. Он обернулся к Марии.

— Честь предоставляется вам.

Та хотела возразить, но решила, что спорить не о чем. Половину работы сделала она, но это творение Дарэма, кто бы ни перерезал ленточку.

Мария коснулась иконки, и та взорвалась, точно дешёвая шутиха. Красные и зелёные светящиеся следы разлетевшихся по экрану звёздочек превратили его в подобие подушечки для булавок.

— Ну и пошлость.

Дарэм ухмыльнулся.

— Я думал, вам понравится.

Красочный фейерверк поблёк, и вместо него появился мерцающий сине-белый кубик, изображающий вселенную ТНЦ. «Эдемский сад» состоял из миллиарда готовых процессоров, по тысяче вдоль каждого ребра куба, но это точное описание уже устарело. Мария едва могла различить отдельные машинки, напоминающие крохотные кристаллики; каждая искорка состояла из шестидесяти миллионов клеток автомата, не считая памяти, протянувшейся ещё в три измерения, на этой картинке не отображавшихся. Данные, загруженные в большую часть процессоров, измерялись терабайтами: файлы сканирований, библиотеки, базы данных, зародыш планеты Ламберт, а также её солнца и трёх сестринских планет. Всё это было собрано если не на одном компьютере (ТНЦ‑автомат, вероятно, был размазан по пятнадцати — двадцати компьютерным кластерам), то по крайней мере в единое логическое целое. Единую структуру.

Дарэм уменьшил темп демонстрации, так что сине-белое мерцание превратилось в череду стробоскопических вспышек, а затем в равномерное чередование красок. Внешние процессоры сооружали копии самих себя; синий цвет на картинке изображал уже законченные, работающие, машины, белый — готовые наполовину. Каждый синий слой наращивал поверх себя белый, который вдруг синел, и всё начиналось заново. Оболочка вселенной появлялась на свет с инструкциями построить поверх себя ещё один слой, точно такой же, включая копию тех же инструкций, а потом ждать дальнейших указаний, которые должны были поступить из центральной части.

Дарэм увеличил масштаб в двести раз, ещё замедлил скорость и сменил изображение, так что теперь оно показывало отдельные клетки автомата в виде символов с цветовой кодировкой. Процессоры из невыразительных синих и белых кубиков превратились в причудливые разноцветные трёхмерные лабиринты, прямоугольные кружева, оживлённые искорками света.

В корчах самовоспроизводства каждый процессор на глазах выпускал сотни пар красно‑зелёных проволочек «арматуры», тянувшихся в окружающее пустое пространство, пока они не достигали одной и той же запрограммированной длины, после чего вдруг поворачивали на сто восемьдесят градусов и начинали расти в противоположном направлении. Поблёскивая причудливо движущимися бороздками, проволочки метались туда-сюда от поверхности материнского компьютера к невидимой границе и обратно, пока целиком не заполняли это пространство, словно какой‑то странный электронный шёлк, сам собой соткавшийся в плотный кокон.

При большом увеличении проволочки превращались в длинные цепочки клеток со стрелочками на концах, частично раскрашенных в яркие оттенки, обозначающие «активированные» состояния. От стрелки к стрелке перемещались блестящие полоски: чередующиеся тёмные и светлые участки представляли собой зашифрованные двоичным кодом схемы дочерних машин, извлечённые из центральной памяти.

Темп ещё замедлился, и процесс стало возможным рассмотреть в деталях. Всякий раз, как световой импульс достигал конца проволоки, прозрачный «вакуум» нулевого состояния трансформировался в «зародыш» клетки, обозначаемый невыразительным серым кубиком. Последующие данные сообщали новой клетке, чем она должна стать, — каждый импульс или отсутствие импульса переводили её в чуть иное переходное состояние, приближая к требуемому итогу. Именно по этому принципу проволочки и росли из материнского компьютера, удлиняясь за счёт того, что надстраивали себя на концах.

Заполнив целиком объём, который будет занимать дочерняя машина, проволочки начинали укорачиваться, шаг за шагом проходя обратный путь и разматывая только что свитый кокон, а за собой оставляя именно то, что требовалось по схеме. Весь процесс выглядел гротескно неэффективным — на выращивание и втягивание проволочек уходило куда больше времени, чем на постройку самих клеточек дочерней машины, но именно благодаря этому правила функционирования автомата оставались максимально простыми.

— По‑моему, всё выглядит нормально, — заключил Дарэм. — Продолжаем?

— Конечно. — Мария была зачарована, она забыла все свои заботы и самоё себя. — Газуйте.

На любой скорости, при которой они могла отслеживать события уровня отдельных процессоров, не говоря об уровне клеток, ничего путного было не дождаться. Дарэм вернул темп к доступному для них максимуму, и решётка вновь расплылась в неопределённое мельтешение.

Напротив, следующая стадия должна была протекать мучительно медленно. Дарэм приготовил кофе и бутерброды. При запуске Копии с помощью системы компьютеров, которые сами представляли собой компьютерную симуляцию, суммарное замедление оказывалось двухсотпятидесятикратным: больше четырёх минут реального времени на субъективную секунду. Вопрос о двухстороннем общении не стоял — вселенная ТНЦ была герметичной, и никакие данные, которых не было в начальных условиях, не могли на неё повлиять, но подсматривать за тем, что там происходит, они всё‑таки могли. Каждый час они будут видеть, чем занимается Копия Дарэма на протяжении очередных четырнадцати секунд.

Мария произвела выборочную проверку на других уровнях, начав с функционирования программ непосредственно в решётке ТНЦ. «Машинный язык» ТНЦ‑компьютеров был столь же сложным и загадочным, как у любой гипотетической машины Тьюринга, шестимерной или иной, однако он был достаточно прост, чтобы дать задание программе-метапрограммисту написать и тщательно реализовать в них симуляцию обычных современных компьютеров. Таким образом, процессорные кластеры в Токио, Далласе или Сеуле симулировали клеточный автомат, представляющий собой сетку странных нематериальных компьютеров, которые, в свою очередь, воспроизводили если не физически, то логически деятельность самих процессорных кластеров. В дальнейшем всё происходило в точности, как на обычной машине, но гораздо медленнее.

Мария жевала толстые ломти белого хлеба, проложенные сыром и листьями салата. Сегодня был вторник, середина дня; большая часть окружающих квартир пустовала, улица под окном оставалась безжизненной. Ближайшие офисные здания пустовали, если не считать незаконных жильцов, не показывавшихся на глаза; там, где солнце просвечивало насквозь соседний дом, Мария различала сохнувшее бельё на верёвках, протянутых между клетушками рабочих мест.

— Дарэм включил музыку — оперу двадцатого века под названием «Эйнштейн на пляже».[10] Звуковых систем у него не было, он просто вызвал это произведение из библиотеки, закупленной для «Эдемского сада», и поставил на проигрывание через динамики терминала. Мария спросила:

— Чем вы займётесь, когда это закончится?

Дарэм откликнулся без колебаний:

— Завершу всю серию из пятидесяти экспериментов. Запущу развёртывание планеты Ламберт. С недельку попраздную. Прогуляюсь по главной улице Города Перестановок. Дождусь, чтобы отключилось ваше хитрое блокирующее устройство. Разбужу своих пассажиров в их отдельных мирах и надеюсь, что некоторые из них захотят время от времени со мной разговаривать. Почитаю, наконец, Достоевского. В оригинале…

— Очень забавно. Я же сказала «вы», а не «он».

— Я предпочитаю думать о нас как о едином целом.

— Серьёзно.

Дарэм пожал плечами.

— А вы чем займётесь?

Мария поставила на стол пустую тарелку и потянулась.

— О… буду спать до полудня. Неделю. Валяться в постели и размышлять, как мне сообщить матери, что она теперь может позволить себе сканирование, и чтобы при этом не показалось, что я ей командую.

— Бросьте эту идею.

— Она умирает, — просто сказала Мария. — И она может спастись, никому не повредив. Не «вырывая еду изо рта у следующего поколения», или почему уж там она считает сканирование преступлением. Вы что, правда думаете, будто она искренне не хочет остаться в живых? Или не захотела бы, если бы могла продумать всё как следует, без чувства вины и морализаторской брехни, которыми нагрузило её собственное поколение?

Дарэм не желал принимать ничью сторону.

— Я с ней незнаком и не могу ответить на этот вопрос.

— Она — ребёнок девяностых годов. Ей, наверное, воспитатели в детском саду рассказывали, что вершиной существования для неё было бы стать после смерти удобрением для дождевых лесов, — Мария задумалась над своими словами. — И вся красота в том… что она всё равно может это сделать. Просканировать себя, а потом пропустить через мясорубку и разбросать то, что получится, над Дейнтри.[11]

— Да вы больная.

— Скоро у меня будут деньги. Могу позволить себе пошутить.

Терминалы хором прозвенели: первые четырнадцать секунд внутренней жизни были готовы к просмотру. Мария ощутила, как только что проглоченная еда собирается в твёрдый комок, словно сжатый кулак, у неё в желудке. Дарэм велел программе приступать.

Копия сидела в небольшом стилизованном зале управления, в окружении плавающих в воздухе окон-интерфейсов. Одно из них демонстрировало изображение небольшого участка ТНЦ‑решётки. Копия не могла наблюдать решётку «с точки зрения Бога», как они недавно, потому что использованная ими программа могла функционировать лишь на уровне, находящемся вне искусственной вселенной. Внутри неё не существовало простого способа выяснить состояние любой отдельно взятой клетки автомата; вместо этого был выбран небольшой участок в центральной части решётки и окружён целой системой строительных и сенсорных проволочек, а те присоединены к специализированным процессорам. Дарэм окрестил этот аппарат Камерой. О происходящем в глубине Камеры можно было судить косвенным образом на основании потока данных, поступающих по сенсорным проволочкам. Это было не так сложно, как вычислять, что произошло при столкновении пучков в ускорителе частиц, на основании информации, зарегистрированной кольцом датчиков, но принцип был тот же самый, цель аналогичная. Копии требовалось провести эксперименты для проверки базовых «законов физики» — правил ТНЦ‑автомата. А симулируемые современные компьютеры, обрабатывающие его виртуальное окружение, имели симулируемый контакт с Камерой, как компьютеры реального мира подключались к датчикам реального ускорителя.

«Готовлюсь провести первый эксперимент», — произнесла Копия. Она ловко набрала на клавиатуре цепочку кодовых символов. Дарэм всё отрепетировал перед сканированием, наловчившись проводить каждый эксперимент ровно за десять секунд, но Мария всё равно поразилась, что Копии — внезапно пришедшей в себя и обнаружившей, что она сидит в зале управления, без всякой подготовки, не имея возможности привыкнуть к своей сущности и свой судьбе — хватило присутствия духа немедленно приступить к работе. Она представляла себе, как эта первая версия Дарэма, пробудившаяся в компьютере, наконец понимает, что «прошлые двадцать три раза» ничем не напоминали реальный опыт, и в весьма конкретных выражениях сообщает об этом своему оригиналу. Однако, похоже, ни малейших шансов на скандал не было; Копия просто сидела и стучала по клавиатуре, словно от этого зависела её жизнь.

Проведение экспериментов было полностью автоматизировано. Проверка результатов тоже поддавалась автоматизации. Копия могла провести пару минут сидя и глядя, как мигает зелёный экранчик, подтверждающий, что всё именно так, как ожидалось, не беспокоясь о докучных деталях. Не существовало некоего набора ощущений, посредством которого Копия могла бы доказать, что обитает в клеточном автомате, подчинённом всем правилам, каким должен был подчиняться. Всё в конечном счёте сводилось к бритве Оккама: оставалось надеяться, что простейшее объяснение мигающему экранчику с подтверждением требуемых результатов в том и состоит, что эти результаты получены.

Мария всматривалась в окно интерфейса на экране через плечо Копии. Когда виртуальный Дарэм набрал последнюю букву кода, сборка из клеток, сооружённая им в Камере, сделалась нестабильной и принялась создавать новые клетки в окружающем «вакууме», запустив каскад, пришедший в конце концов в столкновение с чувствительными проволочками. С толку сбивало то, что Копия смотрела как симуляцию — в её внутреннем смысле — того, что должно было происходить в Камере, так и, мгновение спустя, реконструкцию «реальных событий», основанную на информации датчиков.

То и другое, по‑видимому, соответствовало результатам симуляций, заложенных в память модели оригинальным Дарэмом. Копия, явно придя в восторг, громко хлопнула в ладоши, бессвязно что‑то взревела и начала: «Провожу второ…»

У Марии голова кружилась от количества пронизываемых ими уровней реальности, но она твёрдо решила сохранять привычный пресыщенно-брюзгливый вид.

— Вы что, разбудили его с полным мозгом амфетаминов?

Дарэм отозвался в том же тоне:

— Нет, он ловит кайф от самого существования. Вам бы тоже, пожалуй, нравилось жить, будь у вас всей жизни две минуты.

Они ждали, коротая время за более-менее беспорядочными проверками программного хозяйства и выводя на экран всё подряд, от нейронных схем в моделируемом мозге Копии до статистики работоспособности ТНЦ‑компьютеров. Сложная иерархия симуляций внутри симуляций интуитивно представлялась уязвимой — каждый лишний уровень увеличивал в разы возможность катастрофы. Но если расклад и был похож на карточный домик, то на карточный домик симулированный — идеально уравновешенный во вселенной, свободной от вибраций и сквозняков. Мария к своему удовлетворению убедилась, что архитектура каждого уровня безупречна — до тех пор пока держится уровень, на который тот опирается. Чтобы всё сооружение рассыпалось, требовался сбой в технике реального мира. А такое случалось редко, хотя невозможным не было.

Они просмотрели вторую серию про Копию за работой, потом сделали перерыв на кофе. «Эйнштейн на пляже» ещё играл, гипнотизируя повторениями. Мария не могла расслабиться, взвинченная кофеином и нервной энергией. К её облегчению, всё шло гладко — ни проблем с программным обеспечением, ни операции «Бабочка», ни каких-либо признаков того, что одна из версий Дарэма собирается подстроить ей гадость. Но в то же время было нечто глубоко тревожащее в том, что всё так и будет разворачиваться как по маслу ближайшие шесть часов, а потом вдруг возьмёт и кончится. Тогда у неё будут деньги на Франческу, и это оправдывает всё… Однако абсолютная бесплодность всего, что они делали, каждый раз заново потрясала её в перерывах между приступами беспокойства о всяких нелепостях, вроде того, нельзя ли было ещё улучшить реакцию A. hydrophila на обезвоживание. Дарэм разрешил опубликовать всю работу по «Автоверсуму», так что это по крайней мере не было пустой тратой времени, и можно сколько угодно её совершенствовать, прежде чем представить на суд скептиков. Но, как ни странно, Мария уже представляла собственное сожаление из‑за того, что эти улучшения появятся слишком поздно, чтобы вставить их в «настоящую» планету Ламберт, ту, которую они сейчас сливали в сточную трубу, стоившую многие миллионы долларов.

— Какая жалость, — заметила она, — что ни у кого из прототипов ваших пассажиров нет тел. Заплатив за всё это, они заслужили находиться здесь и смотреть.

Дарэм согласился.

— Некоторые из них могут находиться здесь духовно, я им всем предоставил тот же доступ к видеосимуляциям, какой есть у нас. А их аудиторы получат заверенный лог всего происходящего — подтверждение, что они получили всё, за что заплатили. Но вы правы, это не особое торжество. Вам стоило бы чокнуться рюмками и закусить вместе с остальными икрой.

Мария оскорблённо рассмеялась.

— С остальными? Я не из ваших жертв — лишь сообщница комбинатора, помните? И я здесь не затем, чтобы торжествовать: пришла удостовериться, что ваш двойник не разбудит меня, смухлевав с программным кодом.

Дарэма это позабавило.

— Да зачем ему будить вас так рано? Думаете, он за две минуты успеет исстрадаться от невыносимого одиночества?

— Понятия не имею, на что он способен и почему. В этом и проблема. Он такой же трёхнутый, как вы.

Дарэм не ответил. Марии захотелось взять свои слова обратно. Какой смысл всё время жалить его и насмехаться? Не думает же она, что сможет вернуть его с небес на Землю? Это всё гордыня: она ни секунды не может провести, не напоминая Дарэму, что не соблазнилась его идеями. Пусть она компьютерный наркоман, свихнувшийся фанат искусственной жизни, зато твёрдо стоит на ногах в реальном мире. Да, на неё произвела впечатление развёрнутая им картина биосферы в «Автоверсуме» — пока она думала, что он понимает: всё это никогда не сможет стать чем‑то бо́льшим, чем мысленный эксперимент. И вся работа, которую он провёл, создавая вселенную ТНЦ, оставалась изобретательной и талантливой — сколь бессмысленной она ни была при этом. В некотором роде Марию даже восхищало упорное нежелание Дарэма поддаться здравому смыслу и признать свои видения именно видениями.

Просто ей нестерпимо было думать, что Дарэм может питать хотя бы крошечную надежду убедить её принимать «гипотезу пыли» всерьёз.

В три минуты одиннадцатого деньги кончились — осталось только на то, чтобы оплатить итоговую зачистку. ТНЦ‑автомат отключился между двумя тик‑таками, процессоры и память, в которых размещалась громадная симуляция, освободились для других пользователей; при этом память, как обычно, в целях безопасности была очищена до сплошных нулей. Вся сложнейшая структура растворилась за какие‑то наносекунды.

Ночь превратила окна квартиры в зеркала. В пустующих офисных башнях не виднелось ни огонька; если незаконные жильцы там на чём‑то и готовили себе ужин, то уже давно всё погасили. Мария чувствовала себя отстранённо, плывущей куда‑то во времени; утренняя поездка на север по мосту через гавань при ярком солнечном свете казалась отдалённым воспоминанием, грёзой.

Отдельные составляющие «Эдемского сада» ещё хранились в долговременной памяти. Мария стёрла файл со своим сканированием и тщательно проверила файлы отчётности, чтобы убедиться, что данные не считывались чаще, чем следовало. Числа совпадали; полной гарантии это не давало, но всё же успокаивало.

Дарэм стёр всё остальное.

Записи программы-подглядывателя сохранились, и они посмотрели последнюю короткую сценку с работающей Копией, а потом полностью воспроизвели всю двухминутную запись.

Мария смотрела её с растущим чувством стыда. Отдельные фрагменты почти не задевали, но, если смотреть без перерыва, Копия начинала походить на чокнутого предводителя секты, направляющего набитый замороженными миллиардерами автобус к краю обрыва, наращивая скорость в полной эйфорической уверенности, что машина непременно взлетит, унося их всех в страну по ту сторону заката. Мария отчаянно цеплялась за свои рациональные объяснения: личность Копии обладала ограниченной самостоятельностью, отсюда и её радостный уход.

Когда запись оборвалась посреди очередного эксперимента, Дарэм закрыл глаза и уронил голову. Он беззвучно плакал. Мария отвернулась.

— Простите, — произнёс Дарэм. — Я вас смутил.

Мария вновь обернулась к нему — Дарэм улыбался и даже фыркнул. Ей хотелось обнять его: порыв наполовину сестринский, наполовину сексуальный. Он был бледен и небрит, явно вымотан, но в глазах светилось больше жизни, чем когда-либо, словно осуществление навязчивой идеи настолько освободило его от прошлого, что теперь он смотрел на мир взглядом новорождённого младенца.

— Шампанского? — предложил Дарэм.

Мария постаралась укрепиться сердцем. По‑прежнему нет никаких причин ему доверять. Она сказала:

— Сначала проверю свой баланс в банке: может, мне ещё нечего праздновать.

Дарэм хихикнул, будто сама идея, что он может смошенничать, отдавала нелепицей. Мария, не обращая на него внимания, уселась за терминал. Обещанные шестьсот тысяч долларов лежали на депозите. Некоторое время она созерцала циферки на экране, оглушённая сознанием странной истины, что обозначенный ими простенький набор данных, освящённый наименованием «богатство», способен выйти в живой, небезопасный, подверженный распаду мир… и вернуться безмерно обогащённым, запечатлев всё, что делало Франческу человеком.

— Один бокал, — решилась Мария. — Я на велосипеде.

Бутылку они прикончили. Дарэм мерил шагами квартиру, его гиперактивность усиливалась.

— Двадцать три Копии! Двадцать три жизни! Только представьте, как себя сейчас должен чувствовать мой преемник! Теперь у него есть доказательство: он знает, что был прав. Всё, что есть у меня, — это знание, что я дал ему шанс. Но даже этого слишком много, чтобы просто так вынести. — Он снова заплакал, потом резко остановился. Обернулся и умоляюще посмотрел на Марию. — Я сам сделал это с собой, и всё равно это было безумие, мука. Думаете, я знал, когда начинал дело, сколько оно принесёт боли и непонимания? Думаете, знал, что оно со мной сотворит? Надо было послушаться Элизабет… А впрочем, здесь нет Элизабет. Я не живу. Думаете, я живу?! Если Копия не человек, что же тогда я? Стёртый двадцать три раза?

Мария старалась пропускать всё это мимо себя. Она не могла почувствовать простого сострадания — была слишком испорченной, замаранной, поэтому старалась не чувствовать ничего. Дарэм следовал своей вере настойчиво и планомерно, не боясь зайти так далеко, как она может завести; либо он теперь исцелится, либо будет готов к очередному курсу нанохирургии. Что бы она ни сделала, это не сыграет ни малейшей роли. Мария принялась объяснять себе, что, помогая Дарэму с проектом (но не принимая ни на миг постулаты, на которых тот основан), она, возможно, способствовала его избавлению от иллюзий. Только дело было не в этом. Она всё это делала ради денег. Ради Франчески. И ради себя. Чтобы избавиться от боли из‑за смерти матери. «Как эта женщина смеет даже думать об отказе?» Копии, как и похороны, делаются для тех, кто остался жив.

Дарэм вдруг успокоился. Он сел рядом, встрёпанный и раскаивающийся. Мария не могла решить, отрезвление это или просто переход в новую фазу. Была уже половина третьего ночи, музыка давно смолкла, и в квартире стояла тишина.

— Разболтался я, — признался Дарэм. — Простите.

Два вращающихся кресла, в которых они просидели весь день, были единственной мебелью в комнате, кроме стола. Никакого дивана, чтобы вздремнуть, а пол выглядел жёстким и холодным. Мария подумала, не поехать ли домой: ещё можно успеть на поезд, а велосипед забрать позже.

Она встала, потом, почти не задумываясь, наклонилась и поцеловала Дарэма в лоб.

— Прощайте, — сказала она.

Прежде чем она успела выпрямиться, он поднял руку и коснулся её щеки. Пальцы Дарэма были прохладными. Мария заколебалась, но всё же поцеловала его в губы, потом чуть не отскочила, сердясь на себя. «Я чувствую за собой вину, мне его жаль и хочется как‑то утешить». Потом он нашарил её взгляд своим. Дарэм уже не был пьян. Ей показалось, что он понимает её чувства, весь узел замешательства и стыда и хочет лишь сгладить их остроту.

Они поцеловались ещё раз. Теперь она была уверена.

По пути в спальню они раздевали друг друга. Дарэм сказал:

— Скажи мне, чего ты хочешь. Говори, что тебе нравится. Я уже давно этим не занимался.

— Насколько давно?

— Семь жизней.

Он умело владел языком и был настойчив. Мария чуть не достигла вершины, но раньше, чем это успело случиться, всё рассыпалось на отдельные ощущения, приятные, но бессмысленные и слегка отдающие абсурдом. Она прикрыла глаза и пожелала вернуть утерянное состояние, но это было всё равно, что пытаться заплакать, когда нет причины. Когда она мягко отстранила Дарэма, он не возражал и не извинялся, не стал задавать глупых вопросов; она это оценила.

Они отдохнули, Мария понемногу исследовала его тело. Дарэм, наверное, был самым старшим из мужчин, которых ей приходилось когда-либо видеть голыми, и уж точно старшим, к которому она прикасалась. Пятьдесят лет. Он был… скорее обмякшим, чем дряблым: мускулы не заросли жиром, а словно износились. Почти невозможно было представить, чтобы Аден — двадцатичетырёхлетний и твёрдый, как статуя, поддался когда-нибудь этому процессу. Но и ему это предстояло. А с её собственным телом уже началось.

Мария скользнула ниже и взяла в рот его член, силясь принудить себя не обращать внимания на комическую нелепость этого акта, стараясь опьяниться его запахом, и работала языком и зубами, пока Дарэм не попросил её перестать. Они неуклюже переместили свои тела, оказавшись на боку; он вошёл в неё и тут же кончил. Дарэм вскрикнул, почти взревел, явно от боли, а не изображая удовольствие. Зубы его были стиснуты, он посерел как пепел. Мария обнимала его за плечи, пока он наконец не смог объяснить.

— Спазм левого яичка. Иногда со мной такое… случается. Чувство, будто его расплющивают в тисках, — Дарэм рассмеялся и смахнул слёзы.

Она поцеловала его и провела пальцем вокруг его паха.

— Ужасно. Ещё болит?

— Да. Но ты продолжай.

Позже Мария обнаружила, что уже не хочет к нему прикасаться: пот высох, и кожа Дарэма стала липкой. Когда ей показалось, что он погрузился в полусон, она высвободилась из его объятий и переместилась на край кровати.

Она и сама не знала, что сейчас совершила: всё усложнила, перейдя на новый этап их запутанных отношений, или просто отметила таким образом их конец, распрощалась? Один час кошмарного секса ничего не мог изменить: она по‑прежнему чувствовала вину за то, что взяла деньги, «воспользовалась» его состоянием.

Что она станет делать, если он захочет снова увидеться? Мария не могла вынести перспективу провести ближайшие шесть месяцев, выслушивая фантазии о величественном будущем, предстоящем его рукотворной вселенной. Она даже немного гордилась тем, что ни разу не подбодрила его, ни на миг не притворилась, что принимает его теории. И ей ни разу не встречался ни один номинально здравомыслящий человек, который столь любезно выражал бы ей своё несогласие. Но, учитывая её скептицизм, было бы что‑то нечестное в попытках выковать длительную дружбу с Дарэмом. А уж если когда-нибудь ей удастся рассеять его иллюзии… вероятно, это лишь прибавит ей чувства вины.

Сказывался долгий, тяжёлый день: было трудно думать ясно. Решения подождут до утра.

Свет из кухни падал сквозь дверь на её лицо; Мария негромко окликнула управляющее домашнее устройство, но безрезультатно; пришлось встать и выключить свет вручную. Пробираясь на ощупь обратно в комнату, она услышала, как Дарэм пошевелился. Мария остановилась в дверях, ей вдруг не захотелось приближаться.

— Не знаю, что ты сейчас думаешь, — сказал он, — но я этого не планировал.

Мария рассмеялась. Что он себе вообразил? Будто соблазнил её?

— Я тоже. Всё, что мне было нужно от тебя, — это деньги.

Мгновение Дарэм молчал, но она видела, как блеснули в темноте его глаза и зубы, — кажется, он улыбался.

— Всё правильно, — согласился Дарэм. — А всё, что мне было нужно от тебя, — это душа.

Мария очнулась от сна, в котором она рожала. Акушерка приговаривала: «Тужься! Тужься!» Мария стонала сквозь сжатые зубы, но делала что велено. «Ребёнок» оказался измазанной кровью статуэткой, вырезанной из гладкого твёрдого дерева.

В голове стучало. Комната была погружена в темноту. Часы Мария сняла, но сомневалась, чтобы ей удалось проспать долго, иначе кровать показалась бы незнакомой и пришлось бы вспоминать, где она и почему. Вместо этого ночные события вернулись к ней моментально. Было далеко за полночь, но новый день ещё не наступил.

Отсутствие Дарэма она почувствовала раньше, чем, пошарив по кровати, окончательно в этом убедилась; потом некоторое время неподвижно лежала и слушала. Всё, что услышала, — отдалённый кашель из другой квартиры. Свет нигде не был включен, иначе она увидела бы отблески.

Запах ударил в ноздри, стоило ей выйти из спальни. Кал и рвота — с тошнотворными сладковатыми нотками. Марии представилось, что у Дарэма наступила реакция на тяжёлый день и ночное шампанское, и она чуть не повернулась, чтобы уйти в спальню, открыть там окно и зарыться лицом в подушку.

Дверь ванной была полуоткрыта, но никакие звуки не намекали, что он может быть ещё там — ни единого стона. Глаза начало щипать. Она не могла поверить, что проспала весь шум.

— Пол! — осторожно окликнула Мария. — У вас всё в порядке?

Ответа не было. Если он валяется без сознания в луже рвоты, алкоголь тут ни при чём — Дарэм серьёзно болен. Пищевое отравление? Мария толкнула дверь и включила свет.

Он лежал в нише для душа. Мария поспешно отступила, но детали увиденного продолжали проявляться в сознании ещё долгое время после бегства. Кольца кишечника. Дерьмо пополам с кровью. Походило на то, что Дарэм встал на колени, а потом вдруг расползся в стороны. Поначалу Мария была уверена, что видела нож, красный на белом кафеле, — но потом ей стало казаться, что это могло быть всего лишь пятно Роршаха от случайного потёка крови.

Ноги Марии стали подгибаться. Ей удалось добраться до одного из стульев. Она села, чувствуя лёгкость в голове и пытаясь сохранить сознание: она никогда в жизни не падала в обморок, но некоторое время лишь так ей удавалось не отключиться.

Первым ясным ощущением было изумление от собственной глупости, словно она только что, широко шагая, с открытыми глазами попыталась войти в кирпичную стену. Дарэм верил, что его Копия достигла бессмертия и доказала гипотезу пыли. С завершением проекта цель всей его жизни была достигнута. Чего она ждала от него после этого? Что он продолжит торговать страховыми полисами?

Это Дарэм простонал сквозь стиснутые зубы — вот откуда взялся её сон.

И это Дарэм всё время тужился, завершая проект. Дарэм выглядел так, будто вот‑вот родит.

Мария вызвала «скорую».

— Он распорол себе живот ножом. Рана очень глубокая. Я не смотрела вблизи, но, по‑моему, он мёртв.

Обнаружилось, что с марионеткой-диспетчером аварийных служб она вполне может говорить спокойно, а вот если бы пришлось повторить то же самое живому человеку, наверняка расклеилась бы.

Когда Мария повесила трубку, зубы у неё застучали, и она всё время издавала тревожные звуки, которые ей словно и не принадлежали. Она хотела одеться, пока не приехали «скорая» и полиция, но сил двигаться не было, и сама мысль о беспокойстве из‑за того, что её застанут голой, казалась неимоверно малозначительной. Потом что‑то нарушило её паралич, и Мария, поднявшись на ноги, принялась нетвёрдой походкой бродить по комнате и собирать одежду, разбросанную ими по комнате несколько часов назад.

Полностью одевшись, она неуклюже опустилась в углу гостиной, твердя про себя литанию самооправдания. Она никогда его не поощряла. Она спорила с его безумной верой при любой возможности. Могла бы она его спасти? Как? Уйти из проекта? Это ничего не изменило бы. Попытаться сдать его в психушку? Доктора объявили его здоровым.

Самое худшее, что она сделала, — стояла рядом и позволила ему отключить собственную Копию.

И ведь есть ещё шанс…

Вскочив на ноги, она кинулась к ближайшему терминалу и подключилась к аккаунту проекта в JSN. Однако скан-файл Дарэма исчез, уничтоженный так же тщательно и необратимо, как её собственный. В контрольных записях не было ни малейшего признака, что данные могли сохраниться где‑то ещё. Как и файл Марии, запись Дарэма содержала специальную пометку об исключении из автоматических ежечасных контрольных сохранений, которые делала JSN. Единственное место, где воспроизводились данные, — это внутри конфигурации «Эдемский сад», а все следы данной структуры были уничтожены.

Она сидела за терминалом и проигрывала файл с записью, на которой Копия-Дарэм проводил эксперименты, испытывая законы своей вселенной и радостно торопясь… к чему? К необъяснимой внезапной аннигиляции всего, что он намеревался положить в основу своего существования?

А теперь его труп лежит в ванной. Зарезанный собственной рукой, на своих условиях, павший жертвой собственной безупречной логики.

Мария зарылась лицом в ладони. Ей хотелось верить, что две эти смерти неравнозначны, и что Дарэм всё‑таки прав. Что такое для Копии компьютеры JSN в Токио и Сеуле? Ни один эксперимент, проведённый в ТНЦ‑вселенной, не мог бы доказать или опровергнуть существование этих машин. Для Копии они так же ничего не значат, как смехотворный Безразличный Бог Франчески.

Как они могли уничтожить Копию? Как она может быть мертва?

За дверью квартиры послышались тяжёлые и быстрые шаги, потом в дверь постучали. Мария пошла открывать.

Ей хотелось поверить, но она не могла.

Томас готовился стать свидетелем смерти.

Это Риман из плоти и крови убил Анну, а не Копия, унаследовавшая воспоминания убийцы. И Риман из плоти и крови должен был иметь возможность поразмыслить над этим, прежде чем умрёт. Он должен получить шанс признать свою вину, принять свою смерть. И освободить своего преемника.

Этому не суждено было случиться.

Но даже сейчас ещё не поздно. Виртуальный клон может это сделать для него — если будет верить, что он из плоти и крови. Показать, как поступило бы смертное человеческое «я», если бы оно знало, что умирает.

Томас нашёл подходящий снимок в фотоальбоме — одно из старых изображений, выполненных на бумаге химическим способом, которые он оцифровал и отреставрировал вскоре после начала его смертельной болезни. Рождество 1985 года: его мать с отцом, сестра Карин и он сам собрались перед домом, щурясь от ослепительного сияния зимнего солнца. Карин, робкая и деликатная, умерла от лимфомы на изломе века. Родители перешагнули за девяносто, по всем признакам достигнув бессмертия единственно силой воли, но и они скончались раньше, чем была доведена до совершенства технология сканирования, с презрением отмахнувшись от предложения Томаса насчёт криогенной консервации. «Я не намерен, — грубо заявил отец, — вытворять с собой то, что американские нувориши проделывают с домашними животными». Молодой человек на фотографии не слишком походил на образ, который Томас мог вызвать, закрыв глаза и напрягши память, однако выражение лица, пойманное в момент перехода от затравленного к заносчивому, представлялось верным. Наполовину боялся, что камера обнаружит его секрет, наполовину бросал ей вызов: «А ну попробуй!»

Томас хранил файл своего сканирования, сделанного на смертном одре, вне сети, по копии в банковских хранилищах Женевы и Нью‑Йорка — без умысла, но из смутного представления, что, если его модель получит необратимое повреждение, причём источник проблемы — какой-нибудь ползучий вирус или коварная ошибка в программе, — окажется таков, что все сохранения будут под подозрением, начать жизнь заново, потеряв все воспоминания после 2045 года, лучше, чем ничего.

Собрав необходимые элементы, Томас заранее написал весь сценарий и прогнал его, не глядя на результаты. Потом заморозил клона и отослал его Дарэму в самый последний момент, чтобы не дать себе ни единого шанса отступить или, того хуже, решить, что он провалил первую попытку и попробовать заново.

Теперь он был готов посмотреть, что получилось, удостовериться в свершившемся факте. Засев в библиотеке и заперев бар с напитками, он дал знак терминалу приступать.

Старик, лежавший в постели, выглядел хуже, чем ожидал Томас: с запавшими глазами, желтушной кожей и почти лысый. (Вот и верь после этого в честность «минимальных» изменений, которые он допустил в собственной внешности, чтобы сохранить представительность.) Грудь старика была изрыта шрамами и покрыта сеткой электродов; подобная сетка обтягивала череп. Подвешенная рядом с кроватью капельница с насосом была подключена к игле, воткнутой в правую руку. Грубая модель обезболивающих опиатов истекала в грубую модель кровотока этого клона, в точности как когда‑то изначального Томаса пичкали настоящим наркотиком, от момента сканирования и до его смерти три дня спустя.

Однако сейчас, в электронном воспроизведении, концентрация наркотического средства должна была внезапно и резко понизиться — без какого-либо правдоподобного объяснения, оно было и ни к чему. В углу экрана виднелся график, отображавший ухудшение состояния.

Томас смотрел; его подташнивало от беспокойства и лихорадило от надежды. Наконец перед ним ритуал, который, он всегда верил, способен его исцелить.

Старик пришёл в сознание, не открывая глаз. Зигзаги энцефалограммы Томасу ни о чём не говорили, но мониторившая симуляцию программа отметила это событие надписью. Дальше пошёл текст:

«Обезболивающее так и не подействовало. Хоть что‑нибудь они могут сделать как следует? Невнятная речь. Не может быть, чтобы сканирование закончилось. Я же ещё не Копия. Копия очнётся с ясной головой, сидя в библиотеке, модифицированная, чтобы не чувствовать дезориентации. Так почему я проснулся?»

Старец открыл глаза.

— Стоп! — вскрикнул Томас. Он потел, его тошнило, но он и не подумал убрать ненужные симптомы. Он ведь ждал катарсиса, так? Разве не в этом смысл? Надписи на экране давали лишь грубое представление о том, что испытывал клон. Можно было добиться куда большей ясности, запись включала отслеживание сигналов, проходящих по важнейшим нервным путям. Пожелай Томас — и он сможет прочитать мысли клона.

— Покажи мне, о чём он думает, что испытывает. — Ничего не произошло. Томас сжал кулаки и прошептал: — Запустить.

Библиотека исчезла; теперь он лежал ничком на больничной койке, глядя в потолок, с путающимися мыслями. Опустив глаза, он увидел скопище мониторов рядом и провода на груди. Движения глаз и головы были какие‑то неправильные — осмысленные, но тревожащие рассогласованностью с намерениями. Томас чувствовал страх и дезориентацию, но не знал точно, что здесь его реакция, а что относится к ощущениям клона. Томас в панике затряс головой и вернулся в библиотеку и в собственное тело.

Остановив проигрывание, он заново всё обдумал.

Он может освободиться в любой момент, как только пожелает. Он — лишь наблюдатель. Бояться нечего.

Борясь с ощущением удушья, Томас прикрыл глаза и отдался на милость записи.

Он оглядел комнату нетвёрдым взглядом. Он не Копия — это точно. И это не клиника «Ландау»: как крупный акционер и будущий клиент он слишком часто осматривал её помещения, чтобы ошибиться на этот счёт. Если сканирование почему‑то отложено, он должен был вернуться домой или находиться на пути туда. Если не случилось что‑то, требующее внимания медиков и выходившее за пределы возможностей «Ландау».

Комната была пуста, дверь закрыта. Он хрипло позвал: «Сестра!» Он был слишком слаб, чтобы кричать.

Ответила система управления палаты:

— В настоящий момент свободный персонал отсутствует. Могу ли я чем‑то помочь?

— Ты можешь сказать, где я?

— Вы находитесь в палате 307 «Вальгаллы».

— «Вальгалла»? — Он знал, что вёл дела с этим учреждением, но не мог вспомнить какие.

Управляющая система услужливо подсказала:

— «Вальгалла» — это Корпорация динамики здоровья при американском Франкфуртском хосписе.

От страха он едва не опустошил кишечник, но тот был уже пуст. Томас от сочувствия заёрзал, но не позволил себе отсоединиться. «Вальгалла» была «складом мяса», который он подрядил ухаживать после сканирования за своим коматозным телом, пока оно не отойдёт, — с применением дозволенного законом минимума врачебного ухода, но без героических мер продления жизни.

Он всё‑таки прошёл сканирование, но его подвели.

Ему дали проснуться.

Это было потрясение, однако он быстро смирился. Нет причин для паники. Не больше шести часов — и его вывезут отсюда, сканируют заново, а тот, кто в ответе за его пробуждение, окажется выброшен на улицу ещё быстрее. Он попытался сесть, но голова ещё слишком кружилась от остаточного действия наркотика, что затрудняло координацию движений. Он вновь опустился на подушки, перевёл дух и заставил голос звучать ровно:

— Я хочу говорить с директором.

— К сожалению, это невозможно.

— Тогда со старшим по должности членом персонала, какого сможешь найти.

— В настоящий момент вы не можете говорить ни с одним из членов персонала.

Струйка пота скатилась на глаза. Бессмысленно было орать на машину, угрожая судебными исками. Может, благоразумнее вообще никому не угрожать. В подобном заведении вполне могут ответить тем, что просто его одурманят, снова погрузив в кому.

Что ему нужно, так это дать знать о ситуации кому-нибудь снаружи. Он сказал:

— Я хочу позвонить по телефону. Можешь соединить меня с сетью?

— Я не уполномочен это делать.

— Я могу сообщить тебе номер счёта, зарегистрированного на мой отпечаток голоса, и разрешить тебе оплатить услугу оттуда.

— Я не уполномочен принимать номер вашего счёта.

— Тогда… позвони Рудольфу Дитерлю из «Дитерль, Холлингворт и партнёры», за счёт фирмы.

— Я не уполномочен делать такой звонок.

Он недоверчиво рассмеялся.

— Ты вообще способен физически соединить меня с сетью?

— Я не уполномочен разглашать мои технические характеристики.

Оскорблять машину — значило бы напрасно тратить дыхание. Он поднял голову и осмотрел комнату. Никакой мебели: ни стола, ни тумбочки, ни стула для посетителей. Только мониторы рядом с кроватью, установленные на тележках из нержавеющей стали. И ни терминала, ни вообще какого-либо коммуникационного оборудования — даже слуховой трубки на стене.

Он ощупал иглу, воткнутую в его предплечье пониже локтя. Всё прикрывал бесшовный рукав из плотной резины шириной в несколько сантиметров; казалось, целая вечность ушла на то, чтобы втиснуть под него кончики пальцев, а когда это наконец удалось, то ничуть не помогло. Рукав был слишком тугой, чтобы стащить его одной рукой, и слишком жёсткий, чтобы закатать, как рукав рубашки. «Как они вообще собирались снимать эту дрянь?» Он подёргал за трубку, питавшую иглу и уходившую под рукав; та не поддалась. Другой конец трубки исчезал в насосе с лекарством.

Томас забеспокоился, не вызовет ли подозрений у клона столь неподатливая игла после кафкианской беседы с системой управления? Но, кажется, возможность того, что какое‑то будущее «я» оживит файл сканирования вторично, была слишком хитроумным объяснением, чтобы прийти клону в голову в столь кризисной ситуации.

Придётся нести насос с собой. Это будет помехой, но, раз придётся бродить по зданию, завернувшись в простыню, в поисках терминала, насос вряд ли сделает его ещё подозрительнее.

Он начал стаскивать с груди электроды, как вдруг правую руку пронзил импульс тепла, распространяющий онемение. Насос дважды бибикнул; он обернулся и увидел, что на ящичке механизма загорелся зелёный светодиод, ранее им не замеченный.

Паралич волной разлился от плеча быстрее, чем он успел бы двинуться. «Трубку, что ли, пережать?» Хотел скатиться с кровати, но, если тело и отреагировало, он этого не почувствовал.

Глаза моргнули и закрылись. Он старался сохранить сознание, и это удалось. По сценарию клон должен был получить несколько минут способности мыслить, хотя к реальным фармакологическим свойствам опиатов это отношения не имело.

Его энцефалограмму наверняка фиксирует компьютер. Скоро кто‑то должен заметить, что он просыпался, и понять, что единственным гуманным решением будет оживить его.

Но ведь кто‑то должен был заметить и сам момент пробуждения.

Куда вероятнее, что его просто бросили, оставили умирать.

Томас чувствовал дурноту. Всё это садистическое безумие. Но уже поздно проявлять щепетильность. Всё, чему он сейчас был свидетелем, уже произошло.

Тело онемело, но ум был кристально ясен. Не замутнённый отвлекающими реакциями организма, страх сделался чище и острее, нежели ему когда-либо приходилось испытывать.

Он попытался обратиться к привычным, утешительным истинам. Копия сохранится и проживёт жизнь за него. Это тело всегда было обречено сгинуть, и он давно смирился с этим. Смерть — необратимое разрушение личности, и это не смерть — лишь сбрасывание кожи. Бояться нечего.

Если только он не ошибается насчёт смерти. Не ошибается во всём.

Он лежал, парализованный, в темноте. Хотел заснуть и панически боялся сна. Желал хоть чего-нибудь, что могло бы его отвлечь; страшился потратить зря драгоценные последние минуты, оказаться неподготовленным.

«Неподготовленным»? Что это может значить? К уничтожению незачем готовиться. Он не возносил на смертном одре мольбы к Господу, в которого перестал верить в двенадцатилетнем возрасте. Он не собирался отбрасывать семьдесят лет здравомыслия и свободы ради возвращения к мальчишеской вере. «Если не будете как дети, не войдёте в Царствие Небесное»? Именно этот стих когда‑то помог ему разглядеть нехитрый механизм ловушки, его расшифровка была слишком очевидной даже для ребёнка: «Вся эта ерунда оскорбительна для разума взрослого, но ты всё равно должен проглотить её, не то будешь вечно гореть».

И всё равно он боялся. Крючки впились слишком глубоко.

Ирония ситуации в том, что он наконец образумился и отверг сумасшедшую идею разбудить себя намеренно. «Принять свою смертность! Очистить Копию от чувства вины!» Что за жалкий анекдот получился бы. А теперь тот, кто должен был получить всю пользу от этого дебильного поступка, не узнает, что всё именно так и произошло, но случайно.

Чернота в его черепе словно распахнулась, невидящему взгляду предстал незримый пейзаж. Ощущение, что он находится на кровати в хосписе, одурманенный и ослепший, исчезло; теперь он был затерян на равнине тьмы.

Да и всё равно, что он мог бы сказать Копии? Жалкую правду? «Я умираю в страхе. Я убил Анну без всяких причин, только из эгоизма и трусости, и теперь, вопреки всему, боюсь, что может существовать загробная жизнь. Бог. Страшный суд. Я настолько деградировал, что гадаю, не окажутся ли истиной все мои детские предрассудки, но всё же не настолько, чтобы принять возможность покаяния».

Или какую-нибудь утешительную ложь? «Я умираю с миром, я обрёл прощение, отправил на покой всех своих призраков. И теперь ты волен вести собственную жизнь. Грехи отца да не будут возложены на сына».

Сработало бы это, помогло ли? Какая‑то формула, пустопорожняя, как вудуистские заклинания исповеди, гладкая, как предсмертные слова некой терзаемой души, обретающей голливудское искупление?

Он ощутил, как движется сквозь тьму. Никаких тоннелей, ведущих к свету: вообще ни огонька. Не предсмертные галлюцинации, а видения, навеянные седативными средствами. Смерть предстоит спустя часы или даже дни: к тому времени он наверняка опять превратится в коматозника. Хоть какая‑то крошечная милость.

Он ждал. Никаких откровений, озарений и ослепительных молний внезапной веры. Только чернота, неуверенность и страх.

Томас долгое время сидел перед терминалом без движения, после того как закончилась запись.

Клон был прав: ритуал оказался бессмысленным, ведущим в тупик. Он был убийцей и навсегда им останется; ничто не в силах заставить его увидеть в себе невинное цифровое дитя покойного Томаса Римана, несправедливо отягощённое грузом вины настоящего убийцы. Если только он полностью не изменит самого себя: отредактирует воспоминания, перепишет личность. Вылепит из своего сознания нечто новое.

Иными словами, умрёт.

Вот такой перед ним выбор. Придётся жить с тем, что он собой представляет, во всей полноте, или создать другую личность, которая унаследует от него лишь часть.

Томас невесело рассмеялся и покачал головой.

— Не пройти мне сквозь игольное ушко. Я убил Анну. Убил Анну. Вот кто я.

Потянулся к шраму, определявшему его «я», и погладил, словно талисман.

Он ещё немного посидел, в очередной раз оживив в памяти ту гамбургскую ночь и всплакнув от стыда за то, что совершил.

Потом отпер свой бар с напитками и приступил к превращению себя в уверенного оптимиста. Ритуал оказался бессмысленным, но он хотя бы избавил от иллюзий, что всё могло сложиться иначе.

Немного времени спустя он вспомнил о клоне. Уплывающем в наркотическое забытьё, мучаясь от безжалостно смоделированной экстраполяции болезни, убившей оригинал. А потом вдруг, в миг симулируемой смерти, обретающем новое тело, молодость и здоровье, — и лицо с той фотографии, сделанной на Рождество 1985‑го.

Возрождение на миг. Не более чем формальность. По сценарию, омоложенный убийца должен быть заморожен, даже не просыпаясь.

А что потом?

Томас зашёл слишком далеко, чтобы переживать ещё и из‑за этого. Он сделал то, что сделал, во имя ритуала. Он передал клона в руки Дарэма, чтобы даровать ему, подобно существу из плоти и крови, которым он себя полагал, отдалённый шанс на иную жизнь в непознаваемом мире по ту сторону смерти.

И если всё это было ошибкой, теперь уже нет способа её исправить.